Night watch

Густой зимний туман опустился на ночной Лондон. Ночь тихая и спокойная, но только для тех, кто находится в кругу своих друзей и семьи: пьёт горячий чай под поздние новости, укладывает спать неугомонных детей, с нетерпением дожидается вторую половинку из душа. Из каждого бара и ночного клуба орёт музыка, тела там извиваются в причудливых танцах, алкоголь льётся рекой из каждого бокала. Люди веселятся, ведутся на страстное влечение и сдаются. Именно в таких местах, где слабость человеческой души сочится наружу ярче всего, они и выходили на охоту. Не из древних склепов, а из новейших укрытий: из слепых зрачков бетонных подворотен, из разбитых дренажных решёток, откуда валил пар нагретой земли; из липких углов между кирпичной кладкой и граффити. Они струились тенями, лишëнных каких-либо очертаний, принимая форму сгустков того самого кучнóго воздуха — отчаяния, похоти, ярости, горького забытья. Они хотят жатвы, они не ждут разрешения и не постучат в вашу дверь. Вы сами их создали и выпустили наружу. Эти сущности — мелкие пакостники на фоне тех, кто управляет ими и наблюдает издалека. Они нагнетают ещё больше, давят и медленно убивают изнутри. Терпеливо ждут, чтобы схватить своими мерзкими руками и утащить в пучины Ада. Вот, молодой человек у стойки, сжимающий стакан так, будто хочет раздавить собственное унижение. Над его плечом клубится сероватая дымка, и он, сам того не замечая, допивает и заказывает снова, и снова, заглушая внутренний голос, который уже почти затих под монотонным нашептыванием: «Она недостойна. Ты прав. Выпей и забудь». Его опустошенный взгляд — уже не его. А там, на танцполе, девушка смеется слишком громко и резко, запрокинув голову. В мерцании стробоскопов в еë распахнутых глазах на миг отражается не свет, а чьë-то другое лицо, наложенное поверх еë собственного, как маска из инея. Еë движения становятся более хлëсткими, позы — вызывающе-неестественными. Она ловит на себе взгляды, затягивая в свой вихрь, а по еë обнаженной спине пробегает холодок, словно палец невидимого существа. Она думает, что это мурашки возбуждения. Ошибается. Они не пожирали плоть. Они питались состоянием. Грех был для них не моральной категорией, а насущным хлебом, самой чистой энергией. Каждая сдержанная слеза, превращенная в злобу, каждое разбитое обещание, утопленное в бокале или целой бутылке виски, каждый поступок, на который человек не решился бы в трезвом уме и свете дня, — всë это было для них пиршеством. Они были дирижëрами этого адского оркестра, невидимыми кукловодами, которые лишь слегка подергивали ниточки: шептали на ухо, усиливали мимолëтный гнев, раздували искру зависти до костра ненависти. Уже тысячелетиями им дозволено всё. Стражи непробудно спят. Этот процесс неконтролируем, и лишь обладая сильной волей, вы худо-бедно защитите себя и своих близких. Конечно, это лишь преувеличение. Но, внезапно просыпаясь по ночам, у вас не было чувства, что за вами кто-то следит? Оно неподвижно сидит в углу или на потолке, отражается тенью в зеркале. Оно ничего не делает и страшит этим сильнее всего. Как только вы понимаете, что вам это не привиделось, оно исчезает. Не беспокойтесь, оно ещё вернётся, но теперь вы знаете. Молитвы вряд ли помогут, они уже давно их не боятся. Однако это ваш дом. Так покажите, что им здесь не рады! Если им нечем питаться, они уходят, лишь изредка напоминая о своём существовании. Хуже всего, если вы станете одержимым. Паника съедает, но и смириться вы не можете. В лучшем случае смерть настигнет вас сердечным приступом, в худшем — ваше тело станет пустой оболочкой, и путь в дом душевнобольных вам обеспечен. А эта тварь будет рядом, и с каждой ночью становится только сильнее. С такими тяжело справится, но возможно. Законы мироздания сложны для трезвой головы. Они и раньше не отличались порядком и простотой понимания, но до начала сна Того и Иного существовать в нём было значительно безопаснее, чем сейчас. Мир прогрессирует, пороков всё больше и больше, а у светлой стороны осталось не так уж много сил и ресурсов, чтобы оберегать нас. Тех, кто не видит и не