Отбойное течение

27 минут до ошибки Было очень, совсем не по-осеннему светло. Несмотря на то сколько дней уже (семнадцать. прошло семнадцать дней. ты живёшь на семнадцать дней больше, чем должен. сколько можно тянуть?) прошло после того, что случилось, Юджи всё равно было странно видеть солнечный свет после той почти бесконечной ночи. Тогда ему казалось, что она не закончится никогда. Возможно, она так и не закончилась: он ещё много раз просыпался в крови, поту и слезах, с бешено колотящимся сердцем, а память услужливо дорисовывала недостающие декорации. Его разум, переполненный мерзкими деталями, крутился на месте, как огромный чёрный муравьеворот. Юджи видел такой в детстве в лесу. Долго наблюдал за ним, словно зачарованный. «Они просто не могу перестать, — ответил дед, когда он рассказал ему об увиденном. — Они идут по феромоновому следу и, если он накладывается сам на себя, начинают бегать по кругу, пока не умрут от истощения». Тогда он подумал, что, наверное, ему стоило передавить всех муравьёв из милосердия — они уже были мертвы, просто не знали об этом. Он вернулся на то место на следующий день, но нашёл только их жалкие чёрные трупики и расплакался из-за того, что не убил их раньше. Юджи посмотрел вниз. Если бы сейчас по улице шли люди, они были бы не больше муравьёв — но ему не нужно было убивать их. Он уже убил достаточно. ПРОСТО СДЕЛАЙ ЭТО. Тот плакат напротив кровати, на которой он неделю метался в лихорадке, царапая себе лицо в бреду. Зернистая беговая дорожка в закатных лучах, белые кроссовки на ногах бегуна крупным планом и этот мотивирующий слоган: ПРОСТО СДЕЛАЙ ЭТО. Уволься с нелюбимой работы, найди дело по душе. Позвони матери, встреться с друзьями. Встань из-за компьютера и выйди на пробежку. Найди в себе силы заговорить с девушкой, которая тебе нравится. Не гадай лениво, как сделать мир лучше, а ПРОСТО СДЕЛАЙ ЭТО. СДЕЛАЙ ЭТО. ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО НУЖНО СДЕЛАТЬ, ПОЭТОМУ ПРОСТО СДЕЛАЙ ЭТО. Поднимись на крышу и шагни в пустоту. Так будет лучше для всех. ПРОСТО СДЕЛАЙ ЭТО. Сукуна молчал впервые за много дней, и Юджи было совершенно плевать почему. Он подумал о Фушигуро — жив ли он? где он теперь? пожалел ли он о том, что спас его тогда, в самом начале их знакомства? — о Кугисаки — о влажной, тёплой темноте в её глазнице и том, как она упала, так далеко и так близко одновременно — о Годжо — смогут ли его друзья освободить его? он верил в них, у них точно получится, потому что иначе он не имел права убивать себя — о Нанамине — о том, как его распираемая давлением кожа натянулась туго, как на барабане, прежде чем лопнуть, выпуская наружу мокрое красное мясо — о Тодо, о других ребятах, о всех тех, кто умер из-за того, что он не умер сам, и– ПРОСТО СДЕЛАЙ ЭТО. Давным-давно один знакомый рассказал ему, как ходил топить ненужных котят в деревне. Нёс их к реке в мусорном мешке, в котором заранее прожёг отверстия — сказал, что хотел, чтобы они успели надышаться перед смертью. Юджи тогда подумал об этом, но теперь убедился окончательно: надышаться перед смертью было невозможно. Осеннее солнце приятно грело ему лицо, и это было хорошо. Ветер перебирал ему волосы, и это тоже было хорошо. У него почти ничего не болело, часа три назад он с трудом затолкал в себя протеиновый батончик, и это тоже было– ПРОСТО СДЕЛАЙ ЭТО. Юджи вдохнул полной грудью, и воздух был почти тошнотворно сладок. Ощутил каждую мышцу, каждое сухожилие, каждый хрящ в своём теле, такие тёплые и полные крови, жизни и воли к ней. Подумал о том, было ли вообще что-то по другую сторону, и закрыл глаза. Наверное, ничего там не было, лишь пустота и темнота — не та, что он видел сейчас, не умозрительный серый изнанки его век, окрашенный в рыжеватый солнечным светом, проходящим сквозь капилляры, а настоящая, подлинная темнота. Этот vantablack, образованный нанотрубками, в которых фотоны терялись и превращались в тепло, как дети в густом лесу, разлагаемые на составляющие бактериями и грибами? Интересно, он успеет почувствовать хоть что-то кроме всепоглощающего ужаса от свободного падения? Сможет не пытаться защититься проклятой энергией, пересилить инстинкт самосохранения? Это не было в новинку, но… Юджи тряхнул головой. Наверное, это было трусостью: вот так гонять в голове эти мысли и вопросы по сотому разу. Он так долго трепал их, пялясь в белые кроссовки и ПРОСТО СДЕЛАЙ ЭТО на плакате, что они стали мягкими, как старая одежда, и истрепались по краям. Бутылочные осколки, прежде резавшие ему руки, теперь сточились и затупились, превратившись в пыльно-зелёные кругляшки. Он открыл глаза и– — Отойди от края, пожалуйста. Блять. Он успел вернуться. Он не должен был успеть вернуться — сколько он простоял здесь, пытаясь окончательно решиться? Юджи почувствовал, как лицо растягивает улыбка. — Да я просто любуюсь видом, — сказал он, и собственный голос показался ему чужим. Вид действительно был ничего, если не обращать внимания на– Наслаждайся видом, засранец. –то, что осталось от зданий, торчащих из разбитого и оплавленного асфальта, как сломанные кости — а ведь от тех людей не осталось даже костей, их нашинковало в мелкую горькую пыль, и– ПРОСТО СДЕЛАЙ ЭТО. — Тогда отойди от края, Юджи. Чосо. Бедный, добрый Чосо. Синяки под его глазами были ещё более глубокого фиолетового цвета, чем в холодном свете метро в их первую встречу, но Юджи уже ничего не чувствовал по этому поводу. Какой смысл был думать о надорванной кутикуле на отрубленной руке? Лёгкий насморк на фоне радиационного отравления — кожи, слезающей слоями, как упаковочный полиэтилен, и кровавой рвоты — но он всё равно добавлял что-то бесконечно малое к бесконечному большому списку сожалений. — Нет. Он не хотел, чтобы Чосо это видел. Возможно, обнаружить оставшееся от него мокрое пятно на тротуаре было бы немного легче, чем видеть непосредственно сам фазовый переход. Из живого тела в кровавую лужицу — ибо прах ты и в прах возвратишься, или как там было. Та порция спермы могла бы пропитать собой бумажную салфетку или мирно разложиться на составляющие в завязанном презервативе, но она породила его, и теперь нужно было это исправить. — Прости, но это необходимо. Он выдохнул и шагнул в пусто—просто сделал шаг в пусто—ПРОСТО СДЕЛАЙ ЭТО—то—только это может помочь, как ты не понимаешь—только так можно всё исправить и—И чего ты этим добился, пацан? Тебе даже вдоль вены их резать бесполезно, идиот, всё равно не сдохнешь—просто сделал шаг в пустоту и– Вот только его тело осталось на месте. Его тело осталось на месте. Его сонный паралич сел ему на грудь, тяжёлый и улыбающийся, и у него было его лицо, отражённое и чужое вокруг издевательского оскала. Юджи приказал своему телу сделать шаг, но оно осталось на месте. Мышцы болезненно сократились, но проигнорировали приказ, словно он только что пробежал марафон и потерял над ними власть. Где-то глубоко внутри раздался знакомый мерзкий гогот, и его затошнило от поднимающейся паники. А потом сильная рука схватила его за шиворот и дёрнула назад, и его бёдра взорвались резкой, неожиданной болью — Юджи словно сквозь сон ощутил, как кровь покидает разорванные ткани, слишком горячая и чужая, и до него дошло, что случилось, но было уже слишком поздно. 