koi no yokan

      Столовая была полупустой, и Чимин смог найти себе свободный стол. Он всегда приходил сюда чуть позже, чем начинался обеденный перерыв, потому что не хотел, чтобы его видели. Ему хватало взглядов. А еще не хотелось встретиться с Юнги. Избегать его было очень сложно, с учетом того, что они сидят за одной партой, и Мин всегда что-то ему рассказывает, будто ничего не заметил, хотя это было не так. Чимин знал, что Юнги заметил. Он видел.       День, можно сказать, выдался неплохим, потому что первые два урока были с разделением на подгруппы, и Чимин ни в одну с Юнги не попал. Можно сказать, даже не выдалось «свободной минутки» на приветствие. В остальное время он пытался скрыться, и у него это тоже выходило. И, наверное, Юнги уже пообедал, чтобы они не пересеклись. Дальше будет что — неизвестно, но Пак старался об этом не думать, но выходило тоже плохо. У него и мысли все были о Юнги, иногда сменялись молитвами, а потом начиналось все сначала. Он не знал, что это, как это описать и почему так страшно, когда он видит лицо своего друга. Друга… А теперь он его избегает, потому что не знает, что с ними не так. И никто ему не ответит — Бог на такие вопросы никогда не отвечал, а все остальные «фигуры» либо были против, либо категорически. А Чимин попросту не знал, и эта неизведанность заставляла пятиться назад и возвращаться к отрывкам из воспоминаний. А они были горькими.       На сердце тоже было горько. И это было неприятно. Он и так себя не сказать, что любил, хоть и не было даже времени, чтобы задумываться об этом, но все кардинально менялось от одной мысли: не только Юнги влюблен. Чимин не успел вдоволь начитаться книг в свое отрочество, чтобы знать, что такое любовь, взаимность, как это ощущается, на что похоже. Он вообще за всю жизнь из эмоций познал только внезапное счастье и такой же внезапный страх, который перерос в хроническую тревожность. А все остальное… должно пройти мимо него. Единственное, что он понял, — это его зависимость.       Не сотвори себе кумира. Чимин говорил это себе тысячи раз, но, походу, только подначивал себя на эти непрошеные чувства, привязавшие его к Юнги. Вся жизнь теперь крутилась вокруг него, как бы он ни старался. Отец ругал его каждый вечер за то, что он непослушный грешник, предавший свой крест, бросивший его на произвол судьбы, окунувшись в человеческую грязь, а Чимин продолжал крутить имя на языке, в мыслях, думать, думать, вспоминать и… уничтожать все, что закралось в его сердце. Сколько раз еще нужно лечь в могилу, чтобы перестать самому воскрешать эту непонятную тягу? Почему он не бежит от этого страха, а мучается? Почему, когда он все дальше и дальше, — тем все больше проблем?       Он пытался не обращать внимания на сообщения, которые ему приходили на телефон. Там было много писем, от родителей тоже, но он перестал брать телефон. Не просто так — Юнги беспрестанно ему трезвонил. Вечерами он звонил, днем или утром отправлял письма, но Чимин не читал, лишь ежедневно удостоверяясь, что счетчик растет. Но он не хотел погрязать в этом внимании. Он уже понимал, какое оно. Нежное, совсем не дружеское. И Юнги тоже теперь казался не прилипчивым, а просто влюбленным. Наверное, именно так и выглядят люди, которые подвержены и грехам, и чувствам, и…       Рис в глотку лез с трудом, и Чимин заталкивал его в себя крупными глотками воды. От мыслей его отводили только длинные молитвы на латинском, которые он не спеша зачитывал про себя. Было проще, но все равно не давало покоя то рвение Юнги присутствовать рядом. Они все равно рано или поздно столкнутся, и Чимин не сможет его игнорировать. Он никогда не мог его игнорировать, даже в первое знакомство — он был слишком заполоняющим, чтобы не обратить внимание. Впрочем, даже от молитвы он отвлекся из-за копошения рядом. Кто-то сел сбоку от него, громко стукнул подносом по столу, а потом