чувствует. Чья жизнь спокойна и предсказуема. Но знаете, кому на самом деле невозможно позавидовать? Магам. Нет, они не фокусники, не гадалки. Маги, жрецы, ясновидящие, люди со сверхъестественными способностями, экстрасенсы, у них много названий: от шамана до целителя. В отличие от липовых колдунов и ведьм, они никогда не отсвечивают, не кричат о себе по телевидению, не пишут книги, а уж тем более не предлагают свои услуги за бешеные деньги. Кому надо, тот сам найдёт их, и они помогут, потому что это их долг. Свет наделил этих людей слухом, глазами и чувством. Это великие дары, но любой маг скажет вам, что никогда не просил об этом. Маг живёт с постоянным чувством, будто он ходит по тонкому, прозрачному льду над чёрной, шевелящейся бездной. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду. Лёд — это обыденность. Рутина. Социальные условности. А под ногами — это. Оно не имеет одного облика. Сегодня это может быть липкая, бесформенная тень, пьющая энергию из ссорящейся парочки у кафе. Завтра — острый, как бритва, коготь из другого слоя реальности, царапающий воздух в попытке дотянуться до твоего горла. Их уродливые и кровожадные лица, больше похожи на размазанную грязь и вываленые наружу кишки. Они — экзистенциальный шум, фон к обычной жизни, который не заглушить. Сила внутри — это не дар. Это тяжёлый, радиоактивный груз. Его нельзя выплеснуть. Его можно только сжимать, концентрировать, направлять тончайшими нитями для починки прорех в реальности. Каждое такое действие — как нести полное ведро воды, не расплескав ни капли, по горной тропе. Усталость после этого — костная. Мозговая. Она выжигает всё, кроме базовых инстинктов: есть, спать, прятаться. Слабость? Отчаяние? Это не эмоции. Это дыры в энергетическом коконе. Представьте, что ваша кожа внезапно стала тонкой, как папиросная бумага, и сквозь неё видны все сосуды, нервы, незащищённое мясо. А вокруг — хищники, которые видят это сразу. Один вздох с надломом, одна непрошенная слеза — и лёд под ногами трескается. И тогда не ты охотишься. Охоту начинают на тебя. Ты становишься не воином, а дичью. Ужином. Поэтому их лица чаще всего пустые. Поэтому их рукопожатия быстрые и безэмоциональные. Они экономят каждую каплю себя. На поддержание щита. На следующую, неизбежную стычку. На то, чтобы просто выглядеть человеком, когда внутри всё кричит от ужаса и истощения. Их подвиг не в победе. Их подвиг — в том, чтобы каждое утро, чувствуя вкус страха на языке, снова зашнуровывать ботинки и нырять во мрак, делая вид, что всё в порядке. И ведь от этого нельзя отвертеться. Этот дар можно заглушить и пытаться жить банальной рутиной, но нюх тварей всегда направлен на скопление мощной энергии, даже если вы её скрываете. От них и от самого себя ты уже никогда не сбежишь, и остаётся лишь играть по законам, который был создан ещё до сотворения планеты Земля. Попытки заглушить эту боль — верный путь к саморазрушению и ещё большему отчаянию. Убить того, кто открыл в себе дар, задача не из лёгких, даже для самой сильной дряни, родившейся из страха, боли и унижения. Медленно пожирать слабого мага — это их особое удовольствие. Ломать и ещё раз ломать. Вся жизнь — проклятие, посланное небесами, которые не желают марать руки. Каин резко распахнул свои глаза. Истошный крик чуть не вырвался из его груди в ночь, где его всё равно никто не услышит. Несколько минут он неподвижен. Ему очень холодно: он лежал в сугробе, куртку где-то посеял, а снегопад уже почти скрыл его белым одеялом, но даже так сложно было не заметить его чёрную копну волос. Острая боль в висках пригвоздила к одному месту и не давала двигаться. Даже лютый холод не помешал его инстинкту самосохранения отключиться. Он глубоко вздохнул и чуть не подавился холодным, жгучим воздухом. Лёгкие отказались работать, а бешеный стук сердца заглушал любые звуки вокруг. От бездомного наркомана он мало чем отличался, разве что сносной внешностью, которая ещё не успела увянуть от ежедневного употребления наркотиков и алкоголя. Старые шмотки воняли перегаром, и он сам, дай Боже, периодически не выделялся приятным запахом. Каин