Грех

Тишина после битвы была самой сладкой. Она не давила, не пугала своей бездонностью. Она обволакивала, как теплое одеяло в долгой зимней спячке. Церковь святого Архангела Михаила стояла, омытая утренним светом, и каждый её камень будто выдохнул, отпустил давно накопившееся напряжение. Чуя проснулся от непривычной, почти болезненной лёгкости в груди. Как будто вынули раскалённый булыжник, который он таскал годами. Он лежал, прислушиваясь. Ни шёпота сквозь стены, ни ощущения чужого взгляда на спине. Был только ветер. Они сделали это. Фёдор отступил. На кухне его ждало маленькое чудо. На столе дымился чайник, лежали золотистые круассаны, а у плиты стоял, вернее, витал, Дазай. Он сиял. В его позе была расслабленная грация, глаза светились чистым, детским озорством. — Доброе утро, спаситель отечества! — провозгласил он. — Как чувствует себя защитник веры и, что куда важнее, моего покоя? Весь день прошёл в этой новой тональности. Дазай насвистывал, «случайно» задевал плечом, комментировал всё с дурашливым восторгом. Чуя огрызался, но беззлобно, ловя себя на улыбке. Это была передышка. Маленький праздник. К вечеру, когда солнце окрасило стены в медный цвет, праздник приобрёл опасные оттенки. Чуя мыл посуду, чувствуя приближение Дазая по сгустившемуся за спиной воздуху. — Устал? — голос прозвучал прямо у уха, тихо, томно. — Нет, — буркнул Чуя, чувствуя мурашки. — Врёшь, — легко парировал Дазай. Его руки легли Чуе на плечи, большие пальцы вписывали ленивые круги в напряжённые мышцы. — Весь в каменных зажимах. Будто вчерашний ритуал прошёл зря. — Прекрати, — сказал Чуя, но голос дрогнул. Это была слабая попытка. — А что такого? — Дазай наклонился ниже, дыхание обожгло шею. — Я же просто помогаю. Забочусь о своём защитнике. Очень не хотелось бы, чтобы у моего верного щита болела спина. Пальцы стали настойчивее, снова точно находя каждый узел. Волна жара, знакомая и проклятая, поднялась от самого низа живота. Чуя зажмурился, стиснув край раковины. — Дазай… — это был почти стон. — М-м? — в голосе звенела сладкая ядовитость. Руки соскользнули с плеч, направились вниз по позвоночнику, едва намекая. — Что, святоша? Опять «живая реакция»? Имя позора, вытащенное на свет, обожгло. Но на месте стыда вспыхнул яростный ответный огонь решимости. — Ты… — начал он, оборачиваясь. Но Дазай уже отступил. Его лицо озарила хитрая, самодовольная улыбка охотника. Он поднял руки. — Ой, прости! Заигрался. Старые привычки. — Он сделал изящный пируэт, явно собираясь раствориться в тени. — Ладно, не буду мешать. Спокойной но… Он не договорил. Чуя двинулся неожиданно быстро. Его мокрая рука схватила Дазая за складку шёлкового жилета на груди, резко притягивая обратно. Фарфор со звоном разбился в раковине. Дазай ахнул от удивления. Маска лёгкого недоумения дала трещину. — Э-э, святоша? Что-то не так? — Всё не так, — голос Чуи звучал низко, хрипло, но абсолютно твёрдо. Он смотрел прямо в золотистые глаза демона, и его собственные голубые глаза горели холодным, стальным пламенем. — Ты начал. Ты опять завёл свою дурацкую игру. Он сделал шаг вперёд, заставляя Дазая отступить к стене. Расстояние между ними исчезло. — А теперь, — выдохнул Чуя в сантиметре от губ Дазая, — ты будешь доводить дело до конца. Или в следующий раз я изгоню тебя. В воздухе повисла тишина, густая и наэлектризованная. Маска спала окончательно. В широко раскрытых глазах Дазая отразилось потрясение, мгновенная оценка, и затем — вспышка чего-то дикого, жадного, настоящего. Восхищения. Жажды. Признания. Он