послышались еще шаги. Чимин незаметно повернул голову так, чтобы увидеть лица, и ужаснулся, что это был Джэун. Он сидел со странной улыбкой, смотрел на него и ковырял палочками в еде, как-то подозрительно пододвигаясь все ближе. Чимин опустил глаза в тарелку и не двинулся, задержав дыхание. — Что, сладкая парочка рассталась? Что такое случилось у нашего ангелочка? — он подлез к Чимину и усмехнулся так, что дыхание обдало щеку. Пальцы свободной руки прошлись по точеной скуле, жест был до ужаса опошленный, а потом он внезапно убрал руку, поворачиваясь к своему подносу. Чимина прошиб холодный пот. — Где твой ненаглядный Юнги? Почему он не следит за тем, как его парень плохо ест?       Губы почти задрожали от тревоги, но он их с силой сдавил, продолжая делать вид, что ничего не видит. Но напряжение росло с каждой новой секундой. Было страшно, что Джэун говорил такие вещи, словно это взаправду имело значение. Он был одним из самых громких гомофобов, и вряд ли смог бы пройти мимо Чимина, которого теперь беспочвенно подозревают и подогревают его личные переживания. Наверное, поэтому он сюда пришел, нашел его, пристал. Он всегда приставал и отлип только из-за Юнги, который всегда был рядом. Но даже после двух драк он не остановился — поэтому сейчас очень самодовольно улыбается и подхватывает палочками кусок свинины, а потом внезапно пододвигает его ко рту Чимина. А Пак не ел мясо уже пять лет из-за постоянного поста, который сдерживал его от чувственности и тяги к пристрастиям. Отец говорил, что мясо — слишком тяжелая еда, которая сбивает разум. Сейчас, конечно, был не обязательный день для воздержания, но он все равно ел только пареный рис, пытаясь держаться наплаву. А теперь перед ним была еще и угроза.       Чимина тошнило от одного только запаха, и он держался изо всех сил, чтобы ничего не произошло на глазах у многих, кто мог смотреть в их сторону. А ему казалось, что смотрели все. Джэун всегда славился своим коротким терпением, поэтому уже закипал, придвигая палочки ближе к губам. Чимин двинулся на миллиметр, чтобы оттянуть момент соприкосновения. — Почему не ешь? Тебе бы стоило. Я специально побольше взял. Ешь. — Его настрой звенел от раздражения, но Чимин пытался собраться с мыслями и предотвратить ситуацию, в которой не хотел и бывать. Друг Джэуна подошел сзади и толкнул его в спину, как бы подбивая на просьбу Джэ. — У меня пост. Перестань, пожалуйста, — попытался отвести взгляд Чимин, когда тот склонил голову поближе. Но ответа не послышалось, как и каких-то действий. Все замерло. Только потом пальцы Джэуна резко впились в его подбородок и повернули к себе, сдавив так, чтобы губы непроизвольно разомкнулись. — Я сказал: ешь, собака, иначе я тебя сейчас в кадык ударю, — он насильно сунул кусок мяса Чимину в рот и сжал его челюсти вместе, чтобы он не выплюнул.       Чимин беспомощно закрыл глаза и сморщился, сдерживая рвотный позыв. Он поднял подрагивающую руку, прикрывая лицо, но послушно жевал, потому что пальцы сдавливали основание шеи так сильно, что страх пересиливал его личные запреты во имя Бога. Джэун угрожающе держал ладонь у шеи, а потом прижал пальцы так, чтобы почувствовать, как прожеванный кусок вместе с глотком проходит внутрь. Это было болезненно неприятно, словно он не просто контролирует свой акт издевательства, но еще и хочет задушить. Глаза мокли быстро, и влаге было некуда деться, но Чимин напрягся изо всех сил, чтобы не заплакать прямо при людях. Он ненавидел эту слабость, ненавидел то, что не может держать себя в руках, как ненавидел свои чувства, которые продолжали контролировать его вместо разума. — Еще? — издевательски поинтересовался Джэ, а потом как ни в чем не бывало взял еще один особенно жирный кусочек, вновь поднося его ко рту. На его лице сверкала победоносная улыбка, отравляющая надежды Чимина на спасение. Он не мог сбежать, не мог дать сдачи, не мог попросить о помощи. Все, кто смотрел в их сторону, уже отвернулись, а кто не, — ничего не предпринимали. Может, даже снимали на телефон. Пак не видел. Он только чувствовал, как холодный пот прошелся по его спине и застрял особенно острым ледяным шипом под кромкой волос.       «Нет, пожалуйста…» — говорило лицо Чимина, губы скривились, и его почти вырвало. Он задыхался от позывов, но не мог себе позволить опозориться на глазах стольких людей. К тому же Джэун настойчиво не давал ему этого сделать, сжимая челюсти. Друг его сел за стол и решил поесть, насмехаясь над тем, как жалко Чимин выглядел. — Давай, ангелочек, поблагодари Бога за еду, — прыснул тот, с особенным удовольствием запихивая мясо ему в рот. У Чимина свело челюсть от резкого пряного привкуса. Такая еда была уже давно ему незнакома, а еще внутреннее отрицание давало о себе знать. Он даже боялся допустить в мыслях, что ему было вкусно. — Может, он услышит твой грязный голос. Может, он простит тебе все твои грехи. И как тебе не стыдно? — Отстань от этого педика, — вдруг сказал его друг, чавкая так, что этот звук начал звенеть в мыслях вместе с тем словом, которое было страшно произнести даже про себя. — Он не заслужил твоей благосклонности. Поэтому просто перестань задавать ему свои тупые вопросы. Посмотри лучше не на его лицо — он сейчас со стыда умрет или еще лучше…       Но парень не договорил, и внезапно послышался шум. Чимин настолько сильно погрузился в свои мысли и тревожные переживания, что даже не заметил, как грохот заполонил каждый уголок столовой. Все произошло в мгновение ока, что он бы не успел даже проанализировать при всем желании. Сбоку мельтешила одна знакомая фигура. Вместе с грохотом послышался болезненный стон, а потом совсем рядом, наверное, в паре сантиметров от головы Чимина, пронесся свистящий звук, который резко освободил пространство от демона. Чимин невольно посмотрел в сторону этого движения, а затем до него дошли и болезненные крики, и испуганные вздохи из другого конца зала, и звук ломающихся костей, хрящей и стула. Нога взметнулась так быстро и снесла лицо Джэуна за секунду, пригвоздив его вместе со стулом к полу. Из его носа тут же хлынула кровь, а рука прижалась к лицу, пытаясь остановить этот кровавый фонтан.       Чимин испугался сильнее, чем до этого. Звук, с которым Джэ размозжили лицо, был до одури приятным и противным в одно и то же время, и теперь рвотные позывы из-за неприятной еды превратились в неописуемый ужас. Он зажмурился, отвернулся, закрыл уши руками, но почему-то взгляд все равно неистово полз в сторону бурного движения. Это был Юнги. Очень злой, почти озверевший, ощетинившийся так, словно он и правда перенял образ убийцы из тех самых фильмов, про которые рьяно спорил. Звуки были слишком громкими, слишком зацикленными, неприятными, потом плыли где-то сзади сознания, будто проходили мимо него, но на самом деле — просто через мозг самой настоящей пулей.       Юнги с искривленными от гнева губами рукой взял горсть принесенной свинины, а потом направился к лежащему на спине, воющему от боли Джэуну. Чимин не мог это остановить, не мог перестать смотреть, не мог начать молиться из-за оцепенения, сковавшего его льдом. А Юнги сел на колени, бесцеремонно открыл рот одноклассника, а потом затолкал это мясо ему в глотку, игнорируя попытки вырваться. Удар был сильный, почему голова явно кружилась и была не на месте, как и силы тоже — были где-то за пределами тела, поэтому Джэун почти не двигался, только мотая головой. Но хуже всего был только удар в кадык с такой силой, что парень подавился и стал кашлять. Как и ожидалось — попало не в то горло, и он не мог ни отдышаться, ни перевернуться, а Юнги продолжал бить его по шее и что-то рьяно доказывать, пока его не схватили за шиворот и не оттащили в сторону.       