Грех

Утро прокралось в церковь косыми лучами сквозь пыльные витражи, раскрасив каменный пол в бледные пятна бирюзы и киновари. Чуя проснулся от привычной тишины, но через секунду понял — тишина была неполной. Из нефа доносилось тихое, мелодичное посвистывание. Он замер, слушая. Мотив был старинный, меланхоличный, и свистел его невидимый исполнитель с неподдельным, почти профессиональным мастерством. Чуя стиснул зубы, отбросил одеяло и натянул рясу поверх простой ночной рубахи. В нефе было пусто. Солнечные пятна лежали на скамьях, пыль висела в воздухе. И свист доносился откуда-то сверху. Чуя поднял голову. На балконе хоров, куда вела узкая винтовая лестница, свесив ноги через резные перила, сидел Дазай. Он был в том же безупречном костюме, сухой и ухоженный, будто вчерашний дождь и листья были лишь дурным сном. В руках у него было… яблоко. Откуда он его взял? — Доброе утро, солнышко! — весело крикнул Дазай, завидев его. Он откусил от яблока с громким хрустом. — Спасибо за гостеприимство. Я спал как убитый. В буквальном смысле! Чуя молча подошёл к лестнице. — Ты что тут делаешь? — его голос прозвучал хрипло от сна и накопленного раздражения. — Наслаждаюсь видом, — с искренним удивлением ответил Дазай, разводя руками. — И завтракаю. Хочешь? — Он протянул яблоко, на котором красовался ровный след от укуса. — Откуда ты это взял? — Нашёл. На подоконнике в твоей чайной. Оно было такое одинокое, красное и соблазнительное. Я не удержался. Грех, да? — Он подмигнул. Чуя почувствовал, как по его щекам разливается горячая волна гнева. Это яблоко он припас для пирога, который собирался испечь для бабушки Агафьи в её день рождения. — Слезай оттуда, — сказал он сквозь зубы. — И убирайся. Сегодня. — Ой, а что сегодня? — Дазай сделал ещё один сочный укус. — У вас тут расписание для демонов? Понедельник — изгнание, вторник — порча, среда — соблазнение невинных душ? Ах, нет, соблазнение — это же ежедневно. Он ловко перекинул ноги через перила и спрыгнул вниз, приземлившись на каменный пол без единого звука. Подошёл к Чуе так близко, что тот почувствовал пряный, тёплый запах — как корица и старая книга. — Я серьёзно, — Чуя не отступил. — У меня служба в девять. Прихожане придут. Я не могу, чтобы они… чтобы они видели… — Меня? — Дазай закончил за него, его глаза блеснули озорно. — А что во мне такого? Я вполне респектабельно выгляжу. Могу представиться твоим… кузеном из города. Или ревизором из епархии по борьбе со скукой. О, мне нравится эта должность!! — Ты шутки шутишь, а я… — Чуя оборвал себя. Спорить с ним было бесполезно. Он повернулся и зашагал в сторону алтаря, чтобы начать подготовку. — Делай что хочешь. Только не мешай. И не показывайся людям на глаза. — Как скажешь, святой отец, — послушно ответил Дазай, но в его тоне звенела такая сладкая язвительность, что Чуя едва не споткнулся. Утренняя служба прошла в нервном, лихорадочном темпе. Бабушка Агафья, её внук с телефоном и ещё пара старушек — вот и вся паства. Чуя читал молитвы, водя глазами по знакомым лицам, и всё время чувствовал на себе лишний взгляд. Невидимый, тяжёлый, изучающий. Он знал, что Дазай наблюдает. Откуда-то из тени за колонной, с балкона или из щели в двери. Когда последняя прихожанка, ковыляя, вышла за порог, Чуя обернулся и увидел его. Дазай сидел на самом дальнем клиросе, подперев голову рукой, с видом человека, только что просмотревшего весьма посредственный спектакль. — Ну что? — спросил Чуя, срывая епитрахиль. — Какова демоническая критика? — М-м-м, — протянул Дазай, прищурившись. — На шесть из десяти. Голос приятный, дикция хорошая, но… страсти маловато. Никакого огня. Твой предшественник, как там его… Ода? Вот тот, я уверен, мог бы затмить любого актёра. А ты… ты просто читаешь текст. — Это не текст! Это молитва! — взорвался Чуя. Его терпение лопнуло. — Это обращение к Богу, а не спектакль для развлечения таких, как ты! — Вот-вот, — кивнул Дазай, словно дождавшись именно этой реакции. Он поднялся и пошёл к нему, медленно, как хищник. — Обращение. А ты чувствуешь, что тебя слышат? Или ты просто… бубнишь заученные слова, потому что так надо? Чуя сглотнул. Этот вопрос бил точно в цель, в самое больное место, о котором он даже самому себе боялся признаться. — Замолчи, — прошипел он. — О, нет-нет-нет, — Дазай покачал головой, остановившись в шаге от него. — Ты меня не выгнал. А я, как гость вежливый, хочу внести свой вклад в… гм… духовную жизнь прихода. Давай проведём эксперимент. Он ловким движением выхватил из рук Чуи молитвенник, который тот не успел убрать. — Эй! — Тише, тише. Смотри. — Дазай раскрыл книгу на