33 дня до ошибки — Как бы вы хотели умереть? — спросила Кугисаки, лопнув пузырь жвачки. Повисло секундное молчание. Юджи посмотрел на Фушигуро, но тот, казалось, совершенно не удивился резкой смене темы и только пожал плечами. Они обсуждали планы на выходные, перебрали все варианты досуга и так ничего и не решили — и это навело Кугисаки на мысли о бессмысленности и конечности бытия? — Как можно позже, — осторожно ответил Юджи, стараясь не думать слишком сильно. Фруктовый лёд в его руке почти растаял, и липкий сироп капнул ему на брюки. Сука. Опять стирать. — Херня, а не ответ, — отмахнулась Кугисаки. — Все умирают, а наше ремесло предполагает повышенный риск безвременной кончины. Смерть неизбежна — неужели у вас нет пожеланий к тому, какой она должна быть? Мы столько раз были на волосок от смерти, и наверняка в голове проносилось что-то вроде «я не могу так умереть». А значит, у нас есть примерное представление о том, как мы хотим умереть, пусть и определённое от противного. Ты, Итадори, вообще уже успел один раз умереть — как тебе опыт? Как будто весь ужас на свете на мгновение влился в твоё тело и окатил ледяной водой изнутри. Как будто кто-то выдернул шнур из розетки. Как будто… — Ноль из десяти, — с натянутой улыбкой ответил он. — Крайне не рекомендую. Хорошо, что обычно это единоразовый опыт. Кугисаки фыркнула и переключилась на Фушигуро, с нетерпеливым ожиданием сверля его взглядом, но тот явно не собирался отвечать. Где-то вдалеке верещали на площадке дети, за углом лаяла собака. Солнце клонилось к закату, крася окна на зданиях в желтовато-рыжий. Юджи засунул остатки мороженого в рот и поморщился, когда от холода ожидаемо свело зубы. Он прекрасно знал, как хотел умереть: неважно, в своей постели или в бою — главное было умереть, зная, что он сделал всё что мог. Не иметь сожалений. Знать, что от его смерти никому не станет хуже; что никто не умрёт, потому что он чего-то не сделал или– Худые ноги в чёрных туфлях, исполосованные шрамами бёдра. Как её звали? Как она выглядела? –или потому что он что-то сделал. Да, было бы здорово так умереть. Почему-то ему казалось, что Кугисаки над ним посмеётся, поэтому он не хотел говорить. Тогда ему даже в голову не пришло спросить, как бы хотела умереть она. — Я хочу в парк аттракционов, — сказал Юджи, глядя в небо. — Я очень давно там не был. Они так и не сходили в парк аттракционов. Задания шли одно за другим почти подряд, и они каждый раз переносили поездку на следующие выходные, а потом случилось то, что случилось, и он так и не узнал, как хотела умереть Кугисаки. 16 дней до ошибки Они ехали в парк аттракционов. Юджи не спрашивал себя почему, как или откуда — никакой предыстории, они просто ехали в парк аттракционов, потому что сегодня был такой замечательный день. Кугисаки была в восторге от этой идеи и не собиралась принимать никаких возражений, поэтому они с Фушигуро послушно шли за ней к станции метро, щурясь от яркого солнца и о чём-то переговариваясь. Улица была совершенно пуста, но почему-то это не казалось странным — солнце бликовало в глазах Кугисаки, когда она обернулась, чтобы поторопить их, и Юджи почувствовал, как по лицу расползается улыбка. Он был счастлив. Он почему-то был очень счастлив видеть Кугисаки— настолько, что у него были чуть влажные глаза. Почему он был так счастлив видеть Нобару? Неважно. Она жива, и это главное. Почему это главное? Разве она может быть не жива? Неважно. Неважно. Когда они уже подошли к станции, Фушигуро сказал что-то забавное, и Юджи рассмеялся громко и легко. Это казалось правильным, это было на самом деле — нет, не совсем. Что-то было не так. — Где Годжо-сенсей? — спросил он. — Разве он не собирался пойти с нами? Юджи не знал, откуда знает это. Они не говорили об этом. Почему они ехали в парк аттракционов? Неважно. Неважно. Чёрный провал спуска на станцию метро зиял за спиной Кугисаки. Она больше не улыбалась, только смотрела на него с укором, и по спине Юджи пополз липкий холод. Что-то было не так. — Ты что, забыл? — сказал Фушигуро. — Он ждёт нас в метро. Юджи перевёл взгляд на лестницу. Она шла глубоко под землю, и её конец терялся в кромешной темноте. Он не знал, что там, но он не хотел туда идти. Не просто не хотел, как не хотел есть завтрак утром — нет, он ужасно боялся идти туда. Им нельзя туда, там случится что-то плохое. Там уже случилось что-то плохое. Дальше ты сам. Он сделал шаг назад и– Нет, враньё. Он не сделал шаг назад; он не мог сделать шаг назад. Он не мог сдвинуться с места. Темнота в конце лестницы гипнотизировала, расползаясь дальше, как живая. Туда нельзя. Там что-то плохое, нам не стоит туда идти. Никому не стоит туда идти– — Ты что, темноты боишься? — фыркнула Кугисаки. — Пойдём, Годжо-сенсей уже ждёт нас. –но Годжо-сенсей уже там. Он уже там. Кугисаки протянула ему руку, но Юджи не мог взять её. Не мог пошевелить и пальцем. Даже глазные мышцы парализовало: он не мог сфокусировать взгляд на её руке и её лице, потому что темнота держала фокус на себе. Держала и ползла ближе, уже подбираясь к ногам Кугисаки, но та не видела её. Она стояла, уперев руку в бок, и всё ещё укоризненно смотрела на него, и Юджи пытался крикнуть ей, чтобы она бежала прочь, но не мог. Напрягал все силы, чтобы сделать хоть что-то — хотя бы сфокусировать взгляд, хотя бы моргнуть — но он просто не мог, и– Раздался щелчок, и темнота бросилось на него, как дикое животное, и всё вокруг утонуло в ней, вязкой и непроглядной. Юджи малодушно ждал боли, но её не было. Ничего не было. Только темнота и безумный страх, от которого стыла кровь. Его тошнило. — Ты зачем глаза закрыл? Голос Кугисаки был едва различим, как будто ему заложило уши. Юджи не хотел открывать глаза, но что-то сильнее него раздвинуло ему веки — и он увидел пятно серого от предрассветного зарева потолка. Он был в комнате, которую не узнавал. Он всё ещё не мог пошевелиться, будто вмурованный в кровать, на которой лежал. Над ним стоял человек, и Юджи не узнавал его лица. Не узнавал. Не узнавал, потому что до этого видел его лишь отражённым: это было его лицо. У этого человека было его лицо, искажённое оскалом, который Юджи никогда не видел в зеркале. Сукуна. — Всё ещё ничего не можешь, да? Это было не взаправду. Это точно был сон, потому что комната плыла перед глазами, словно реальность перетекала из одного сосуда в другой, более подходящий. Более знакомый. Это был не сон, это было воспоминание — его память разматывалась перед ним, как киноплёнка; затягивалась туже вокруг шеи, впиваясь в кожу острыми краями, и Юджи было нечем дышать. Он уже не был в кровати. Он стоял на улице, и вокруг него было множество людей. Он знал, что так не должно было быть. Последним, что Юджи точно помнил, было то, как он истекал кровью на полу общественного туалета, потому что недооценил того парня с чёрной полосой поперёк лица, пробившего ему печень и разорвавшего несколько артерий. Он должен был умереть тогда, но не умер. Он не умер, и поэтому теперь вот-вот должно было случиться что-то чудовищное. Спазм диафрагмы задержал его дыхание сам по себе, и внезапно в нём вдруг не осталось ничего: ни крови, ни мышц, ни внутренних органов — только чистый, ничем незамутнённый ужас. Влажный ком сердца тахикардично бился, рикошетя о рёбра, и к горлу подступила тошнота. Его бы затрясло, если бы его тело слушалось — но оно не слушалось. Его тело слушалось Сукуну, а сам он мог только смотреть на город перед ним его глазами. Город перед ним. Здания, люди перед ним. Сейчас их—его лицо улыбнулось, его руки сложили печать—не станет. — Расширение территории… Нет. Нет. Пожалуйста, нет. — …Демоническая гробница! Он знал это чувство — то, как сопротивление разрезаемой плоти вжимало рукоять клинка в стиснутые пальцы, пытаясь вырвать его из рук. Раньше оно радовало его — оно означало, что ему удалось ранить очередное проклятье; что скоро оно истечёт кровью и больше никому не сможет навредить. Сейчас Юджи не чувствовал ничего подобного: техника Сукуны резало бетонные плиты и металлические опоры, как податливое масло. Тела людей не ощущались вовсе — волоски, разрубленные в воздухе. Нашинкованные в пыль, забивающую лёгкие вместо воздуха. Последнее нет всё ещё пульсировало в его мозгу, и он– Действительно нет. Ничего нет. Камня на камне не осталось. Наслаждайся видом, засранец. –попытался поднять руку и– — Перестань. –увидел пятно серого от предрассветного зарева потолка. Он был в комнате, которую не узнавал. Он всё ещё не мог пошевелиться, будто вмурованный в кровать, на которой лежал. Он уже видел это, он уже был здесь; вот только теперь ему на куски рвало не только душу, но и тело тоже, потому что– То, что должно было стать лишь удивлённым выдохом, вырвалось из него полузадушенным стоном, скребущим по пересохшему горлу наждачкой. Голова раскалывалась и гудела, горячая и тяжёлая, как раскаленный свинец, и Юджи попытался двинуться, инстинктивно перевернуться набок и свернуться в позу эмбриона, потому что его едва работающему мозгу казалось, что это поможет. Он почувствовал, как мышцы начали напрягаться, но потом тут же расслабились снова, и его тело упрямо осталось лежать на спине, как мешок ноющих костей. Только очередная волна боли растеклась по нервам, идя рябью по беспорядочно дрожащим мышцам. От ужаса