Вокруг потасовки собралась огромная толпа, девочки визжали, словно увидели убийство, прибежал дежурный учитель, кто-то помогал Джэуну перевернуться и вытошнить все это из себя. А Чимин просто затрясся от страха и на дрожащих ногах, ползя по стене, хотел сбежать. Он не желал, чтобы его тоже поймали, привязали к делу, сказали, что он тоже виноват. А он отчасти был виновником, и это его совершенно не радовало. Как и вся жизнь, в принципе, после осознания того, что Юнги следует за ним везде не потому, что он спутник, а потому что любит.       Упав на колени в коридоре, Чимин сжал горло и постарался отдышаться, но не получалось — он вообще забыл, как дышать, и произошло это до того резко, что никто ничего не понял, проходя мимо. Он сам почти отключился, придя в сознание только в кабинете медсестры, лежа на койке. Скорее всего, он свалился ничком из-за кислородного голодания. У него такое бывало при сильных панических атаках, которые иногда опережали его желание заглушить животные эмоции. Ужасно, что произошло это именно в школе. Черт. — Как он себя чувствует? — спросил знакомый голос, но Чимин никого не видел за ширмой. Он с трудом приподнялся и сел, потирая шею. Рубашка была расстегнута, лишняя одежда снята, и это доставило ему мгновенный дискомфорт. Он судорожно попытался застегнуть все до единой пуговицы и потянулся за жилеткой, но рука классного руководителя прервала его и потащила за собой. — У него может быть головокружение, все-таки приступ асфиксии… — медсестра пыталась насторожить классрука, но ему было все равно. Мужчина хоть и был до ужаса добрый и учтивый, но сейчас на нем не то, что не было лица, — он был так разочарован и нетерпелив, что Чимин забыл на мгновение про все свои проблемы. — У нас важное собрание. Я его приведу обратно, как мы закончим. Если станет хуже — вызовем скорую еще раз, — железным тоном сказал тот и нетерпеливо повел за собой. Чимин шагал неуверенно и сбивчиво, потому что в глазах гуляли мушки, а очки остались на тумбочке вместе с его личными вещами. В горле пересохло от осознания, что сейчас произойдет в кабинете завуча. Он там теперь тоже нередкий гость по поводу и без — и это расстраивало, потому что отец наверняка уже знает. И домой сегодня возвращаться будет до трясучки страшно. Грех. Грех. Грех…       В коридорах на них косились, и Чимин не мог успокоиться от мысли, что собирает лишние взгляды, которые не то, что просто кололи, — лезли под одежду, и он хотел сжаться до размеров атома, чтобы не чувствовать эту липкость. Он не хотел быть на виду, не хотел выглядеть так, не хотел быть в эпицентре катастрофы. И зачем только Юнги полез? Умер бы Чимин из-за пары кусков свинины? Он бы жить не смог дальше? Не выжил бы еще одно издевательство?       Из-за двери в кабинет завуча уже доносились крики: орали все. Истошно. Слова были слишком четкими, иногда слишком быстрыми, иногда даже с матами. Было даже громче, чем просто присутствие Юнги. Внутрь зашел он нехотя, очень тихо и так незаметно, что на него не обратили внимания, заметив только покосившееся лицо классрука. — Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Ты его чуть не убил! А если бы он задохнулся? Ты вообще отдаешь отчет своим действиям, а, полоумный придурок?! — завуч что есть силы бил Юнги по голове свернутой в рулон географической картой. Но было ощущение, что вместо бумаги там были железные балки. — Ты в этой школе даже полугода не отучился, а уже влезаешь в неприятности! Я вызвал твоего отца, но тебе не считай, что повезло, раз он работает в органах! На тебя составят протокол за покушение! Ты будешь потом сидеть в колонии строгого режима за свои выходки! Что, твой набожный друг тебя так ничему и не научил?! Может, у него понабрался такой хуйни, откуда мне знать, что там у него под овечьей шкуркой! — У вас нет права так говорить! — вступился Юнги, но снова получил по лицу, уже по губам, но с такой дури, что отшатнулся. Завуч был вне себя от злости, все