случайной странице и ткнул пальцем в абзац. — Вот. Прочти это. Но не как священник. Прочти это… как актёр. С чувством, с толком, с расстановкой. Как будто от этих слов зависит твоя жизнь. Покажи мне, что в них есть хоть капля истины для тебя. Чуя смотрел на текст. Это были строки о прощении. О милосердии к врагам. Он посмотрел на Дазая, который стоял перед ним с насмешливо-ожидающим выражением лица — его самого что ни на есть живого, личного врага. — Я не стану, — сказал он глухо. — Боишься? — Дазай наклонился. — Боишься, что произнесёшь их с ненавистью во взгляде? Или что… они вдруг зазвучат по-настоящему? И тогда что? Тогда тебе придётся простить всех, кто тебя обидел? Меня, например? Его голос стал тихим, ядовито-сладким. — Прости меня, отец Чуя, ибо я согрешил. Я вломился в твой дом. Съел твоё яблоко. Сомневаюсь в твоей вере. Я — демон в твоей церкви. Ну? Где твоё милосердие? Чуя чувствовал, как гнев закипает у него внутри, горячий и чёрный. Он выхватил книгу. — Чтобы я тебя простил нужно сначала раскаяться. А ты не раскаиваешься. — О, а что если я раскаюсь? — Дазай приложил руку к груди с театральным видом. — Прямо сейчас. Стану на колени, буду рыдать, бить себя в грудь. Ты дашь мне отпущение грехов? Причастишь? Сделаешь из меня примерного прихожанина? — Он засмеялся, и этот смех звенел в пустом храме, как разбитое стекло. — Какой же скучной стала бы тогда моя вечность. Чуя отшатнулся от него, чувствуя, что теряет почву под ногами. Этот разговор был опаснее любой чёрной магии. Он шёл к двери, к свету, к нормальности. — Иди к чёрту, — бросил он через плечо, уже не сдерживаясь. — Уже там был, — парировал Дазай. — Климат отвратительный, компания ещё хуже. Предпочитаю вашу… уютную сырость. Чуя вышел во двор, чтобы проверить, не залило ли дождём дровницу. Он дышал глубоко, пытаясь унять дрожь в руках. Это было невыносимо. Этот… этот тип не нападал, не угрожал. Он просто был. И своим присутствием ставил под сомнение всё. --- Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая облака в цвет расплавленного золота, Чуя поднялся на крышу. Это было его ритуалом, его способом прийти в себя. Он сел на тёплый камень парапета, свесив ноги, и закрыл глаза, подставляя лицо последним лучам. Шаги послышались минут через пять. Лёгкие, почти беззвучные. — Тут занято, — сказал Чуя, не открывая глаз. — Всё общее под Богом, — философски заметил Дазай и уселся рядом, на почтительном, но всё же нарушающем личное пространство расстоянии. — Хороший вид. Видно, как маленькие человечки бегут по своим маленьким делам к своим маленьким домам. Умилительно. Чуя промолчал. Спорить сил не было. — Знаешь, — после паузы заговорил Дазай, и в его голосе вдруг исчезла язвительность, осталась лишь задумчивая усталость, — я тут подумал. Ты прав. Насчёт раскаяния. Оно бессмысленно, если в нём нет… сожаления. А я ни о чём не сожалею. Даже о том яблоке. Оно было червивым. Чуя невольно фыркнул. — Врешь. Оно было идеальным. — Упс, попался, — без тени смущения признал Дазай. — Ладно, оно было вкусным. Моё сожаление — чисто гастрономическое. Остальное… остальное просто было. Как дождь. Как этот закат. Как ты, сидящий здесь и терпящий моё общество. — Я его не терплю. Я его игнорирую. — О, это даже лучше, — Дазай улыбнулся, глядя на багровеющее небо. — Игнорирование — это форма признания. Чтобы игнорировать, нужно сначала заметить. А чтобы заметить… нужно, чтобы объект был хоть сколько-нибудь значим. Он повернулся к Чуе. В последних лучах солнца его глаза горели, как два расплавленных золотых самородка. — Я для тебя значим, святоша? Чуя встретил его взгляд. Сердце у него ёкнуло — не от страха, а от чего-то другого, более сложного. Может от вызова? От признания, что эта игра, эта борьба — она что-то значит. — Ты — проблема, которую мне предстоит решить, — честно сказал он. Дазай рассмеялся — на этот раз искренне, почти радостно. — Отличный ответ! Прямо в яблочко. Ну что ж, — он встал, отряхивая с брюк несуществующую пыль. — Буду твоей… навязчивой проблемой тогда. Спокойной ночи, Чуя. Сладких снов. И смотри, чтобы червивые яблоки не снились. Он исчез в люке, ведущем обратно в церковь, оставив Чую одного на крыше с наступающими сумерками и странным, тревожным чувством в груди. Где-то внизу, в темноте церкви, Дазай прошёлся пальцами по корешкам старых книг в ризнице. На его губах играла лёгкая, заинтересованная улыбка. «Значимая проблема… — повторил он про себя. — А ведь и правда. Как интересно». Он поймал себя на том, что ждёт утра. Ждёт продолжения. И в этом ожидании не было скуки. Не было с самого момента появления здесь.