перехватило дыхание. Это всё ещё был сон или его в самом деле парализовало? Нет, невозможно: во сне не могло быть так больно, а для паралича он слишком много чувствовал — хотя господи, лучше бы не чувствовал, потому что боль была просто невыносима, будто в каждый миллиметр его тела вогнали по раскалённой игле, которую теперь раз в несколько секунд прокручивали и вгоняли глубже. Ему было жарко и холодно одновременно; липкая плёнка пота стягивала кожу, как подсохший клей, в горле стоял привкус ржавчины. У него был жар? От накрывшей паники сердце начало биться ещё сильнее, срываясь в тахикардию, и Юджи попытался рвануться ещё раз — хотя бы немного, просто убедиться, что он– — Перестань, пожалуйста. Глазные мышцы слушались его с трудом, не в силах сфокусировать взгляд на нависшем над ним лице. Светлое пятно кожи, тёмное пятно волос над ним. Фуши– — Ты бредил от лихорадки и метался, поэтому мне пришлось обездвижить тебя, чтобы твои раны не открылись снова. Пожалуйста, не сопротивляйся. Я не причиню тебе вреда. Не Фушигуро. Другой голос. Юджи не помнил его; только сейчас заметил сильный запах крови, пота и гноя, висящий в густом и спёртом воздухе. Так пахло в травмпунктах по ночам, когда туда привозили пьяных бездомных с их влажными гангренами и грязными телами. Он был в больнице? Нет, для больницы тут было слишком темно. Где я? Кто ты? Что произошло? — Юджи пошевелил потрескавшимися саднящими губами, пытаясь угадать формы знакомых слов. Миллион вопросов крутились на его пересохшем языке, увязая в горькой вязкой слюне, но в следующую секунду холодная рука приподняла его голову под затылок, как младенцу, и Юджи с ужасом почувствовал, как его дрожащая нижняя челюсть замерла на мгновение, а потом послушно опустилась вниз. Пластиковое горлышко бутылки уткнулось ему в зубы, и его рот тут же наполнился чем-то холодным и мокрым. — Это просто вода. Пожалуйста, глотай. Ты потерял много жидкости. Он послушно глотал, но вода с трудом проходила во всё ещё пережатое ужасом горло, больше стекая по его подбородку и шее, и от её ледяных капель Юджи начало трясти сильнее. Каждый глоток давался ему с трудом, и в конце концов вода попала не в то горло, разбивая его задушенным кашлем, от которого гудело в ушах. Он не понимал, что происходит и почему ему так плохо. Ему казалось, что он открыл глаза после очень долгого и душного кошмара, который заместил реальность в его голове, и всё ещё не проснулся до конца. Где Кугисаки и Фушигуро? Они шли вместе в парк аттракционов, а теперь их нет. Они хотели спуститься в метро к Годжо-сенсею, и всё исчезло. Человек убрал бутылку, но всё ещё придерживал его голову своей ледяной рукой. На секунду взгляд милостиво сфокусировался на его лице, и Юджи увидел, что почти вся его нижняя половина покрыта бурыми разводами. Увидел чёрную полосу, идущую поперек его носа и щёк, и она показалась ему смутно знакомой. Он попытался заставить язык двигаться, чтобы– — Всё действительно произошло. Годжо Сатору запечатан, многие твои товарищи погибли. Юджи слышал его слова, но не понимал их. О чём он говорил? Они просто шли в парк аттракционов, а Годжо-сенсей ждал их в метро. Они так и не спустились к нему, потому что– — Ты был ранен и потерял много крови, к тому же некоторые твои раны заражены. Сейчас я вколю тебе обезболивающее, и ты снова заснёшь. –потому что Юджи недооценил того парня с чёрной полосой поперёк лица, пробившего ему печень и разорвавшего несколько артерий, и умирал от потери крови на полу общественного туалета. Они так и не спустились в метро к Годжо-сенсею, потому что Юджи умер. Или нет? Или он должен был умереть, но не умер, и потом случилось что-то очень Наслаждайся видом, засранец. очень плохое? Мысли ворочались в мозгу, вязкие и горячие, как расплавленные горные породы, и от них голова начала болеть ещё сильнее. Какая глупость — как он мог заснуть, если не был уверен, что не спит сейчас? Глупость. Глупость. Его непослушный язык всё-таки вытолкнул смазанное «кто ты?» наружу, и человек осторожно опустил его голову обратно на подушку, насквозь мокрую от пота. Мир вокруг снова начал расплываться и менять форму, и темнота поползла в него с периферии зрения, пожирая светлое пятно серого от предрассветного зарева потолка. — Я твой старший брат, — ответил ему человек с чёрной полосой поперёк лица, пробивший ему печень и разорвавший несколько артерий, и Юджи понял, что это сон: в реальности у него нет ни братьев, ни сестёр. Это хорошо. Ему больше нравился тот вариант, в котором они с Фушигуро и Кугисаки шли в парк аттракционов. Он хотел бы проснуться в нём под смех Кугисаки, снимающей на телефон то, как он пускает слюни во сне, прислонившись к поручню в автобусе. Итадори. Скажи всем, что всё было– Он хотел бы. Он хотел бы. –не так уж и плохо. Было хорошо. Было замечательно. Неужели так всё и закончилось? Лоскутное проклятье истерически хохотало где-то совсем рядом, но Юджи не слышал его. Юджи смотрел во влажную красноватую темноту пустой глазницы Кугисаки, и мокрое мясо в ней смотрело на него в ответ. Юджи знал, что она не выжила, но всё равно закрыл глаза. Когда он открыл их снова, они ехали в парк аттракционов, и солнце бликовало в глазах Кугисаки, когда она обернулась, чтобы поторопить их. Юджи почувствовал, как по лицу расползается улыбка, а потом– Всё ещё ничего не можешь, да? –его руки сложились в печать, и тело Кугисаки упало к его ногам, разрубленное пополам. 61 день до ошибки Он видел только нижнюю половину. Бесстрастной, холодной части его сознания было немного интересно, стали бы его кошмары лучше или хуже, если бы он увидел верхнюю. Если бы он знал лицо этой девушки. Фушигуро часто говорил, что ему нужно сражаться более аккуратно, но Юджи только отмахивался. Сопутствующий ущерб всё равно оплачивался из чужого кармана, а отвлекаться на осторожность в пылу битвы было чревато. Он случайно ощутил это проклятье, когда просто проходил мимо закрытого на бесконечную реконструкцию дома, и решил погеройствовать. Несколько раз громко спросил, есть ли кто-то внутри, но никто не ответил — возможно, она решила, что в дом зачем-то зашла с проверкой полиция, и затаилась. Интересно, что она там делала? Искала острых ощущений или пряталась от чего-то? Возможно, она не хотела идти домой. Возможно, ей было очень плохо и грустно, и это её эмоции притянули проклятье: её бёдра под задравшейся юбкой были густо исполосованы старыми и не очень шрамами. Проклятье было слабым, но достаточно большим, и обвалило одну из несущих стен в попытке поймать его под обломками двух этажей, обвалившихся от удара, как карточный домик. Эта девушка не успела закричать или он просто её не услышал? Она умерла сразу или успела что-то почувствовать? Испугаться, подумать о близких? Подумать о том, как не хочет умирать? Когда от его последнего удара проклятье взвыло и перестало дёргаться, а сам Юджи вытер пот со лба и принялся отряхивать пыль с одежды, Сукуна тихо, очень гадко захихикал. — Что тебя так развеселило? — спросил Юджи вслух, хотя при других условиях проигнорировал бы его. Адреналин всё ещё пел в его крови, он был рад размяться и проверить свои силы, поэтому даже Сукуна раздражал не так сильно, как обычно. Какой ты молодец, что решил не проходить мимо, почти промурлыкал Сукуна, и Юджи вздрогнул, словно по его шее провели холодным и скользким пальцем. Настоящий герой. Если обойдёшь обломки, то даже найдёшь свои награду. Ты её заслужил. Наверное, Юджи сразу понял, что именно там найдёт. Ничто другое не могло так развеселить Сукуну. Ты такой молодец, нежно прошептал Сукуна, когда его вывернуло наизнанку перед трупом девушки, и пара капель желчи попали на её запылённые чёрные туфли. Не стоит себя винить: проклятье жирело на её эмоциях и наверняка вскоре стало бы сильнее, убило бы её и кого-нибудь ещё. Ты избавил мир от депрессивной сучки, которая явно и так не хотела жить, и потенциально спас ещё десяток человек — я считаю, что тебе должны выдать медаль за исключительные заслуги или хотя бы отсосать с заглотом. Где-то вдалеке пронзительно взвыли сирены, прорвавшиеся сквозь дереализационный звон в ушах и хохот Сукуны — обеспокоенные соседи наверняка вызвали спасателей на внезапное обрушение. Юджи вытер лицо рукой, ещё раз взглянул на худые ноги