смотрит на небо. В глазах двоится, от чего снежинок становится в три раза больше. Хочется пить, но ещё больше — выпустить наружу всё месиво, которое он успел закинуть в себя за эту ночь. С болезненным стоном ему удается сесть и в последнюю секунду отвернуться, чтобы не сблевать себе на джинсы. Рвота кажется бесконечным потоком вязкой и противной жидкости кроваво-чёрного цвета. Горло режет так сильно, что с уголков глаз у него проступают слёзы, равносильно тому, если бы он глотал куски стекла, запивая раскаленным песком. Напряжение в желудке и горле такое сильное, что его уже не беспокоит ни снег, ни то, что его куртка с остатками денег пропала. Перекатившись на четвереньки Каин пытается дышать, вытирая рукавом старенького худи рот от слюны, соплей и остатков рвоты. Каин закашлялся, и каждый спазм отдавался огненной волной по всему телу, от пустого желудка до сведённой судорогой челюсти. Он тяжело согнулся и опёрся лбом на ледяной снег, позволив холодному кристаллическому покрову хоть как-то приглушить пылающую боль в голове. В ушах звенело, и в этом звоне, пробивавшемся сквозь гул сердца, звучал отчётливый, безжалостный вопрос: «До чего ты докатился?» И в очередной раз без ответа. Он не просто думал об этом. Он чувствовал это на уровне каждой клетки, отравленной, промёрзшей, измученной. Это было не эмоциональное озарение, а физическая констатация факта, такая же неоспоримая, как чёрная рвота на белом снегу. Он был здесь, в сугробе, в стрёмном переулке, воняющим смертью и дешёвым вином, его жизнь — не метафорично, а буквально — была размазана по этому снегу. С трудом оторвав голову от земли, он увидел рядом лужу, растопленную теплом его же тела. На её тёмной поверхности, искажённой рябью от его дрожи, плавало отражение. Бледное, осунувшееся лицо с огромными, дикими глазами, в которых застыл не страх, а пустота, глубже любого колодца. Волосы, покрытые инеем и грязью. Это был призрак, пародия на того человека, которым он когда-то был, или думал, что был. – Это я, — прошептали его синие губы, не выпуская пара. Звук был чужим, а ненормальная усмешка перекошенной. Мысль не ударила, как молот. Она медленно, как яд, расползалась по прожилкам осознания. Он не просто совершил ошибку. Он жил в ошибке. Его существование стало одной сплошной, гниющей изнутри проблемой и бездарностью. Бездна была не где-то впереди. Каин уже был в ней. Он лежал на её дне, и сверху медленно, неумолимо сыпался снег, словно пытаясь похоронить его заживо, стереть с лица земли это жалкое, ненужное существо. И самое ужасное, самое горькое осознание пришло следом, с новой волной тошноты. Ему было всё равно. Не было паники, не было крика души. Была только леденящая, всепоглощающая апатия, тяжелее любого наркотического опьянения. Да, он на дне. Да, он — это отражение в грязной луже. И что? Подняться? Куда? Зачем? Каин медленно, будто каждое движение давалось ценой нечеловеческих усилий, перекатился на спину, снова уставившись в небо. Снежинки падали ему на лицо, тая на коже, словно слёзы самого мира, которые он уже не мог пролить. Он закрыл глаза. Холод постепенно вытеснял боль, заменяя её на онемение. Было почти... спокойно. В этой бездне, под этим белым, тихим саваном. Каин не чувствовал пальцев, они давно посинели. Парень улыбался: блаженно и спокойно. Он знал, что не умрёт. Он же маг. Сила, которую он так и не научился контролировать, держала его на плаву, но уже из последних сил. Умирать не хочется, но и жить так тоже нет, а менять что-то он и подавно не желает. – Что за жизнь... Под кайфом, в пьяном угаре, трахая очередную проститутку, за которую он даже не думает платить. К нему придут с очередной предъявой, возможно хорошенько поколотят, но на нём всё заживает как на собаке. Ещё пару лет назад он был бы в ужасе от себя, а сейчас? Кто его остановит? Он будет пытаться исправиться, но ровно до тех пор, пока ломка не настигнет его. Сущности, которых он видит, уже не внушают страх или панику. Они стали его верными спутниками. Избавится от них достаточно легко, хотя Каин и притягивает всякую дрянь как магнит, его это не беспокоило. В