Грех

Новый ритм жизни установился с тихой, почти незаметной естественностью, как пыль, оседающая на старые книги. Он не был громким, не был объявлен. Он просто был. Чуя просыпался на рассвете и обнаруживал, что пространство на узкой кровати уже не кажется таким пустым, даже если Дазай уже встал и исчез в предрассветных тенях церкви. Он начинал утреннюю молитву, и слова текли чуть спокойнее, потому что знал: где-то рядом кто-то слушает. Не молитву — его. В семь утра они встречались на кухне. Это уже не было сюрпризом. Это было правилом. Дазай появлялся с каким-нибудь «найденышем» — пакетиком редкого чая, горстью лесных орехов, парой идеальных апельсинов, происхождение которых Чуя предпочитал не исследовать. Они готовили завтрак вместе — точнее, Чуя готовил, а Дазай критиковал, подправлял и ворчал, что масла маловато или соль не того помола. — Ты, святоша, обращаешься с яйцами, как с грешниками на исповеди, — говорил Дазай, грациозно переворачивая омлет на его сковороде одним ловким движением. — С ними нужно проявлять уверенность. Решительность. Как со мной. — С тобой уверенность заканчивается сгоревшей яичницей, — огрызался Чуя, без злости. Скорее, по привычке. По новой привычке. После завтрака Дазай растворялся, а Чуя шёл готовиться к службе. Девять утра. Те же лица. Но теперь, произнося слова молитвы, Чуя иногда ловил себя на мысли, что говорит их не в пустоту, а кому-то. Не Богу, чьё присутствие было абстрактным и всеобъемлющим. А тому, кто сидел на балконе, свесив ноги, и смотрел на него с выражением… не критики. Скорее, заинтересованного наблюдения. Как будто изучал сложный, но любимый ритуал. Однажды после службы Чуя зашёл в кабинет Оды. Дверь скрипнула, открывая пространство, застывшее во времени. Пахло пылью, старым деревом и чем-то горьковатым — травами, которые Ода собирал. Чуя стоял на пороге, не решаясь войти. Руки вспотели. — Боишься призраков? — раздался голос прямо над ухом. Чуя вздрогнул, но не обернулся. Он уже привык к этой бесшумной манере появляться. — Не призраков. Воспоминаний. Дазай обошёл его и шагнул внутрь, небрежно проводя пальцем по столешнице, оставляя черту на пыли. — Пыльно. И скучновато. Твой наставник явно не был сторонником декора. — Он потянулся к полке, взял потрёпанный томик в кожаном переплёте. — «Трактат о природе духов низшего порядка»… Ого. — Положи на место, — автоматически сказал Чуя, но в голосе не было приказа. Была просьба. Дазай посмотрел на него, потом медленно, с преувеличенной аккуратностью, поставил книгу обратно. — Хочешь прибраться? — спросил он просто. — Думал об этом. Но… — Чуя мотнул головой. — Это кажется неправильным. Трогать его вещи. — Он мёртв, Чуя, — сказал Дазай, и в его голосе не было ни жестокости, ни насмешки. Была та же усталая честность, что и в ночь в ризнице. — Его вещи — просто вещи. Память — не в них. Память — здесь. — Он слегка ткнул пальцем в грудь Чуи. — И если эта комната мешает тебе дышать, значит, её нужно привести в порядок. Не чтобы стереть его. Чтобы освободить место для себя. Он подошёл к окну и рванул застрявшую раму. С треском и облаком пыли она открылась, впуская поток холодного, свежего воздуха. — Начинай с малого. Проветрить. Потом — вытереть пыль. Я помогу. Если, конечно, не побоишься, что я оскверню священные артефакты своим демоническим присутствием. Чуя посмотрел на него, на этого демона, стоящего в пыльном луче света среди реликвий своего наставника, и что-то щёлкнуло внутри. Он кивнул. — Хорошо. Помоги. Они работали молча. Чуя вытирал пыль с полок, аккуратно перекладывая книги и бумаги. Дазай занимался тем, до чего Чуя боялся дотронуться — выносил сломанную этажерку, отдирал присохшую тряпку от подоконника, подметал пол. Его движения были экономичными, даже немного резковатыми. Он не задавал вопросов о вещах, просто работал. Чуя наткнулся на маленькую деревянную шкатулку под столом. Открыл. Внутри лежали простые вещи: перочинный нож, несколько монет, засохшие цветы в гербарии и… фотография. Выцветшая, чёрно-белая. На ней — молодой, суровый Ода и совсем маленький, лет восьми, Чуя, с серьёзным, недоверчивым лицом, но одной рукой крепко вцепившийся в полу пальто наставника. Чуя замер, чувствуя, как комок подступает к горлу. Тень упала на фотографию. Дазай стоял рядом и смотрел через его плечо. — Ты был хмурым ребёнком, — заметил он. — Прямо предсказуемо. — Он… он спас меня, — тихо сказал Чуя. — Подобрал в грязи. Дал всё это. — Он обвёл рукой комнату, церковь, всю свою жизнь. — И оставил тебе долг, который ты носишь, как тот второй крест, — завершил Дазай. Он не осуждал. Констатировал. — Он был сильным человеком. Сильные люди часто не понимают, как тяжело бывает нести их подарки. — Я не жалуюсь. — Я знаю. Ты просто устаёшь. — Дазай взял у него из рук фотографию, посмотрел на неё. — Но смотри. Он смотрит на тебя не как на наследника. Он смотрит на тебя… как на своего сына. В этом вся разница, понимаешь? Он видел в тебе не сосуд для своей веры, а человека. Может, и тебе стоит попробовать. Он положил фотографию обратно в шкатулку и закрыл крышку с тихим щелчком. — Ладно, достаточно на сегодня. Пыль подняли — и то хорошо. Пойдём, я чайник поставлю. Ты весь серый от этой вековой пыли. Вечером они снова сидели на крыше. Чай был крепким, ветер — холодным, но под толстым пледом, который Дазай откуда-то достал, было тепло. — Спасибо, — сказал Чуя, глядя на звёзды. — За помощь. — Не за что. Мне самому было интересно покопаться в старье. Нашёл парочку занятных книжонок. Твой Ода, оказывается, неплохо разбирался в демонологии. Для человека. — А ты… ты не ревнуешь? — неожиданно для себя спросил Чуя. Дазай повернул к нему голову, брови взлетели вверх. — К мёртвому человеку? — Он фыркнул. — Нет, милый. Я не настолько мелочен. Он — твоё прошлое. Твоё опора. Я… — он запнулся, подбирая слова, — …я, наверное, твоё настоящее. Греховное и неудобное. И, возможно, будущее. Если, конечно, ты не передумаешь и не выгонишь меня завтра. — Не выгоню, — тихо сказал Чуя. — Вот и славно. — Дазай откинулся назад, устроившись поудобнее. — Тогда давай просто помолчим. Насладимся моментом. Пока он есть. И они молчали. Не потому что нечего было сказать. Потому что в этой тишине, в этой совместной работе, в этом простом сидении плечом к плечу под зимними звёздами, уже говорилось всё самое важное. Говорилось без слов. А внизу, во дворе церкви, Акутагава, завернувшись в своё тонкое пальто, снова смотрел на свет в окне кухни и на два тёмных силуэта на крыше. Он стоял недолго. Просто проверял. Убеждался, что дверь всё ещё открыта. Что свет всё ещё горит. Потом развернулся и пошёл домой, к Гин.