в чёрных туфлях, словно желая провернуть нож в ране, и сбежал. Сухие позывы истерически разрыдаться скрутили его в жгут только через два часа, когда он сидел у себя на кровати и пялился в стену. Он полчаса провёл под обжигающе горячим душем и теперь чувствовал себя отвратительно, до скрипа чистым. Он смотрел на свои руки и думал о том, что мог бы прикончить проклятье вообще с одного удара, если бы хорошо спланировал его. Оно было таким слабым, что бой с ним будто не стоил никаких умственных усилий — хватило обычной инстинктивной тактики «бей посильнее, отпрыгивай подальше». Надеюсь, ты не будешь слишком долго убиваться из-за неё. Сейчас наблюдать за этим очень увлекательно, но мне скоро надоест. — Заткнись, — прошептал Юджи, впиваясь короткими ногтями в податливое мясо ладоней, но почти ничего не почувствовал. — Ты знал, что она там. Конечно. Ты разве не слышал, как она вскрикнула? Я ещё удивился: как бесчувственно с твоей стороны так проигнорировать даму в беде. Может, её не сразу завалило насмерть? Может, ты ещё мог её спасти? Его снова затошнило, но желудок уже был абсолютно пуст. Теперь тебе придётся научиться с этим жить. Жду не дождусь увидеть, как ты себя оправдаешь… или не оправдаешь? Будешь ненавидеть себя, да? Ты и так свою жизнь не особо ценил, а теперь вообще развернёшься. Хочешь, чтобы я вырвал тебе сердце или отбил лёгкие? Может, тебе полегчает, а? 14 дней до ошибки Отбойное течение, вот на что это было похоже. Узкая полоса воды, быстро уходящей обратно в море и тянущей всё за собой с неумолимой первобытной мощью — даже если будешь плыть изо всех сил, то в лучшем случае останешься на месте, а потом всё равно устанешь и захлебнёшься. Бесполезно сопротивляться. Так же бесполезно, как сопротивляться этим кошмарам. Едва ему удавалось проснуться от одного, как он тут же проваливался в другой, и их границы постепенно смазывались, смешиваясь друг с другом, как акварельные пятна на мокром листе бумаге. Когда Юджи касался его, лист разваливался на бесформенные влажные куски в его руках, совсем как Нанамин от прикосновения лоскутного проклятья, и– Дальше ты сам. –и мир вокруг щёлкал, словно авторефкератометр в кабинете окулиста. Фокус снова уходил на бесконечность, сливая всю картинку в одно светлое пятно. В этот раз Юджи тоже терпеливо ждал, когда оно привычно перетечёт в очередную чудовищную сцену, но этого почему-то не произошло. Он услышал знакомый щелчок и моргнул, но светлое пятно осталось на месте. Капля пота стекла по его левому виску; голова, правое подрёберье и ноги скулили от боли, как побитые и обожжённые собаки. Простынь под ним была влажной и липкой, а в носу стоял запах гноя, выделений и открытой раны. Больно. Холодно. Жарко. Хотелось пить, ссать и почистить зубы, потому что рот стягивал тошнотворный ржавый привкус крови и густой горькой слюны. Щелчок. Теперь он раздался не в его голове, а шёл откуда-то слева. Юджи повернул голову набок, и светлое пятно ушёл вправо. Видимо, это был потолок, потому что теперь он увидел дальнюю стену в однотонных зелёных обоях и занавешенный прямоугольник окна. Рядом с окном висел плакат с какой-то надписью, под окном стоял большой письменный стол, заваленный бумагами и тетрадями, а на полу рядом со столом, прислонившись спиной к стене и подтянув колени к груди, сидел человек и смотрел на него. Нет, не смотрел: его взгляд был направлен на Юджи, но совершенно расфокусирован, как будто он спал с открытыми глазами. Чёрная полоса, идущая поперёк его лица, отделяла светлую верхнюю половину от нижней, залитой чем-то тёмным. Его одежда когда-то, кажется, была белой, но теперь стала серой от грязи и много где была покрыта бурыми пятнами. Лицо человека казалось Юджи знакомым, но детали были смазаны полумраком, а мысли всё ещё путались и слипались, как мокрая сахарная вата. Где он видел его? Где он? Почему он здесь? Щелчок. Юджи только сейчас заметил автоматическую ручку в руке человека. Это её щелчки он слышал всё это время? — Эй… — Голосовые связки подчинились ему с третьей попытки, скрипя и ноя под весом его голоса, как рассхошиеся половицы. — Эй, ты настоящий? Человек вздрогнул всем телом и вскочил на ноги, осоловело моргая. Похоже, он всё-таки спал, и Юджи стало немного стыдно, когда он заметил глубокие фиолетовые тени под глазами незнакомца. Он видел точно такие же синяки под глазами у Нанамина — ещё и подумал тогда, спит ли тот вообще, потому что у самого Юджи даже после двух ночей на ногах таких не было, и– Дальше ты сам. –и эта безобидная мысль вдруг распорола ему горло от уха до уха и подвесила на крюк головой вниз, и воспоминания залили его глаза кровавым заревом. О господи. Сердце пропустило удар — раз-два, раз-два, раз — а потом сорвалось в тяжёлый галоп, поднимаясь к горлу. Кровь отлила от лица и конечностей, и Юджи не мог вдохнуть, чувствуя, как в груди становится тяжело и больно. Он снова слышал хохот лоскутного проклятья, снова видел разлетающиеся куски плоти; снова чувствовал, как его руки складываются в печать, чтобы разрубить в пыль всё в радиусе двухсот метров. Это был не сон. Это был не сон. Они правда умерли. Нанамин, Кугисаки, все те люди в Шибуе — они все действительно мертвы, и– Холодная ладонь легла ему на лоб. — Тише, сейчас ты в безопасности. Юджи хотел выплюнуть что-то вроде «легко, блять, сказать», но слова застряли в горле. Что-то произошло: от прикосновения ко лбу по коже расползалось тепло, а сердце забилось реже и легче, выравнивая свой ритм. Паника выпустила его трахею из своей мёртвой хватки, и это почему-то привело его разум в ещё больший ужас — но тело совершенно не реагировало на него, и сил Юджи хватило только на удивлённый выдох. Где? Где он? Где все? Почему он не может… — Это манипуляция кровью, — тихо сказал незнакомец. — Твоё тело едва совладало с лихорадкой, сейчас ты ужасно слаб и не можешь позволить себе ещё один нервный срыв. — Не дав Юджи открыть рот, он добавил: — Я не знаю, что произошло с твоими товарищами, но они наверняка пережили схватку с проклятиями Кенджаку. Сейчас они не здесь. Когда тебе станет лучше, мы поищем их. Юджи тупо моргнул. Ещё один? У него уже был нервный срыв? Он не помнил. Может, он всё ещё спал? Он помнил, что Кугисаки умерла. Нанамин умер. Тел остальных он не видел, но это ещё ничего не значило. Почему этот парень знал, что он собирается спросить? — Ты просыпаешься уже шестой раз, но не помнишь этого. Ты бредил и метался, и твои раны снова открывались, поэтому я ограничил твои движения. Ты бы уже был на том свете, если бы– На том свете не забудь попросить прощения у моих братьев. Твёрдая стена за его спиной, тёплая ржавчина крови в его рту; холод и боль во всём теле; в голове ни одной связной мысли кроме презрительного Как только можно было продуть этому ничтожеству?, принадлежащего Сукуне, и этот голос — это уже было, он уже чувствовал и слышал это, умирая от потери крови на полу общественного туалета, потому что недооценил того парня с– О господи. — Ты-ы… — прохрипел Юджи, пытаясь подняться, чтобы отползти подальше. — Ты тот парень с кровью, который чуть не убил меня! Человек тяжело вздохнул и едва заметно двинул рукой — и в следующую секунду мышцы Юджи предали его, роняя его обратно на кровать. Пара капель крови стекла по лицу незнакомца и упала на простынь, и Юджи испуганно замер. Не то чтобы он совершенно не мог пошевелиться, просто это было тяжело и ужасно больно. И страшно: его тело слушалось кого-то другого, и от этого ощущения слишком сильно разило Сукуной. От мысли о нём тошнотворные воспоминания поднялись по пищеводу вместе с едким соком, и Юджи поморщился. Не сейчас. Подожди. Нужно понять, что происходит сейчас. — Меня зовут Чосо, — устало сказал человек, и Юджи задался вопросом, в который раз тот уже повторяет это его расплавленному лихорадкой мозгу. — Я действительно чуть не убил тебя тогда, но, пожалуйста, выслушай меня. Наша битва была ошибкой, и после неё я перешёл на вашу сторону и сражался вместе с тобой. Я не враг тебе. Грязная одежда, спутанные волосы и воспалённые глаза — Чосо выглядел ужасно уставшим и не похожим на лжеца. Если бы тот действительно хотел навредить ему, то сделал бы это, не дожидаясь, пока он придёт в сознание. Это была вполне логичная мысль, да и его слова о