Грех

Тишина, установившаяся между ними после вина и заката на крыше, была обманчивой. Она не была пустой. Она была, как тончайшая натянутая струна, по которой пробегала невидимая вибрация. Чуя чувствовал её каждым нервом. За завтраком, когда их пальцы случайно тянулись к одной солонке. В коридоре, когда они расходились, едва не касаясь плечами. В вечерней тени церкви, когда взгляд Дазая, обычно насмешливый или скучающий, задерживался на нём на секунду дольше — изучающе, заинтересованно. Именно эта новая, невысказанная заряженность воздуха, должно быть, и натолкнула Дазая на мысль. Или он просто заскучал. Это случилось через три дня после того вечера. Чуя сидел в ризнице, безуспешно пытаясь составить смету на ремонт протекающего оконного переплёта. Цифры расплывались перед глазами. — Какая убийственная скука, — раздался голос с порога. Дазай стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на него с видом человека, наблюдающего за редким, но очень скучным растением. — Ты буквально излучаешь тоску. Она висит в воздухе жирными, серыми хлопьями. Предлагаю её немного разогнать. Чуя даже не взглянул на него. — Занялся бы чем-нибудь полезным. Или хотя бы тихим. — Но я предлагаю полезное! — Дазай шагнул в комнату, грациозно обходя груды бумаг. — Развлечение — это полезно для душевного здоровья. Даже для святого. Особенно для святого. Итак, пари. Это заставило Чую поднять голову. — Какое ещё пари? — На внимательность. — Дазай остановился прямо перед столом, упираясь в него костяшками пальцев. На его лице играла та самая опасная, оживлённая улыбка охотника, почуявшего дичь. — На центральной фреске в нефе, над аркой изображён святой Михаил, поражающий змия. Вопрос: сколько когтей у дракона на левой передней лапе? Чуя заморгал. Он видел эту фреску тысячи раз. Она была потёртая, местами осыпавшаяся. Но когти… — Три, — сказал он наугад, уже сожалея, что ввязался. — Ошибаешься, — с торжеством произнёс Дазай. — Четыре. Последний немного обломился, но он есть. Я проверял вчера. От скуки. — И что с того? — буркнул Чуя, снова утыкаясь в бумаги. Его уши горели. — А с того, что ты проиграл. Чуя-Чуя, кто так легкомысленно заключает сделки с демонами? Теперь ты должен мне одно небольшое желание. Ледяная полоса пробежала по спине Чуи. Он медленно поднял взгляд. — Что именно? Дазай выпрямился, и его улыбка стала сладкой, как мёд, и ядовитой, как гортензия. — Массаж. Спины и плеч. Без твоих святых возражений. Ты весь скован, как монах на исповеди после кутежа. Это вредно для осанки и для настроения. — Нет, — сразу сказал Чуя, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Это… нет. — А правила? — мягко спросил Дазай. — Чести нет, отец Чуя? Или ты боишься простого прикосновения? Это был вызов. Чистейшей воды. И он попал точно в цель. Чуя не был трусом. Даже перед демоном. Особенно перед этим демоном. — Делай, — сквозь зубы процедил он, отодвигая стул. — Только быстро. — О, но мы же никуда не торопимся, — пропел Дазай, указывая ему на расчищенный угол комнаты, где на полу лежал старый, но чистый коврик. — Ложись на живот. И расслабься. Насколько это для тебя возможно. Сердце Чуи колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя идиотом. Но отступать было поздно. Он лёг, уткнувшись лицом в сложенные руки, и зажмурился, стараясь дышать ровно. Первое прикосновение заставило его вздрогнуть. Ладони Дазая были, к его удивлению, очень тёплыми. И сухими. Они легли на его плечи через тонкую ткань рубашки, и пальцы начали двигаться — уверенно, с давлением, находившим каждый узел напряжения. — Ого, — тихо свистнул Дазай, работая над трапециями. — Здесь у тебя целая крепость из зажимов. Ты что, всю свою праведность в плечах