еще не замечая чужого присутствия. Чимин внутренне сжался от такого грубого оскорбления и побледнел сильнее, чем было до этого. — Я бы тебя сам придушил, если бы мог! Урод, как вообще совести хватает быть сыном полицейского, чтобы еще ногами размахиваться! Ты сломал ему нос, у него сотрясение, и еще травма шеи! Ты понимаешь, что ты сделал, или нет, я спрашиваю?! — Так почему тогда вы не обращали внимания на то, что он травит людей?! — Юнги вырвал сверток из рук завуча и отбросил в сторону, покраснев от ужаса. — Почему я виноват, когда за его спиной еще больше скрытых фигур?! Он наркотики толкает за школой, продает технику неуспевающих и устраивает массовую травлю просто так, и вы его покрываете, потому что он староста и сын депутата?! — Хватит орать! У нас сейчас не комиссия! Решать, будут ли Мина отчислять, не вам, господин Ки… — Да если бы не его родители, я бы его прямо сейчас выпер отсюда! Люди в двадцать первом веке словами общаются, а… — А до этого было рабство, дедовщина и взятки! А еще, конечно же, самоубийства на территории школы, бойкоты, наркопритон под спортзалом и… — Юнги начал суматошно перечислять какие-то ужасающие факты, но завуч тут же закрыл ему рот ладонью, побледнев сильнее Чимина. Он вообще быстро менялся в цвете лица — скоро снова стал красным, как рак, но ничего Юнги не ответил — только отвесил такую пощечину, что звук был слышен за пределами стен этого маленького кабинета. — Лучше закрой свой рот… — А кто святой?! — продолжал Юнги, стерев с губ выступившую кровь — поранил о зубы. — Почему кому-то можно издеваться, а кто-то должен просто молчать?! Сколько можно быть угодным каким-то богатым прохиндеям?! Почему я должен смотреть, как моих друзей обижают? Чимин постится, ему нельзя есть мясо, а его насильно и с угрозами заставили его есть! И так каждый раз! Вы видели его парту?! Сколько там противных слов каждый день писали прихвостни Джэуна?! Сколько он вам заплатил, чтобы вы одобряли его поведение? — Замолчи!       Завуч ударил еще раз, а потом еще, и еще, пока в кабинет не вломился отец Юнги и не остановил его руку, грубо отведя в сторону. Чимин скатился по стене на корточки, обнимая себя за плечи, понимая, что просто подорвал самую большую бомбу. Просто своим существованием. Он не мог это вынести. Ему было больно сразу от всего: потому что Юнги его любил, потому что он заботился о нем, защищал, даже если после этой последней попытки парень лежал в травмпункте со сломанным носом; мирился с этой грязью на своих руках. Юнги просто опустился ниже веры только для того, чтобы облагородить Чиминову маску, которую он каждый день носил для одобрения обществом. Болело у Чимина потому, что он не мог решить все сам, что над ним издевались, и он это поощрял своим молчанием, что он недостаточно верит, раз все это происходит, и что… возможно, он тоже любит.       Предатель.       Изгой.       Бес.       Грешник. — Я вообще не понимаю, как можно расти в семье госслужащего и быть таким… — завуч вздохнул и закрыл глаза, потирая переносицу. — Вы вообще понимаете, кто у вас растет? Он же преступник! — Я просто сломал нос однокласснику! — Ты его чуть не убил! — А такие, как он, по-другому не понимают! Сколько мне надо было с ним «поговорить», чтобы он перестал донимать Чимина? Почему каждый раз, когда я его просил и стоило мне не оказаться рядом, он снова начинал свои придирки? Вы вообще знаете, что было до того, как я вообще сюда перевелся? — Юнги, следи за манерами. Ты разговариваешь с… — Пап! Ты вообще меня слышишь?! — Насилие насилием не пресекается, Юнги, и я тебе много раз говорил, что драться — это плохо. — Лучше доносы писать и закрывать глаза, да? А если бы он потом спрыгнул с крыши или повесился? Ты бы пошел на похороны?       