переходе на их сторону отозвались смутными воспоминаниями о чём-то подобном. Но копаться в памяти сейчас было так же больно и опасно, как лезть рукой в мешок с битым стеклом, поэтому Юджи просто кивнул, чувствуя, как движение подняло в черепе взвесь головной боли. — Если ты мне не враг, — медленно выговорил он, — то будь так добр, дай мне хотя бы сесть, потому что… — В ту же секунду что-то встало на место в голове Юджи, и его глаза округлились от испуга. — Подожди! Это манипуляция кровью? Какого чёрта ты можешь контролировать и мою кровь тоже? Какая жуткая способность — и почему он не применил её во время их драки в метро? — Я не могу, — тихо ответил Чосо, и Юджи ощутил, как давление невидимой руки, вжимающей его в матрас, постепенно начало исчезать. — Я контролирую свою кровь в твоём теле. Я не был уверен, что смогу, но у меня получилось. Слова повисли в воздухе, терпеливо дожидаясь, пока Юджи осознает их. — Что твоя кровь… — осторожно спросил он, — делает в моём теле? Чосо медленно моргнул, словно вопрос показался ему странным. — Я перелил её тебе, — просто сказал он. — Твои раны были ужасны, и ты бы погиб, если бы я не сделал это. Обратной техникой я не владею, но контроль над кровью позволил мне ускорить заживление. Сейчас твои раны выглядят получше. Юджи бросил взгляд на своё тело, скрытое грязноватыми бинтами, и попытался по одной только тупой ноющей боли оценить, насколько всё плохо. — Обезболивающие вроде должны действовать ещё пару часов, — добавил Чосо, угадав его мысли. — Но я могу вколоть ещё, если тебе больно. Юджи покачал головой, пытаясь переварить услышанное. Перед глазами всё плыло. — Сколько… Сколько крови ты мне перелил? — Суммарно вышло примерно четыре литра. Юджи бросил на него удивлённый взгляд, но Чосо смотрел на него всё так же серьёзно, как и раньше. Он не шутил? — В тебе же всего литров шесть, как ты вообще… — Смерть от потери крови мне не грозит, — перебил его Чосо. — Я частично проклятье, поэтому не волнуйся обо мне, пожалуйста. — Чуть помолчав, он тихо добавил: — Я бы отдал тебе всю кровь, если бы понадобилось. От его последней фразы Юджи стало некомфортно, потому что он не мог толком вспомнить, почему Чосо перешёл на их сторону. Почему отдал ему столько своей крови, почему караулил его здесь уже… стоп. — Сколько я был в отрубе? Он понятия не имел, биологические часы словно отключились. Казалось, что прошла целая вечность, но с тем же успехом это могла быть всего пара часов. — Почти трое суток. Много. — И ты стерёг меня здесь? Один? Всё это время? Чосо посмотрел на него как-то странно, словно не понимая до конца смысла вопроса. — Конечно, — ответил он. — Мы всё ещё недалеко от Шибуи. Здесь полно проклятий, а ты совершенно беззащитен. Юджи поморщился от неприятной мысли о том, что его сны просто вышли на новый виток сюрреалистичности. — Позволь уточнить, — осторожно сказал он. — Ты влил в меня четыре литра своей крови, а потом ещё трое суток караулил меня здесь без сна, одновременно контролируя моё кровообращение? Чосо просто кивнул, и Юджи как будто впервые увидел, как сильно тот измождён. Он выглядел не спавшим целую вечность ещё во время их драки в метро, но бил сильно и быстро, поэтому Юджи списал своё впечатление на холодный и тусклый свет метро. Сейчас Чосо выглядел ещё хуже. — Пойми меня правильно, — медленно произнёс Юджи. — Не подумай, что я жалуюсь, но… зачем ты сделал это? Зачем спас меня? Чосо смотрел на него пару долгих секунд, а потом острые черты его бледного лица сгладились, и губы растянула лёгкая улыбка. — Потому что ты мой младший брат. Я не могу позволить тебе умереть. 0 минут после ошибки Сильная рука схватила его за шиворот и дёрнула назад, и его бёдра взорвались резкой, неожиданной болью — Юджи словно сквозь сон ощутил, как кровь покидает разорванные ткани, слишком горячая и чужая, и до него дошло, что случилось, но было уже слишком поздно. В нём четыре литра его крови. Конечно. Разумеется. Кажется, он закричал. — Я не позволю тебе умереть, — сдавленно проговорил Чосо ему на ухо. Кажется, в его голосе были слышны слёзы, но сейчас Юджи было плевать: пульсирующая боль в разорванных бедренных мышцах и дикая ярость затмевали всё. Он попытался встать и вырваться, но его ноги ожидаемо отказались подчиняться. Попытался вслепую ударить Чосо, но тот перехватил его кулак и вывернул ему руку, удерживая на месте, а потом толкнул на холодный бетон, вжимая колено ему между лопаток. Какой он добренький, неожиданно прошипел Сукуна. Я бы тебе все сухожилия в ногах и руках разорвал за такое, ублюдок ты мелкий. — Как же ты не понимаешь, — прохрипел в бетон Юджи, почти не соображая от боли, обиды и злости на себя. Обязательно, блять, было так долго тянуть? Нужно было отключить мозг и ПРОСТО СДЕЛАТЬ ЭТО, но он даже на это оказался не способен. Любовался солнышком, слушал птичек — уёбище, с чего он решил, что он имел на это право? — Я должен умереть! Большая часть силы Сукуны умрёт вместе со мной, это единственный вариант не допустить– Чосо ничего не сказал, лишь сильнее вывернул ему руку, словно наказывая, и Юджи осёкся. Повернул голову набок, глядя на бледное и испуганное лицо Чосо краем глаза. — Лучше бы ты добил меня в том туалете, — просипел Юджи. — Так было бы лучше для всех. Я просто завершаю то, что ты начал. Чосо выглядел так, будто его огрели чем-то тяжелым по затылку. Из полосы на его лице брызнула кровь, а потом он медленно выдохнул и перенёс больше веса на колено на его спине. Перехватил поудобнее его предплечье и надавил на него сильнее — и через секунду правый плечевой сустав Юджи тошнотворно щёлкнул, и головка плечевой кости выскочила из суставной впадины лопатки, болезненно впившись в мышцы ротаторной манжеты. Юджи стиснул зубы. Чосо отпустил его теперь бесполезную правую руку и рывком перевернул его на спину, сразу же поймав направленный в его лицо левый кулак и надавив коленом на грудь. — Никогда больше так не говори, — тихо сказал Чосо. — Думаешь, ты один себя ненавидишь? Я бросил тебя на полу туалета, полумёртвого и истекающего кровью, потому что… потому что я вспомнил. Я всё вспомнил, и это напугало меня. Я бросил тебя умирать и убежал рыдать в каком-то углу, потому что я не мог поверить своей собственной памяти. Слёзы текли по его лицу вместе с кровью, и на мгновение Юджи стало ещё больнее. — Я должен был помочь тебе, но вместо этого я чуть не убил тебя и бросил. Вернулся, чтобы помочь, но был слишком слаб, и ты снова чуть не умер. Больше я этого не допущу. Чосо попытался улыбнуться через силу, и это выглядело жутко. Его лицо было мертвенно-серым даже в тёплых лучах заходящего солнца, зубы были чуть розоватыми, словно у него во рту тоже что-то кровоточило. — Я не позволю тебе умереть, — повторил он, сжимая кулак. А потом в солнечное сплетение Юджи прилетел точный удар, выбивший из лёгких весь воздух, и всё поглотила тьма. 6 дней до ошибки Были ночи, когда ему ничего не снилось. Когда тьма просто глотала целые часы, не разменивая их на кошмары, и позволяла ему проснуться от бьющего в глаза солнечного света, а не собственного крика, и Юджи потом было странно стыдно за это. Как будто это было несправедливо — спокойно спать, не мучаясь виной, как позвоночной грыжей; как будто он этого не заслуживал. Ему нравились только первые мгновения после пробуждения — то оглушённое, растерянное состояние, когда перезапущенный мозг ещё не подгрузил все необходимые данные в оперативную память и как бы говорил тебе: подожди немного, дружище; оцени красоту пейзажа на пустом рабочем столе, сейчас я вытащу туда ярлыки. Такое учишься ценить только на контрасте с невыносимой альтернативой, как отсутствие боли начинаешь действительно ценить только тогда, когда тебе разворотили все внутренности. Сукуна много раз разрывал его на части во снах, распускал его кожу и мышцы на пёстрые кровавые ленты, и Юджи привык к этому. К физической боли вообще привыкнуть было гораздо проще, чем к ментальной. Отсутствие физической боли его даже нервировало. Когда все его раны, подгоняемые ускоренной регенерацией, наконец затянулись, Юджи стал тосковать по ним сильнее; он тосковал по ним уже тогда, когда они ещё заживали. Просил остаться подольше, как собиравшихся уходить гостей; сдирал с них корочки, погружал