носишь? Чуя не ответил. Он концентрировался на дыхании. На том, чтобы не издавать ни звука. Но пальцы Дазая были… чёртовски искусными. Боль от зажатых мышц постепенно сменялась глубоким, почти болезненным облегчением. Он невольно выдохнул, и тело поддалось на миллиметр. — Вот так-то лучше, — одобрительно заметил Дазай, и его голос прозвучал прямо над его ухом, тихо и интимно. Его руки скользнули ниже, к лопаткам, работая с силой, которая заставляла кости мягко хрустеть. — Ты слишком много на себя берёшь, святой отец. Весь мир. И меня в придачу. Нельзя быть таким ответственным. Сломаешься. Он говорил почти нежно, но каждое слово било точно в цель. Его пальцы теперь двигались не просто глубоко, а медленно. Скользили вдоль позвоночника, задерживаясь у самого его основания, где напряжение было особенно сильным. Чуя почувствовал странную волну тепла, разливающуюся от точек давления. — Здесь, — прошептал Дазай, и его большой палец упёрся в особенно твёрдый узел у поясницы, — здесь ты хранишь весь свой гнев. Весь тот праведный гнев на мир, на меня и на себя. Давай-ка выпустим его понемногу. И он начал работать с этим местом — настойчиво, почти болезненно, но так, что через боль прорывалось освобождение. Чуя стиснул зубы, чтобы не застонать. Его предательское тело, начало отвечать на эту прицельную атаку не только расслаблением. Он чувствовал, как по животу разливается тепло. Как кровь приливает не только к лицу. Он пытался сжаться, прижать бёдра к полу, но это было бесполезно. Физиологическая реакция была слишком очевидной, слишком постыдной. Щёки горели огнём. Дазай, казалось, ничего не замечал. Его руки двинулись обратно вверх, к шее. Пальцы вплелись в рыжие волосы у затылка, массируя кожу головы, и Чуя невольно откинул голову назад, поддаваясь этому невероятному, греховному наслаждению. Его дыхание стало неровным. — Твоя кожа, — прошептал Дазай, склоняясь так низко, что его губы почти касались раковины уха Чуи, а тёплое дыхание обжигало кожу, — под пальцами… как натянутый, горячий шёлк. Интересно… — его пальцы соскользнули с шеи на открытый участок кожи у ворота рубашки, едва коснувшись её, — …везде она такая? Это было слишком. Волна жара накрыла Чую с головой. Он почувствовал, как всё его тело напряглось уже не от зажимов, а от дикого, животного возбуждения, которое он не мог скрыть. Он лежал, совершенно беззащитный, выдавая себя с головой каждым прерывистым вдохом, каждым непроизвольным движением бёдер. Дазай замер. Его руки остановились. Тишина в ризнице стала оглушительной, наполненной только тяжелым дыханием Чуи. Потом Чуя почувствовал, как Дазай наклоняется ещё ближе. Его губы вплотную прикоснулись к краю уха, не в поцелуе, а в слове, выдохнутом с наслаждённым, торжествующим шипением: — Ох, святой отец… Какая у тебя… живая реакция на простой массаж. И затем давление ладоней исчезло. Послышался лёгкий звук — Дазай встал, отряхивая руки о брюки, будто стряхивая пыль. Чуя лежал, не в силах пошевелиться, сгорая от стыда, ярости и всепоглощающего, неудовлетворённого желания. Он слышал, как Дазай делает несколько шагов к двери. — Спасибо за игру, — прозвучал его голос, лёгкий, довольный, абсолютно нормальный. — Плечи теперь должны быть в порядке. Продолжай творить свои финансовые подвиги. Дверь ризницы тихо закрылась. Чуя остался один. Он лежал на коленопреклоненном коврике, лицо в ладонях, тело всё ещё пульсирующее от возбуждения, которое теперь некуда было деть. В ушах звенел тот шёпот: «Живая реакция…» Казалось, его раскусили. Разобрали по винтикам. Довели до предела и оставли там одного, со своим позором и своей невыносимой, новой, жгучей правдой о самом себе. Урок анатомии желания был усвоен. На отлично.