Грех

Тишина после ухода Дазая с крыши оказалась громче, чем его присутствие. Чуя сидел ещё с полчаса, пока последние полосы заката не растворились в угольно-сером небе, а звёзды не зажглись тусклыми точками сквозь городскую засветку. Странное чувство в груди не уходило. Оно было похоже на щемящее предчувствие перед грозой, но без страха. Что-то вроде ожидания. Спустившись в свою келью, он попытался читать — сначала Писание, потом какую-то скучную богословскую брошюру, присланную из епархии. Слова расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные закорючки. В ушах звенел тот самый вопрос: «Я для тебя значим, святоша?» — Чёрт, — выругался Чуя шёпотом, швырнув книгу на стол. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он потушил свет и лёг, уставившись в потолок. Из нефа не доносилось ни звука. Дазай, казалось, испарился. Но Чуя знал — он здесь. Где-то в темноте. Дышит. Думает. Ждёт. --- Утро началось с того, что в дверь его кельи трижды мягко постучали. Чуя, уже одетый, замер. Это не было грубым вторжением. Это была… почти вежливость. — Входи, — пробормотал он, не в силах совладать с любопытством. Дверь открылась, и в проёме возник Дазай. Он выглядел отдохнувшим и ужасно довольным собой. В руках он нёс поднос. — Доброе утро! — провозгласил он, как официант в дорогом ресторане. — Я подумал, что раз уж я твой незваный гость, то должен хоть как-то отрабатывать кров. Позвольте предложить завтрак. На подносе стояла простая глиняная кружка с дымящимся чаем и тарелка с двумя идеально поджаренными тостами. От них пахло маслом и мёдом. Чуя смотрел на это подношение, как на заминированное поле. — Что это? — спросил он подозрительно. — Чай. Чёрный, крепкий, с одной ложкой сахара — как ты любишь. И тосты. — улыбнулся Дазай, ставя поднос на стол. — Не бойся, я не отравлю тебя. Слишком скучно. Если бы я хотел твоей смерти, я бы выбрал что-то более… эстетичное. Падение с колокольни, например. Или разрыв сердца от чрезмерного праведного гнева. Второе, думаю, даже вероятнее. — Я не… — Чуя хотел сказать «не голоден», но его желудок предательски заурчал. Он снова стиснул зубы. — Спасибо, — выдавил он и, чтобы не ударить в грязь лицом, взял кружку. Чай был идеальной температуры. И вкус… знакомый, успокаивающий. Чуя невольно прикрыл глаза, сделав глоток. И тут же открыл их, подозрительно глядя на Дазая. — Ты что, пробовал его? — Разумеется. Нужно же было убедиться, что он хорош для моего хозяина, — ответил Дазай, присаживаясь на краешек стола с грацией большого хищника, устроившегося на отдых. — Всё в порядке? Чуя кивнул, не в силах совладать с парадоксальным ощущением: ему было и неловко, и… приятно. Этого демона вообще не должно было волновать, нравится ли ему чай. — Сегодня опять служба? — спросил Дазай, подхватывая крошку с тоста и рассматривая её. — В девять, как всегда. — Скучно. Придут те же три с половиной старушки. Ты не думал о расширении аудитории? Мог бы, например, устроить экзорцизм. Публичный. Я бы изображал одержимого. Мы собрали бы полный зал! — его глаза загорелись азартом. — Прекрати, — Чуя поставил кружку. Но углы его губ дёрнулись. Мысль была абсурдной до идиотизма, но… заманчивой. — Я не циркач. — Жаль. Ты бы стал звездой. «Священник и его демон: шоу века!» — Дазай вздохнул с преувеличенной печалью. Потом его взгляд упал на руку Чуи, лежавшую на столе. — Ой, что это у тебя? Чуя посмотрел. На его костяшках красовалась свежая, неглубокая царапина, оставшаяся от вчерашней возни с дровницей. — Пустяк. — Пустяк? — Дазай нахмурился с такой искренней озабоченностью, что это выглядело почти комично. — Нет-нет-нет, это недопустимо. Руки труженика, несущего свет веры, должны быть безупречны. Погоди. Он исчез так же быстро, как и появился, и вернулся через минуту с небольшим флакончиком в руках и кусочком чистой ткани. — Откуда…? — Аптечка в ризнице. Удобно расположена, — беззастенчиво ответил Дазай, выливая на тряпицу что-то прозрачное с резким, лекарственным запахом. — Дай сюда. — Я сам. — Не справишься. Дёрнешь рукой, размажешь. Сиди смирно. И прежде чем Чуя успел возразить, Дазай взял его руку в свои. Его пальцы были удивительно тёплыми и… аккуратными. Он действовал быстро и профессионально, промокнув царапину. Жидкость щипала и Чуя вздрогнул. — Терпи, солдатик, — усмехнулся Дазай, его дыхание