отросшие ногти в полные рыжеватой сукровицы ткани, расчёсывал их до свежих капель крови, потому что они зудели и чесались просто невыносимо. Ему мерещились маленькие мерзкие муравьи под кожей, дразнящие своей недоступностью. Когда Чосо заметил это и спросил его о причине, Юджи отшутился. Во время очередной вылазки сунул в карман большой осколок разбитого окна и долго гладил его острые грани большим пальцем, но потом выбросил его — это всё были полумеры, глупые и трусливые. Всю ночь пролежал без сна, пялясь на ПРОСТО СДЕЛАЙ ЭТО и белые кроссовки на постере и лениво ковыряя ногтем дыру в своей щеке; отчаянно пытался заплакать, но так и не смог. 54 дня до ошибки Когда он больше не мог плакать, он исполосовал свои бёдра очень высоко и густо. Стыдливо спрятал лезвие в ящик стола, словно задушив неудобного свидетеля, и ещё долго сжимал и разводил пальцами ровные бледно-сиреневые края, смотрел, как надуваются и падают шарики крови; как они собираются в маленькие красные лужицы, пускающие неуверенные алые ручейки. Ну что, говнюк, как ощущения? Полегчало тебе? Мог бы попросить меня тебя ещё разок исполосовать, знаешь ли. Я всё-таки в этом мастер, я бы не отказал, если бы ты попросил как следует. В боли и жжении не было ничего нового — с точки зрения физических ощущений это была полная херня, особенно по сравнению с отрубленной рукой или вырванным сердцем — но осознание, что он сам сделал это с собой, позволяло им раскрыться с новой, прежде не исследованной стороны. Включившийся механизм самосохранения заставил мозг ненадолго сместить фокус с удушающего чувства вины, и Юджи прикрыл глаза, пытаясь дереализоваться: ты наказал себя; ты это заслужил, теперь всё правильно. Значит, всё-таки полегчало… Видимо, девчонка была не дура, хоть и померла так глупо. Наверняка представляла, как вскроет себе вены в ванне, драматично откинувшись на бортик и прикрыв глаза, как Офелия. Кто бы мог подумать, что её превратит в кровавую кашу кусок здания? Это совсем не эстетично, если спросишь меня, а я знаю толк в гротеске. Один из порезов вдруг зачесался изнутри, как будто внутрь кто-то заполз, и Юджи раздвинул его края пальцами. Красный глаз Сукуны смотрел на него из тёплой темноты его тела, и Юджи затошнило. Что дальше будешь делать? Я помню, что уже спрашивал, но всё же. Ёбнешь себя, пиздюк? Тебе так понравилось умирать? Я могу убивать тебя хоть каждый день, если тебя так прёт от этого. Хочешь? Юджи воткнул ноготь в глазное яблоко в своём бедре, и смех Сукуны эхом разнёсся внутри его черепа. 7 дней до ошибки Тебе это ещё не надоело, пацан? Ты хотя бы план придумал? Горло себе вскроешь? Отбеливателя хлебнёшь? С крыши сбросишься? 5 дней до ошибки Неужели ты правда себя убьёшь? А как же твои дружки будут спасать мир без тебя? Бросишь их? Как эгоистично с твоей стороны. 3 дня до ошибки Если уже решил себя ёбнуть, то не пора ли перейти к действиям? Сукуна утащил его к себе впервые с той ночи. Юджи казалось, что тот немного нервничал: что-то новое чудилось ему в знакомых лающих насмешках над его суицидальными мыслями. Два месяца назад Сукуна не сдерживался. Стоило провернуть что-то такое ещё давным-давно, мечтательно пробормотал Сукуна. Таким ты мне гораздо больше нравишься, говнюк. Юджи перевёл на него усталый взгляд; Сукуна сидел на его груди, подперев щёку рукой, и смотрел на него с какой-то извращённой, до неузнаваемости изуродованной нежностью. Именно выражение его лица пугало сильнее всего; ко всему остальному Юджи давно успел привыкнуть. К нестерпимой металлической вони густой крови, пропитавшей его волосы и одежду; к боли в сломанных руках и рёбрах — ног своих он не чувствовал, потому что его позвоночник был перебит в поясничном отделе. Он не особо сопротивлялся в этот раз: это был такой отточенный танец, что прелюдию можно было и пропустить. У тебя такой мёртвый взгляд, что даже у некрофила бы хуй встал. Тебе идёт. Его щеки коснулась горячая ладонь, запустила коготь в едва затянувшуюся дыру в его щеке, вскрывая её. Юджи улыбнулся; осознание близости конца наполняло его злым, отчаянным весельем. — Боишься, Сукуна? Сукуна фыркнул и обнажил зубы в широкой улыбке, и Юджи подумал, что у вселенной определённо было чувство юмора. Пару месяцев назад он плохо понимал, насколько чистое, ничем не замутнённое зло он носит в своей голове. Это казалось ему каким-то приколом: да-да, Сукуна очень злобный и обожает ломать ему кости, но не может же он… Когтистая ладонь вонзилась ему в грудь, раздробив рёбра, и невыносимая боль на мгновение показалась Юджи игрушечной. На выдохе кровь наполнила его рот, горячая и сладкая, и он успел подумать, что Сукуна наверняка смотрел на него и думал: да-да, пиздюк очень подавлен и обожает думать о самоубийстве, но не может же он… А ты не боишься, что я донесу на тебя твоему дорогому братику? Юджи не смог бы ничего ответить сквозь кровь в своём горле, но Сукуна этого и не ждал. Сукуна сжал его сердце в своём кулаке, и оно тихо и влажно лопнуло, и привычный багрово-фиолетовый сумрак растворился в ярком свету. 5 часов после ошибки Налившиеся кровью гематомы на его бёдрах выглядели достаточно жутко: тёмно-фиолетовые, почти чёрные, с багровыми краями. Они болели в покое тоже, но не так сильно, как вывихнутые суставы — скорее ныли, как забытый и голодный ребёнок. Пока Юджи был в отключке, Чосо вывихнул ему левую коленную чашечку и перетащил его в другое здание, где ещё оставалась сливающаяся с верхних этажей вода. У походного фонаря, который они использовали как источник света по ночам, уже почти села батарейка. Чосо заставил его мыться, словно надеялся, что это поможет. Сидя в ванне, Юджи дрожал под холодной водой, равнодушно пялясь на гематомы и деформированный и опухший коленный сустав. В его голове было оглушительно пусто, лишь изредка в ней мелькали отрешённые мысли вроде «Хм, а ведь он теперь заставит меня срать с открытой дверью», «Наверное, теперь будем спать в одной постели» и «Будет привязывать меня к батарее, когда будет уходить, или будет выбивать мне второй надколенник?» Они не сказали друг другу ни слова. Что Юджи мог сказать ему — «Мне жаль»? «Мне жаль, я не знаю, что на меня нашло»? «Мне жаль, я не знаю, что на меня нашло; это не повторится»? Ложь, ложь, ещё одна ложь. Мне жаль, что ты мне помешал. Я много думал об этом и абсолютно убеждён, что это единственный выход. Как только ты на секунду ослабишь контроль, это абсолютно точно повторится. Тебе стоило перерезать мне сухожилия, как сказал Сукуна, а не выбивать суставы. Тебе стоило добить меня в метро. Тебе стоило… — Мы поговорим об этом, когда ты будешь готов, — сказал Чосо, вытирая ему волосы. — До тех пор я прошу лишь отнестись к моим действиям с пониманием. Юджи оторвал взгляд от своего воспалённого колена и перевёл его на Чосо. В холодном свете его глаза были такими же воспалёнными и красными, и Юджи с равнодушным интересом отметил, что взгляд Чосо стойко держался на его глазах, не соскальзывая ниже. 9 дней до ошибки Чосо часто смотрел на его рот. Не прямо пялился, будто у него в зубах застрял кусочек сушёного мяса — нет, в процессе разговора Чосо смотрел ему в глаза, но периодически его взгляд на мгновение соскальзывал ниже, как поскользнувшийся пьяница, а потом тут же возвращался обратно. Юджи не обращал на это внимания: его голова была занята другим. Если он перережет себе горло от уха до уха, за сколько минут он наверняка истечёт кровью? Не перехватит ли Сукуна контроль над его отключающимся мозгом? Не почувствует ли Чосо что-то неладное по своей крови в его теле, не сможет ли остановить кровотечение на расстоянии? Если он хоть немного проебётся с таймингом, то Чосо точно его спасёт, перелив ему ещё больше своей крови, и тогда пиши пропало. Наглотаться таблеток и запить их алкоголем? А какие таблетки глотать? Он никогда подобным не интересовался, а теперь залезть в интернет за ответами было нельзя. Можно было просто выпотрошить все полки в ближайшей аптеке в поисках необходимого, но на это нужно было время, да и вероятность успеха не была стопроцентной. Подставиться под удар проклятия на одной из вылазок тоже было нельзя: однажды Юджи замешкался, понадеявшись, что крепкая когтистая лапа проклятия размозжит ему голову, но по итогу отделался лишь лёгким