тёмном коридоре какая-то тварь разинула свою пасть с кривыми зубами и выпавшими глазами? Она тяжело дышит, челюсть почти отваливается, тонкое тело с огромной головой изгибается как сухие ветки. Каину достаточно плюнуть в её сторону и та униженно уйдёт. Или она просто притворяется?... Нет проблемы, с которой Каин не мог справиться. Ему чертовски везёт. Шестое чувство не давало ему попасться, хотя он понимал, что рано или поздно его жизнь оборвётся. Маг не беспокоился, ему уже нечего терять. Он не боится ни людей, ни сущностей, ни наказаний, ни боли. Но ровно до тех пор, пока реальность не начинает искажаться и не появляется он. Каин глубоко дышит, прикрывает глаза и чувствует как боль начинает отступать от тела, голова становится ясной. Надо подняться и убираться от сюда, пока он не получил обморожение. Хриплый вой разрезал тишину переулка и заставил парня подорваться с места. Его бросило в холодный пот, а животный ужас парализовал, делая его беспомощным. Дыхание учащается, ладони покалывает уже не от холода, а от магической энергии. Лёгкая дымка окутала его пальцы. Мерзкая смесь звуков становилась громче: плачь ребёнка, стон умирающего старика, хлюпающие звуки плоти и крови, неразборчивый шёпот. Он приближается, и с каждым разом прогнать его становится тяжелее. – Да чтоб тебя... — ругается Каин, сжимая ладони в кулаки. — Сколько можно? Оставь меня в покое! Он знает, что все эти слова бесполезны, но его отчаяние было на грани. Кровь и энергия подступили к голове и отозвались жжением в глазах. Раньше такого не было. Если он так и продолжит без разбора применять свою силу, то добром это не кончится. Сущность выходит на свет, и её вид, как в первый раз, всегда вызывает у мага панику, отвращение и ненависть до дрожи. Эта дрянь начала преследовать его с тех пор как... Помутнение в сознании не даёт вспомнить. Может она была с ним с самого рождения, а может показала свой облик только сейчас. И никакими способами Каин не может избавиться от неё. Оголённое мясо сущности блестело под лунным светом. Без кожи, без сухожилий, только вонючее и гниющее мясо. Парень сдерживает очередной приступ тошноты от запаха: он стал сильнее, да и сама сущность немало подросла за последнее время. Она всё ближе и ближе. Каин подозревал, что ещё несколько таких подходов, и он уже не сможет защититься. Сущность двигалась не так, как живое существо. Её оголённые мускулы не сокращались, а перетекали под мокрой плёнкой слизи и сукровицы, будто груда червей в мешке из плоти. С каждой секундой она становилась ближе, и Каин чувствовал, как его собственное тело предательски деревенеет от ужаса. Холодный пот стекал по вискам, смешиваясь с солёным вкусом страха на губах. В груди колотилось что-то маленькое и бешеноё, готовое разорвать рёбра. Это был не просто страх, а древний, первобытный ужас, поднимающийся из самых недр — ужас быть поглощённым, растворённым в этой бесформенной, вонючей массе. Она была не просто лишена кожи. В некоторых местах сквозь буро-красное мясо проступали тёмные, как старая запёкшаяся кровь, костяные пластины неправильной формы. Её «лицо» было лишь хаотичным сгустком фиброзной ткани с множеством щелей, из которых сочилась желтоватая жидкость. А из этих щелей — не глаза, а тусклые, две чёрные, мёртвые точки, впитывающие лунный свет и отражавшие лишь пустоту. Она не шла — она плыла по земле, оставляя за собой влажный, гнилостный след. Рук у неё не было. Зубастая и широкая улыбка приветлива, но явно настроена откусить пару конечностей. «Ещё немного, — пронеслось в паническом вихре мыслей Каина. — Ещё немного, и она дотронется. И тогда... тогда я стану частью этого кошмара». Инстинкт самосохранения, острый и холодный, как лезвие, прорезал паралич. Воздух с силой вырвался из его лёгких в хриплом рыке, в котором было и отчаяние, и ярость. Он резко сжал ладони вместе, спетая пальцы в сатанинский символ, напоминающий голову козла. Не было времени на сложные ритуалы, на подготовку. Только на грубую, насильственную магию, которая живёт в самой крови. — Хватит! — его голос сорвался, превратившись в скрипучий вопль. Он