Юнги разозлился еще сильнее, а потом просто с психу толкнул стоящий рядом стул. Он попытался перевести свою злость во что-то другое, но даже не мог закричать, чтобы его поняли. Отец Юнги стал разговаривать с классруком и завучем, пока Юнги шатался по кабинету, а Чимин закрыл рот ладонью и беззвучно плакал, без слез, без вздохов. Кажется, снова началось. Он ненавидел, когда тело пробивала дрожь, когда заканчивался воздух. Он не хотел здесь находиться. Не хотел этого всего. Такой жизни. Может… и правда стоило умереть, подарить себя Богу, свое небезупречное тело, как жертву, чтобы ему отпустили все грехи и упокоили душу.       Чимин недолго оставался незамеченным. Первым к нему подорвался Юнги, присаживаясь на корточки и касаясь плеча так, словно боялся поранить прикосновением. Он смотрел так обеспокоенно, словно его правда это волновало больше того, что с ним случится. Чимин не мог поднять глаз в ответ, только робко кивнул, когда он спросил, может ли он подняться. Чимин неловко и с благородной помощью встал на ноги и выпрямился, но тело прошибала дрожь от тревоги, и это он не смог контролировать. Юнги придерживал его за локоть и оглядывался по сторонам, пока на них не обратил внимание полицейский. Он спешно подошел к парням и осмотрел Чимина, бегло ощупав. — Все в порядке? Чимин, почему ты дрожишь? Тебе страшно? — он мягко посмотрел на него, но Чимин опустил взгляд ниже уровня плеч и продолжал скрывать часть лица ладонью. Плечи стали закручиваться обратно внутрь, стирая прежнюю безупречную осанку. Колени тоже тряслись, подгибались, хоть ничего больше и не пробивало так сильно. — Да, — ответил он спустя пару мгновений, а потом обнял себя, пытаясь защитить. Ему было катастрофически мало собственной одежды и слишком много взглядов. — Скажи, пожалуйста, это из-за того, что произошло сегодня? — Да, — такой же короткий ответ. — Чимин, ты можешь рассказать, что видел? Сможешь дать показания?       Он отрицательно покачал головой, а потом снова задрожал, и из горла вырвался сдавленный кашель. Воздуха все еще не хватало. Было душно. Пугало то, что его спрашивает полицейский, что на него неодобрительно смотрит завуч. — Одни только проблемы… несносные дети! Отец тебя, видимо, плохо воспитал, что из образцового католика ты превратился в это! — мужчина злостно окинул его всего взглядом и показательно обвел его фигуру рукой, а потом отвернулся, с грохотом садясь на свой стул. Классрук только недовольно вздохнул, а отец Юнги закатил глаза, отвернувшись от мужчин. — Я отведу его к медсестре. Там поговорим. А потом вернусь к вам. Надеюсь, к этому времени вы приведете себя в порядок и подумаете над своей субординацией, — фыркнув, господин Мин вышел вместе с ребятами из кабинета и пошел по указаниям сына. Юнги учтиво вел Чимина за собой. Но теперь Чимин не чувствовал взглядов за спиной полицейского, чья форма привлекала больше внимания, чем его бледная клякса.       В медкабинете Чимина снова заставили расстегнуть рубашку и всучили стакан с успокоительным. Лежа на кровати, с расплывчатым изображением перед глазами, Чимин неловко кусал губы, пока рядом за ширмой переговаривались Мины. До него доносился слегка приглушенный разговор: — Ты сломал ему нос, да? Молодец, что могу сказать. А мясо в рот зачем запихал и по горлу ударил? — Чимин постится. — Ну, это, конечно, очень благородно с твоей стороны, но если ты не прекратишь, я тебя не отмажу, а сдам в психушку. Понял? Или отдам в семинарию, будешь вместе с Чимином доучиваться там, посмотрим, что потом запоешь мне. Я тебя, между прочим, драться не учил! — Ты и учил! — Слишком много на себя берешь, мелюзга. Я с тобой еще хорошо обошелся. Но вашего завуча бы отправить вперед ногами, тоже мне, еще позволяет себе на учеников руку поднимать. Я ему выпишу обвинение, конечно, но больше доброты от меня не жди. Тебя бы тоже в обезьянник, мистер «справедливость».       