испугом, потому что Чосо среагировал слишком быстро и потом долго бросал на него обеспокоенные взгляды. Оставалось только спрыгнуть с достаточно большой высоты — быстро и эффективно. С насколько большой? Наверное, лучше всего с максимально возможной: кто знает, вдруг для его проклятого тела и двадцати этажей окажется недостаточно. Или всё-таки вскрыть себе горло? Или всё-таки… Эти мысли бороздили его мозг, холодные и практичные, как линкоры, грациозно скользящие по поверхности огромного моря ненависти к себе, заглушающие собой всё остальное. Поэтому он не обратил внимания на то, как Чосо вёл себя. Как смотрел на него, как задерживал руку на его плече; как странно отводил взгляд, когда Юджи дежурно улыбался ему. Каким странно испуганным он выглядел, когда аккуратно снимал швы с его живота, груди и лица — словно боялся чего-то больше, чем просто сделать больно. Как его ладонь на груди Юджи, прижимавшая его к постели, мелко вздрагивала, когда Юджи тихо шипел от боли; как он нервно кусал губу и пытался скрыть раскрасневшиеся щёки за распущенными волосами. Юджи бы не обратил на это внимания, если бы не Сукуна, который был в полном восторге от своей наблюдательности. Ого. Ты в курсе, что он тебя хочет, пацан? Как занимательно. Зашивал тебе раны, мыл от дерьма и мочи и переодевал, пока ты был в отключке, столько распинался о братских узах и прочем — и всё равно хочет тебя трахнуть? Вот это да… Пойми меня правильно: ты, конечно, вполне ничего, особенно с этим убитым взглядом и свежими шрамами — честное слово, я был бы гораздо противнее, если бы оказался заперт в стрёмном обрюзгшем теле, так что тебе ещё повезло — но это просто очаровательный поворот событий. Будешь что-то с этим делать? Если всё-таки убьёшь себя, то у тебя есть шанс не умереть девственником — тебе же мужики тоже нравятся. Вдруг тебе так понравится трахаться, что ты решишь задержаться в этом бренном мире? Юджи ничего не сделал с этой информацией. Было странно думать о подобном в таких обстоятельствах; когда-то ему приходилось дрочить каждый день, чтобы нормально функционировать, но теперь всепоглощающая тошнота смогла полностью усмирить его подростковое либидо. Даже неизменный утренний стояк, бывший чисто физиологической реакцией на расширение тазовых вен во сне, вызывал у него теперь лишь смутное отвращение. Его глупое, слабое, отвратительно живучее тело хотело жить дальше и размножаться, совершенно равнодушное к его решениям, словно помимо Сукуны в его голове сидел кто-то ещё, и от осознания этого Юджи ненавидел себя ещё сильнее. 3 дня после ошибки — Ты теперь меня ненавидишь? Юджи моргнул и перевёл взгляд с серого пятна потолка на лицо Чосо. Как он и думал, они теперь спали в одной кровати; это была двуспальная кровать какой-то счастливой семейной пары из крайней квартиры на третьем этаже. С полки комода на них глядели счастливые лица детей и внуков, и Юджи очень надеялся, что они все пережили этот проклятый Хэллоуин. Судя по книгам на полках, которые он листал от скуки, это были образованные, приятные люди. Юджи двинул левой рукой, пытаясь ослабить давление наручника на запястье — Чосо приковывал его к железному изголовью каждую ночь. Вряд ли он рассчитывал, что это его удержит: Юджи мог легко вырваться из них грубой силой, но шум наверняка бы дал Чосо достаточно времени, чтобы проснуться и скрутить его: он вряд ли бы успел вправить себе плечо и колено и достойно сопротивляться. Перед короткими вылазками за провизией Чосо вкалывал ему обезболивающие, а потом выбивал ему остальные суставы, и Юджи чувствовал себя живым трупом, равнодушно пялясь в потолок. — Нет, — солгал или не солгал он. Какой смысл был знать наверняка? — Это пройдёт, — тихо и очень грустно сказал Чосо; кажется, он сам не до конца в это верил. — Мы найдём твоих друзей. Ещё можно всё исправить. Пожалуйста. Он плакал, понял Юджи с каким-то странным равнодушием. Он много плакал. Сам Юджи так и не смог заплакать ни разу. Если бы ему это всё же удалось, если бы он разрыдался, моля о прощении и причитая, что не знает, что на него нашло, Чосо бы поверил ему? Он ведь жил в реальном мире всего четыре месяца, он наверняка мог… В окне за спиной Чосо было виден обугленный скелет высотки, от которой осталось два с половиной этажа. Сколько людей там жило? Сколько людей там умерло? Сколько людей ещё умрёт, если он ещё раз позволит Сукуне вырваться? Он мысленно вытащил из упаковки прохладный прямоугольник лезвия и занёс его над собой. Вдохнул, выдохнул, снова напомнил себе, что это не его тело, что это происходит не с ним — и погрузил его в себя. Ткани послушно расступились, словно никогда не хотели быть целыми: эпидермис, дерма, гиподерма, глубокие слои; красная темнота пустой глазницы Кугисаки; мокрые куски мяса, на которые разлетелся Нанамин, словно новогодний салют; люди в Шибуе, раздавленные, разрезанные, задохнувшиеся под обломками; их синеющие придавленные конечности, их рыжеватые от крови кости, торчащие из открытых переломов, их перебитые позвоночники и лопнувшие от удара органы; их надежда, их боль, их ужас. Давай, давай, постарайся. У тебя обязательно получится, ты уже почти смог. Представь себе лицо деда, если бы он дожил до этого — ты ведь сильный, ты должен был помогать другим. Какое лицо бы у него было, если бы он узнал, что ты не смог предотвратить, просто-напросто сдохнув. Он бы даже не орал, он бы просто посмотрел на тебя разочарованным взглядом, молясь, чтобы это была глупая шутка. Посмотрел на тебя и сказал бы, что лучше бы сдох тогда, в самом начале, а не глотал этот чёртов палец, ведь тогда всего этого можно было бы избежать, и– — Прости меня, — выдавил Юджи, когда вымученные слёзы наконец покатились по его щекам, щекотные и горячие. — Прости меня, я не… я не знаю, что на меня нашло. Прости меня. Прости меня. Чосо прижал его к себе, и Юджи скривился от боли в вывихнутом плече, пряча лицо. Вспомнил, что при искренних рыданиях надо ещё и вздрагивать, и длинно, рвано выдохнул, заставляя свои мышцы сокращаться. Было странно заставлять себя плакать, когда всю жизнь до этого наоборот пытался сдержать непрошенные слёзы. — Всё будет хорошо, — пробормотал Чосо ему в волосы, гладя его по голове. — Я с тобой, всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Кого он пытался убедить — его или себя самого? Неважно. Уже ничего неважно. Спустя какое-то время Чосо отпустил его и заглянул ему в глаза, нежно гладя по мокрой от слёз щеке, и Юджи стало немного тошно от себя. Лицо Чосо было очень близко, и следующая мысль родилась в его мозгу так же легко и быстро, как и мысль о необходимости самоубийства. — Спасибо, что не дал мне спрыгнуть, — сказал он и облизал губы, чтобы проверить в последний раз, и взгляд Чосо снова метнулся на его рот. Ого. Ты в курсе, что он тебя хочет, пацан? Всё-таки Сукуна был прав. Сукуна снова был прав. Глупо бы было этим не воспользоваться, правда? — Прости, что пришлось применить силу. — У Чосо были огромные, испуганные, полные слёз глаза. — Я не хотел, я просто запаниковал и… Я не знал, что делать, я был уверен, что ты прыгнешь, что бы я ни сказал, и я… я просто не знал, как ещё… Прости меня, я не– Он был так близко, что хватило простого движения шеи, и Юджи подался вперёд и поцеловал его, задушив остаток оправданий. 