с силой вытянул руки с защитной печатью. Боль была мгновенной и обжигающей — не как от ожога кожи, а как будто изнутри кто-то выжигал раскалённой кочергой самый корень его существа. Воздух вокруг Каина дрогнул, ветер поднялся и от его тела пахнýло гарью, озоном и чем-то металлическим. Сквозь пальцы проступило багровое сияние — сложная, угловатая геометрия Печати Сатаны, против которой нет приема. Она не просто светилась — она пожирала окружающий полумрак, отбрасывая резкие, недружелюбные тени. Вибрация этой силы сотрясала воздух и почву под ногами. Сущность замерла. Её мясные щупальца, тянувшиеся к Каину, дёрнулись и съёжились, будто от касания к невидимому огню. Мёртвые точки-глаза сузились. Раздался звук — тихое, противное шипение, словно раскалённый металл опустили в застоявшуюся воду. Отпечаток абсолютного, нечеловеческого порядка, каким была Печать, врезался в её аморфное, хаотичное естество. Каин, стиснув зубы от боли в груди и глазах, сделал шаг вперёд. Сильнее сжимая пальцы со светящейся Печатью он выставил её перед собой, как щит. — Назад, урод! — приказал он, и в его голосе уже звенела не просто сила, а та самая древняя, иерархическая власть, которую признаёт всё, что ползёт из Ада. Сущность отпрянула. Её тело заволокло плотным, чёрным дымом, исходящим от контакта с незримым полем Печати. Она издала протяжный, скрежещущий вой, полный боли и ярости, и начала отступать, её формы расплывались и таяли на глазах, будто её растворяла сама ночь. Через мгновение на грязном снегу остался лишь дымящийся след слизи и невыносимая, но постепенно рассеивающаяся вонь. Каин опустил дрожащие руки, тяжело дыша. Боль в груди утихла до тупого, ноющего жара, а сияние Печати погасло. Он выиграл ещё одну ночь!.. Но ценой, которую его тело и душа с каждым разом платили всё охотнее. Он знал — она вернётся. Она всегда возвращалась. Парень схватился за кофту в области сердца и закашлял: громко, хрипло, будто бы пытался избавиться от лёгких. С уголков глаз потекла вязкая жидкость. Задыхаясь от кашля Каин пытается вытереть это со своего лица и параллельно покинуть переулок. Ноги не слушались, он то и дело ударялся плечами об грязные стены домов. Хотелось зарыдать от боли и беспомощности, но по щекам вместо слёз текла его кровь. Пройдя в истерике несколько улиц он спускается в подвал. Нащупав под грудой мусора ключ, маг открывает железную дверь и попадает в своё временное убежище. Здесь сыро, холодно, но безопасно. У порога он начертил символ, который не позволял сущностям обнаружить его здесь. В разбитом зеркале Каин рассматривает себя: кровь рамазана по всему лицу, губы дрожат. От него всё ещё исходит тёмная дымка. Он не узнаёт себя: это не его глаза, не его кожа. Он торопится смыть всю эту грязь с себя, желательно вместе с лицом. Спасибо, что в этой комнатке был хотя бы кран с холодной водой. Каин падает на матрас, на который опустошила желудок и кишечник, наверное, половина Лондона. Но даже эта скудная и еле мягкая поверхность кажется ему роскошью. Он смотрит в потолок, с которого свисают ошмётки обоев и проводов. Навязчивый жёлтый свет погасить нельзя, тут нет выключателя. Только и жди, когда лампочка перегорит и лопнет. Корме матраса, умывальника и кучи грязной одежды в углу больше ничего нет. Каин выдыхает пар и натягивает на себя несколько одеял и пледов, чувствуя вес многих слоëв ткани, как они давят на его худощавое тело. — Все блага магии идут только на пользу окружающим. — рассуждал он вслух. — Почему я не могу намутить себе нормальную жизнь или хоть немного денег? Парень отворачивается к стене. В голове продолжали проноситься мысли о том, какой непрошенный дар ему вручила судьба-злодейка, который поможет кому угодно, но не ему самому; об этой омерзительной твари, о том, что у него снова нет даже тех грошей, которые были совсем недавно... И множество подобных им. Он постепенно согревался и его наконец-то начало клонить в сон. Каин уже привык ко всему, что с ним происходит и сон становился его единственным побегом от реальности, источником силы и безопасности. Может, хотя бы этой ночью он умрёт во сне?