След на двоих

— Эндрю, нам просто необходимо сегодня поехать в Колумбию и отгулять конец сессии! — Голос кузена, раскатистый и полный непритворного энтузиазма, оглушительно прозвучал в замкнутом пространстве машины, грубо вырывая блондина из задумчивости. Эндрю поморщился, встретившись в зеркале заднего вида с собственным раздраженным взглядом. Было забавно: даже когда в салоне их было всего двое, Ники упорно занимал место сзади, словно сейчас бы пришел второй близнец — Аарон и занял бы место рядом. — Нет, — ответил Эндрю, и его голос прозвучал приглушенно. Такая сухость в его тоне была столь же привычна, как восход солнца утром. — Поедем завтра. Передай Аарону и скажи, что если Кевин тоже едет, я не прощу ему ни секунды опоздания. — Легкая усмешка тронула его губы, и Миньярд вновь устремил внимание на дорогу, плавно направляя машину к их дому. Их поджидал тихий, утопающий в зелени дворик. Эндрю первым вышел из авто и, не оборачиваясь, уверенным шагом направился к подъезду. Распахнувшаяся железная дверь выпустила наружу волну желанной прохлады. В парадной было сумрачно и свежо — одно-единственное пыльное окно едва справлялось с задачей освещения первого этажа. Но для Эндрю это не стало помехой. Лишь на мгновение он задержался, дав глазам привыкнуть к мягкому полумраку, и затем легко поднялся по лестнице на третий этаж. Квартира встретила его той же спасающей прохладой, даря чувство долгожданного уединения и покоя. Направляясь вглубь прихожей к своей комнате, он уловил за спиной легкие шаги Ники. Кузен следовал за ним по пятам, лишь в последний момент свернув в коридоре в одну из дверей и растворившись в своем пространстве. До записи оставалось еще два часа — время для небольшой передышки. Достав из черной сумки пачку конспектов, Эндрю аккуратно сложил их в выдвижной ящик стола, к таким же, уже слегка помятыми и желтоватыми от времени тетрадям. Больше не понадобятся. Два месяца так называемой «свободы». В его понимании эта «свобода» означала лишь смену вида деятельности: работу, вылазки в Колумбию и редкие, долгие прогулки. Эндрю нравилось лето и всей душой ненавидел холод. Когда солнце ослепляет тебя и согревает кожу, можно позволить себе легкие майки, не сковывающие движения. Но стоило только середине осени опуститься на город холодом, как каждое утро начиналось с немого противостояния — он с недовольством разглядывал груду теплой одежды, среди которой водолазки занимали почетное место личных врагов. Разложив остальные вещи и окончательно опустошив сумку, блондин отправил ее на подоконник, где она бесформенно сползла на бок. Покидая спальню, он не стал прощаться с Ники. Вместо этого Эндрю решил дойти до работы пешком — неспешная прогулка казалась идеальным способом незаметно растянуть и прогнать время ожидания. Выйдя из прохладной свежести подъезда, уборщица явно недавно трудилась в их доме, Эндрю снова погрузился в объятия летнего солнца. Золотистые лучи мягко коснулись его фарфоровой кожи, сплошь покрытой замысловатым переплетением татуировок, будто пытаясь согреть под ней что-то вечно холодное. Он машинально потянулся к пачке в кармане, извлек одну сигарету и, прикурив, сделал первую глубокую затяжку. Едкий дым с горьковатым привкусом никотина задержался в лёгких на миг, а затем выплыл в тихий воздух двора ленивым, пепельным облаком. Покидая островок тишины, он шагнул в гулкую пучину города. Рев машин, разрозненные обрывки разговоров, далекие гудки — всё это сливалось в сплошной, навязчивый шум. Но даже этот хаос казался тише, чем нескончаемый поток мыслей в его собственной голове. Одна, особенно назойливая, мысль кружила в сознании, словно заезженная пластинка, преследуя его, казалось, всю жизнь: кто и, что важнее, зачем даровал людям сверхспособности? Учёные лишь недавно вытащили этот феномен из тени мифов на свет, и это открытие ввергло и без того нестабильный мир в состояние перманентного хаоса. Оказалось, что были люди, и даже целые семьи, столетиями знавшие о своей силе и тщательно её скрывавшие. Они могли бы скрываться и дальше. Согласно последним данным, почти половина населения, около 40%, была одарена каким-либо даром. Силы никогда не повторялись в точности, но всегда сохраняли некий неуловимый отпечаток, связывающий их с силами предшественников. Чаще всего это были классические стихии: огонь, земля, вода, ветер. Но встречались и исключения, заставлявшие учёных ломать головы, — телекинез, полёт, материализация. Создавалось впечатление, что и сами исследователи не знали всех возможных вариаций этой новой, странной эволюции. Эндрю причислял себя к материализаторам. Первый раз это случилось в далёком детстве: нарисованная им еще неумелой рукой бабочка вдруг отделилась от листа, шевельнула кривыми, акварельными, крыльями