коснулось кожи. Он был так близко, что Чуя снова почувствовал тот пряный запах — корица, старая книга и теперь ещё что-то металлическое, электрическое. — Всё, готово. Как новенький. Он не отпустил руку сразу. Его большой палец провёл по неповреждённой коже рядом с царапиной, лёгкое, едва уловимое движение. Чуя почувствовал, как по его спине пробежала странная, тёплая волна. Не отвращение. Не страх. Он резко дёрнул руку. — Спасибо, — пробормотал он, глядя в сторону. Щёки горели. — Всегда пожалуйста, — легко ответил Дазай, убирая флакон. — Ну, я пойду. Не буду мешать священным приготовлениям. Удачи с паствой. Он вышел, оставив за собой лёгкий шлейф своего запаха и чувство полнейшей растерянности. --- Служба в тот день прошла ещё хуже. Чуя путал слова в молитвах, его взгляд постоянно бегал по тёмным углам, выискивая силуэт в чёрном. Он почти не слышал, о чём говорит. В голове вертелось только: «Терпи, солдатик» и воспоминание о прикосновении. После службы, когда церковь опустела, он не стал ждать появления Дазая. Он схватил метлу и с яростью принялся подметать неф, сгоняя пыль и собственное раздражение в кучу. — О, трудолюбиво! — раздался голос с балкона. — А я вот думал, как ты сегодня был особенно вдохновлён. В глазах такой огонёк горел… правда, больше похожий на панику. Чуя не ответил. Он сосредоточенно водил метлой. — Обиделся? — Дазай спустился по лестнице. Он был в другом костюме — тёмно-бордовый жилет, белая рубашка с расстёгнутым воротником. — Я же помог. Неблагодарный. — Я не просил о помощи. — А надо было ждать просьбы? — Дазай подошёл и уселся на скамью рядом с местом уборки, закинув ногу на ногу. — Хорошо, буду знать. В следующий раз, когда ты поранишь свою святую плоть, я буду стоять в стороне и аплодировать твоему стоицизму. — Почему ты это делаешь? — Чуя остановился, опираясь на метлу. Он смотрел на Дазая, и в его голосе звучала не злость, а искреннее недоумение. — Чай. Перевязка. Зачем? Ты же демон. Тебе положено… не знаю, сеять хаос. Пожирать души. А ты тут нянчишься с царапинами. Дазай откинул голову и засмеялся — долгим, чистым, почти человеческим смехом. — О, милый, милый Чуя. Ты так многого не понимаешь. Сеять хаос скучно. Это как… подметать пол этой метлой. Монотонно, предсказуемо. А вот наблюдать, как в твоей душе борется праведный гнев с неловкой благодарностью… как ты краснеешь от простого прикосновения… Вот это — искусство. Это — изысканное развлечение. Он встал и подошёл к нему, отбирая метлу. — Дай-ка я. Ты так усердствуешь, что ещё что-нибудь повредишь, и мне придётся снова играть в доктора. Он принялся мести с той же небрежной грацией, с какой делал всё. Пыль послушно собиралась в кучу. — Ты питаешься этим, да? — тихо спросил Чуя, глядя на его спину. — Моими эмоциями. Гневом. Стыдом. Дазай замер на секунду, потом обернулся. На его лице играла удивлённая, одобрительная улыбка. — Умница. Раскусил. Да, питаюсь. Но не только гневом. Стыд — да, вкусный, острый, как перец. Но есть и другие… нотки. Смущение. Любопытство. То самое недоумение, что у тебя сейчас в глазах. Оно сладкое, знаешь ли. Как мёд на тех тостах. Чуя почувствовал, как его сердце забилось чаще. Его не просто использовали. Его дегустировали. — А что… что будет, когда ты пресытишься? — спросил он, и голос его дрогнул. Дазай бросил метлу и в два шага оказался перед ним. Он взял его за подбородок, мягко, но неотвратимо, заставив смотреть в свои горящие золотом глаза. — А вот это, мой дорогой грешник, и есть самый интересный вопрос, — прошептал он. — Я и сам не знаю. Я никогда не задерживался так долго на одном источнике. Ты… ты оказался сложнее, чем я думал. Как хорошее вино — с долгим, многослойным послевкусием. И мне пока не надоело его изучать. Он отпустил его и отступил, снова став небрежным и лёгким. — Так что расслабься. Твоя душа в безопасности. Пока что. Я просто… наслаждаюсь процессом. А теперь иди, займись чем-нибудь полезным. Мне нужно допить тот чай, что ты недотёпа оставил в кружке. Чуя стоял, как вкопанный, глядя, как Дазай уходит в сторону ризницы, насвистывая тот же меланхоличный мотив. Процесс. Он был частью процесса. Экспериментом. Развлечением. И почему-то эта мысль была не такой ужасающей, какой должна была быть. В ней была горькая, опасная правда. И, возможно, капля того самого сладкого, запретного мёда.