Откуда он знает про то, что Чимин не доучился в семинарии? Его родители успели поговорить со священниками? Или Юнги рассказал? Было не так важно. Чимин не успел ни о чем подумать, потому что через минуту Мин с отцом показались из-за ширмы. Юнги сел на край кровати, а полицейский на стул, открывая свой ежедневник. — Как ты себя чувствуешь? Лучше? Твоим родителям тоже звонили?       Чимин пожал плечами. Он не знал, что ответить. Тем не менее, на этих вопросах они не останавливались. — Скажи, над тобой правда издевались в школе? Юнги тебе помогал?       Он долго не мог ответить. Ни соврать, ни сказать правду. Смотреть в потолок расстроенным взглядом казалось спасением только несколько секунд, но от него ждали ответа. Пришлось попробовать что-то сказать, что вышло хрипло и неуверенно: — Да. — Сегодня тебя заставили съесть мясо? Тебе угрожали? Это было насильно? — Я же сказал, что да. Я сам видел.       Юнги, оказывается, еще и видел… — Я не с тобой разговариваю. Чимин, ответь ты, пожалуйста. — Насильно, — вдохнул побольше воздуха, чувствуя, как бешено колотится сердце. Ничего не успокаивало. — Я записал, Чимин. Я подам иск на Джэуна от твоего лица, твое нахождение в кабинете врача с обмороком и панической атакой будет показаниями. Прости Юнги, пожалуйста, что он погорячился. Мы обязательно искупимся и решим все проблемы как можно скорее. Если сможем собрать больше информации о том, что тебя травили, то Джэуна смогут отстранить от обучения. Отдыхай. Я пойду поспрашиваю твоих одноклассников, Юнги присмотрит за твоими вещами. Если хочешь, я отвезу тебя домой через пару минут. Поедешь? — Поедет, — ответил Юнги.       Чимин не стал сопротивляться. Он еще раз вздохнул и перевернулся на бок, поджимая ноги. Полицейский скоро ушел, оставив их наедине. Юнги выглядел совершенно беззаботно, смотрел аккуратно, проверяя каждый мускул на его лице. Несмотря на то, что Чимин игнорировал его… он все равно был рядом. Ему было все равно — он двигался только по своему построенному маршруту. Вот бы Чимин мог так же… — Меня отстранят от занятий на какое-то время, наверное. Буду на домашнем, — поделился Юнги, почесывая ладонь. А потом снова посмотрел на Чимина. Странное ощущение. — Поможешь с домашкой? Я буду рад, если ты придешь ко мне в гости еще раз. Прости, что не смог с тобой сходить на обед. Они тебе еще что-то сказали?       Что я педик.       Так и осталось в горле. Зачем ему жаловаться на это? Чимин тактично промолчал, вскользь мазнув взглядом по глазам Мина. Тот смотрел внимательно, не моргая, контролируя, изучая… — Прости, что я тебя все время на еду подначивал. Я не подумал о посте. Мама недавно показала календарь, в какие дни что можно есть. Теперь я знаю немного больше. Но, если что, когда можно будет мясо, ты не отказывайся. Мама будет рада тебя угостить.       Всегда добрый. Всегда со своей отзывчивостью, всегда с улыбкой, всегда с нежностью. И вот этого Чимин никогда не видел. Хорошего отношения. — Прости.       Что избегал…       Он просто не может по-другому. — Нет, не надо. Все в порядке. Почему только ты все время не хотел со мной контактировать? Я тебя задел? — Нет. Просто… мне нужно было разобраться кое в чем. — Не скажешь? — поинтересовался с такой надеждой, будто знал, что от этих слов могла измениться чья-то судьба.       Чимин лишь помотал головой. У Юнги на лице ничего так и не нарисовалось, кроме переживаний. Он мог думать о чем угодно — о церкви, об отце Чимина, о чтениях, о проектах или каких-то секретах. Может, опять у Чимина какой-то духовный коллапс — и он переосмысливает какие-то арки в своей жизни.       Отчасти это так и было. — Я соберу твои вещи. Приду за тобой через десять минут. Дышать все еще тяжело? У тебя нет астмы? — Нет…       Он же спортсмен, да? Никаких болезней, все идеально, кроме зрения и его неустойчивого настроения. — Тогда хорошо. Если что, я приду на исповедь и попрошу прощения. Извини, что снова пал в твоих глазах. Ты тоже меня пойми — я просто ненавижу таких людей, как этот урод.