и взлетела. Она была несовершенна — с красноватым тельцем и асимметричным узором, но жила. Целых пять минут она порхала по комнате, прежде чем раствориться, едва коснувшись усиками-рецепторами лепестка цветка на подоконнике. С тех пор его дар рос и менялся, открываясь с новой стороны почти каждый год, а иногда и день. Выяснилось, что оживший рисунок мог существовать бесконечно долго или же исчезнуть в ту же секунду, едва обретя форму. Миньярд до сих пор не нашёл точного объяснения этому парадоксу. Согласно одной из его собственных теорий, каждая материализованная форма несёт в себе сокрытую цель и, выполнив её, покидает этот мир, как та первая бабочка. К сожалению, понять природу этой цели или научиться ею управлять ему не удавалось. Он был прирождённым художником. Кисти, карандаши, стилусы — всё тянулось к его пальцам, и под их прикосновением за считанные минуты на свет рождался новый эскиз, полный жизни даже в статике. Это и привело его в тату-салон. Парадоксально, что параллельно он погружался в совсем иную вселенную, сухую, строгую, лишённую полёта фантазии. Парень учился на юридическом, усердно штудируя кодексы и погружаясь в хитросплетения прецедентов, как будто пытался найти в холодной логике законов ответ на те вопросы, которые ставил перед ним его собственный, не подчиняющийся никаким законам, дар. Погруженный в пучину собственных размышлений, он и не заметил, как преодолел маршрут длиной в добрые сорок минут. Его тело, давно привыкшее действовать отдельно от разума, совершало всё на автомате, казалось, только так Эндрю порой и выживал, полностью отключая мысли и эмоции, позволяя себе ненадолго стать пустым сосудом и просто выдохнуть. Вестибюль тату-салона встретил его знакомой свежестью цветов и мягким светом. За стойкой ресепшена сидела Рене, и её лицо озарилось искренней, солнечной улыбкой при его виде. — Привет, Эндрю. Поздравляю с окончанием сессии. Как там наш Никки? Передай, пусть забегает. Скоро Дэн и Элисон вернутся, у тебя появится чуть больше свободы, а у них — свежая порция сплетен от твоего кузена. Светловолосая девушка с фиолетовыми прядями не обладала никаким сверхъестественным даром, но её истинным талантом было умение располагать к себе людей. Рене была ангелом во всех смыслах этого слова, с добрым сердцем и терпеливой улыбкой. — Всё в порядке, передам, — кивнул Эндрю, бросая беглый взгляд на экран телефона. 15:00. До клиента оставалось полчаса. — Веснински придёт, сразу направь его ко мне. Фраза прозвучала как точка, завершившая разговор. Блондин направился в свой кабинет, оставляя за собой шлейф жары с улицы. Его личное пространство встретило хозяина ленивой, накопленной за день духотой. Распахнув окна настежь, Эндрю впустил внутрь поток свежего воздуха, который тут же смешался с гулом города, поднимающимся из-под самых стен здания. Достав из стерильных ящиков краски, иглы и перчатки, он методично разложил всё необходимое, а затем опустился на стул у кушетки, позволяя себе последние минуты тишины перед погружением в работу. *** Стеклянные двери салона плавно распахнулись, впуская внутрь яркую вспышку цвета. Рыжие волосы вошедшего парня горели, как отполированная медь, создавая живой, динамичный контраст со сдержанным, минималистичным интерьером вестибюля. — Добрый день. Натаниэль Веснински, на 15:30, — его голос был приятным, а улыбка открытой и лёгкой, будто освещающей всё вокруг. Загорелое лицо и ярко-голубые глаза, казалось, ловили и преломляли дневной свет. — Да, конечно, вас ожидают. Проходите, пожалуйста, — Рене слегка привстала, изящным жестом указывая направление. Её взгляд на мгновение задержался за спиной клиента. — А эти…мужчины? Натаниэль обернулся не сразу, как будто ему потребовалась секунда, чтобы осознать вопрос. Его взгляд столкнулся с двумя массивными фигурами, замершими в дверном проёме. Приветливое выражение с его лица испарилось в мгновение ока. Спокойные до этого голубые глаза вспыхнули холодным, опасным блеском, сулящим всё что угодно, кроме добрых намерений. — Я, кажется, предельно ясно дал понять, что иду один, — его голос опустился до низкого, почти интимного регистра, где каждая гласная была отточенной сталью, а согласные — предупреждающим шёпотом. При этом губы его растянулись в широкой, почти безумной улыбке. — Что именно в моих словах было вам непонятно? На выход. Мужчины, каждый из которых, казалось, вдвое превосходил юношу габаритами, не проронили ни слова. Они лишь синхронно склонили головы в почтительном, смиренном поклоне и, развернувшись, бесшумно покинули салон. После них в воздухе повис едва уловимый, но знакомый шлейф — смесь оружейной пыли, пороха и уличной грязи. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив в вестибюле внезапную, звенящую тишину.