36 дней до ошибки Это был далеко не первый раз, когда Сукуна поцеловал его. Это был какой-то очередной оттенок, очередной уровень его игры: сломать ему руки и ноги, пробить ему печень и лёгкое, пригвоздить его к своему трону, чтобы потом склониться над ним и выкрутить его собственное лицо в какое-то абсолютно невероятное выражение, а потом стиснуть его подбородок когтистыми пальцами, заставить запрокинуть голову и– и– Иногда это начиналось почти нежно. В их первый раз это точно было почти нежно: тогда Юджи испуганно выдохнул ему в рот, ожидая боли, но её не было — точнее, она была, но её не стало больше, и это было почти приятно, почти ласково. Он почти успел подумать что-то вроде «О господи, неужели именно таким будет мой первый поцелуй?», прежде чем горячий рот Сукуны скользнул ниже по его челюсти и шее, и его влажные губы сменились острыми зубами, которые вонзились в его подъязычную мышцу, а потом Сукуна дёрнул головой, вырывая ему кадык, и это было невероятно больно и невероятно предсказуемо, и он бы закричал, если бы его горло подчинялось ему, если бы он не захлёбывался кровью, пока Сукуна смотрел на него с той же смесью веселья и странной, до неузнаваемости изуродованной нежности, гладя его подрагивающие от судорожных попыток вдохнуть плечи и слизывая его кровь со своих губ, и это было– Юджи рвано выдохнул, подаваясь ближе, шире открывая рот, потому что это было так хорошо и плохо, потому что он не знал ничего другого, потому что язык Сукуны пересчитал ему передние зубы и скользнул глубже, такой горячий, мокрый и неправильный, потому что его пальцы в его межребёрных мышцах вонзили свои когти глубже, лаская податливую губку его лёгких, медленно заполняющихся кровью. В его горле дрожал полный ужаса и отвращения крик, но он захлебнулся его собственной кровью, когда Сукуна– 2 дня после ошибки Я не думал, что тебе хватит сил, пробормотал Сукуна, наматывая его блестящий розовый кишечник на свой кулак. Я был уверен, что ты не осмелишься. Ты снова удивил меня, пацан. Сначала тем, как долго ты продержался, теперь тем, как неожиданно сломался. Столько воли и упорства — и где это всё теперь? Мне за столько наших танцев не надоело ломать тебе кости, но теперь… — Разве это не прекрасное чувство? — выдохнул Юджи сквозь наполняющую его рот кровь, глядя в багровый свод невидящим взглядом и почти не чувствуя собственный распоротый живот. — После стольких сотен лет всё равно находить что-то, что способно тебя удивить? А, Сукуна? Ему было совершенно плевать, что будет дальше, и Сукуна наверняка это знал. Наверное, именно поэтому он снова поцеловал его, а не сжал его сердце в своём кулаке; откусил ту часть языка Юджи, которая посмела забраться в его рот, и жадно глотнул его крови и крика, прежде чем вонзить свои когти ему между ног, и– 3 дня после ошибки С Чосо было совсем не так. Чосо был до одури нежен и осторожен, и Юджи с удивлением понял, что от нежности его тошнило ещё сильнее, чем от боли. Когда Юджи поцеловал его, Чосо лишь испуганно выдохнул, тут же замерев, и на показавшуюся целой вечностью секунду Юджи поверил, что ошибся, но потом Чосо всхлипнул и вплёл свои пальцы ему в волосы, отвечая на поцелуй так же неумело и испуганно, и Юджи по привычке ждал боли, но её не было. Точнее, она была, но не– — Можешь вправить мне плечо? — выдохнул Юджи ему в рот, потому что он не терял надежды несмотря на то, в какой тошнотворный узел его скручивало от отвращения и ненависти к себе, потому что он чувствовал, как кровь приливает к тазу, как всё его глупое и живучее тело откликается на влажное прикосновение чужих губ и жар чужого тела, как– Вместо ответа Чосо лишь вдавил тяжёлую ладонь ему в грудь, удерживая на месте, и обхватил второй рукой его правое предплечье, потянув его в сторону. Юджи почувствовал, почти увидел, как его измученный плечевой сустав наконец встаёт на место, разрубая гордиев узел боли, и застонал, вплетая пальцы снова подчиняющейся ему руки Чосо в волосы, перетягивая его на себя и толкаясь языком ему в рот. Это отчаяние вполне могло сойти за желание, он знал это по опыту с Сукуной; саморазрушение могло быть так же прекрасно и упоительно, как и удовольствие, которого он не заслуживал. Его левое колено всё ещё было выбито, поэтому он вжал правое в промежность Чосо, прекрасно зная, что там найдёт, но у него всё равно немного перехватило дыхание. Если так подумать, он до этого трогал лишь свой собственный член, ведь Сукуна полностью скопировал его тело, и не то чтобы Сукуна много раз позволял ему прикасаться к нему, неизменно вгрызаясь в его подъярёмную вену или пробивая ему голову, но всё равно это было– — Подожди, — почти испуганно выдохнул Чосо ему в рот, тяжело дыша и ёрзая. — Подожди, Юджи, я не– Юджи рванул левой рукой, с грохотом вырывая её из наручников — даже почти не понадобилась проклятая энергия, Чосо что, ограбил не полицейский участок, а сексшоп? — и обнял его за спину, крепче вжимая его в себя. Нельзя дать ему расслабиться, нельзя дать ему времени на– — Всё хорошо, — пробормотал он Чосо в губы, чувствуя, как подрагивают его спинные мышцы под его рукой. — Всё хорошо, всё– 25 дней до ошибки — Всё хорошо? Юджи поднял непонимающий взгляд на Фушигуро, который смотрел на него с плохо скрываемым беспокойством, и стряхнул остатки пыли со своих штанов. Глубокая рана на его шее всё ещё кровоточила, роняя густые капли крови на сухой асфальт, и Юджи с неохотой выпрямился, лениво зажимая её пальцами. — Всё в порядке, — через силу улыбнулся он, пока горячая кровь пропитывала его одежду. — Скоро перестанет, ты же знаешь мою регенерацию. — Тебе нужно быть осторожнее. — Я знаю. Я знаю, просто… я ведь всё равно не умру, верно? 14 дней до ошибки Ты просто должен умереть. 11 дней до ошибки Других вариантов нет. Ты просто должен умереть. 8 дней до ошибки Уже ничего нельзя исправить. Твоя смерть тоже ничего не исправит, но так ты хотя бы будешь знать, что не сделаешь хуже тем, что продолжишь жить. 4 дня до ошибки Зачем ты оттягиваешь неизбежное? Ты ещё на что-то надеешься? ПРОСТО СДЕЛАЙ ЭТО, чёртов трус. Ты знаешь, что нужно сделать. 1 день до ошибки — Я не знаю, что бы делал бы дальше, если бы не ты, — едва слышно проговорил Чосо и отвернулся, как будто смущённый, пока они кипятили воду для ужина над газовой горелкой. — Я благодарен судьбе за то, что смог встретить тебя. — Да? — Да. Я люблю тебя, Юджи. Хочешь, я завтра принесу тебе что-нибудь вкусное? Чего бы тебе хотелось? — Я бы хотел… Хм, дай-ка подумать… 3 дня после ошибки Юджи не дал Чосо опомниться. Перекатил его на спину и придавил сверху, едва не зашипев от боли во всё ещё не вправленном колене, и поцеловал глубже, чувствуя его бешеный пульс рукой на его шее. Чосо всё ещё пытался отстраниться и что-то сказать, но Юджи не мог дать ему перевести дух. — Я люблю тебя, — прошептал он ему в рот, прижимаясь своим лбом к его и лихорадочно соображая. — Прости меня. Прости меня. Я люблю тебя. Сейчас или не сейчас? Успеет ли? Хватит ли сил? Надо бить левой, потому что правая всё ещё плохо слушается, надо– — Юджи, я– Боже, пожалуйста, я не– Его слова сорвались в громкий выдох, когда Юджи опёрся о его плечи и сел ему на бёдра, когда двинул тазом, вжимаясь сильнее, чувствуя, как от чисто физического удовольствия поджимаются пальцы ног и подступает тошнота. Чосо. Бедный, добрый Чосо с раскрасневшимися щеками, испуганным взглядом и твёрдым членом. Что он сделает, когда придёт в себя? Тоже бросится с крыши? Юджи засомневался ровно на секунду. Вдохнул, выдохнул, выдавил улыбку, гладя Чосо по груди и плечам и почти не чувствуя боли в бёдрах и колене. Может быть, он ещё мог что-то сделать? Кому-то помочь, кого-то спасти? Помешать планам Кенджаку, спасти Годжо? Снова увидеть тех, кто смог выжить, помочь им, хоть на мгновение почувствовать себя не так отвратительно? ПРОСТО СДЕЛАЙ ЭТО. Как эгоистично. Продолжать жить, зная, что своей смертью может стереть с лица земли большую часть силы Сукуны. Он был не настолько ценен, не настолько силён. ПРОСТО СДЕЛАЙ ЭТО. — Я люблю тебя, — сказал он зачем-то. — Прости меня, Чосо, — добавил он, потому что ему было стыдно, больно и страшно, и только потом понял, что это было ошибкой. Стоило бить в его голое белое горло, но Юджи не хотел перебивать ему трахею, поэтому он нервно улыбнулся и впечатал левый кулак в солнечное сплетение Чосо. Он ожидал испуганного вдоха, мышечного спазма, разрыва диафрагмы — он ударил изо всех сил, но… Было странно снова услышать это, ощутить это: Красная Чешуя издала тихий, почти стеклянный звук, остановив его кулак, и Юджи моргнул так же удивлённо, как и в первый раз, и ощутил истерический смех, пузырящийся в его горле, как кровавая пена. А ты не боишься, что я донесу на тебя твоему дорогому братику? Донёс. Наверняка донёс. Проделал в нём свой поганый рот, пока он спал, и наверняка всё ему– Чосо перехватил его предплечье, крепко сжав, и Юджи расхохотался, запрокинув голову. Попытался двинуть свободной рукой, но Чосо уже перехватил контроль над его кровотоком; отбойное течение уносило его прочь, наполняя его рот солёной водой, закладывая уши, разбивая его голову об острые камни, и– Всё ещё ничего не можешь, а? –и громкий гогот Сукуны в его голове был последним, что он запомнил.