не сопротивлялся, когда Чуя прижал его к стене. Не пытался вывернуться. Он просто смотрел, затаив дыхание, и медленно его губы растянулись в улыбку — капитуляции и приглашения. — Ну что ж, отец, — прошептал он, и его голос дрожал от смеси смеха и нежности. — Похоже, ты наконец-то выучил правила… Большего сказать демону не дали. Чуя накрыл его губы своими в поцелуе. Властном. Требовательном. Дазай ответил мгновенно, с глубоким, сдавленным стоном облегчения. Его губы подчинились напору, разомкнулись, впуская язык Чуи. Вкус был знакомым — чай, пряность, вечность — и новым, потому что теперь в нём не было и тени игры. Руки Дазая впились в рыжие волосы Чуи чтобы прижать ближе. Их тела столкнулись грудью к груди, и Чуя почувствовал лихорадочный жар демона, учащённый стук его сердца — такого человечески-уязвимого. Он и сам был в огне. Оторвавшись от поцелуя, он припал губами к влажной коже скулы Дазая, двигаясь к раковине уха. — Ты… ты специально… заводил и сбегал, — выдохнул он, чувствуя, как тело под ним вздрагивает. — Ты… слишком мило краснел и злился, — ответил Дазай хриплым шёпотом, его пальцы бежали к воротнику рубахи Чуи, стремясь к пуговицам. — Это была… очень вкусная игра. — Игра окончена, — заявил Чуя и снова захватил его рот, одновременно срывая с Дазая безупречный шёлковый жилет. Ткань соскользнула с плеч с непочтительным шуршанием. Спина Дазая мягко ударилась о стену. Чуя прижал его, бёдрами к бёдрам, и почувствовал твёрдую, горячую выпуклость в тонких шерстяных брюках Дазая, которая отвечала его собственной, болезненно напряжённой. Они оба застонали в унисон — низко и жаждуще. — Всё ещё думаешь о массаже? — прошипел Дазай, срывая с Чуи рясу. — Заткнись, — буркнул Чуя, но его руки уже стягивали с Дазая рубашку, открывая бледную, гладкую кожу, отзывающуюся мурашками. Он прижался губами к ключице и втянул в себя её солоноватый запах. Его язык обрисовал дугу кости, скользнул вниз, к плоскому соску. Дазай резко вдохнул, пальцы сжались в его волосах. — Так… так нечестно, святоша… — но голос его был полон тёмного, бархатного удовольствия. Чуя исследовал кожу ртом, зубами, ладонями. Его пальцы прошлись по рёбрам, впились в узкую талию, скользнули под пояс брюк, нащупывая ягодицы, сжимая их. Он был активен, требователен, поглощён. Он хотел стянуть с Дазая всё, обнажить, коснуться. И Дазай позволял. Голова запрокинута на стену, глаза закрыты. Но под капитуляцией зрела ответная волна. Когда Чуя, дрожащими руками расстёгивая его брюки, наконец обнажил его, Дазай приоткрыл глаза. В них было тёплое, глубокое веселье. — Какой нетерпеливый, — прошептал он, и его собственные руки пришли в движение, чтобы помочь. Он ловко расправился с застёжкой на брюках Чуи. Ткань упала. Их обнажённые тела прижались друг к другу, кожа к коже, и это было подобно удару тока — настолько чистое, заполняющее ощущение, что у них обоих перехватило дыхание. Чуя толкнулся бёдрами вперёд, ища трения, соединения, грубо и нетерпеливо. Дазай засмеялся — сдавленно, нежно. — Тише, тише… Всё успеем, — его губы нашли губы Чуи снова, поцелуй стал сладким, замедленным. И в то же время его рука скользнула между тел, чтобы обхватить члены вместе, в один горячий, пульсирующий ком. Чуя взвыл в его рот от внезапного, сокрушительного удовольствия. — Видишь? — дыша, произнёс Дазай, двигая ладонью в медленном, соблазнительном ритме. Его большой палец смазывал влагой головки, скользил, сводя с ума. — Куда спешить? Здесь же… и так хорошо. И здесь, в этом медленном, растягивающем наслаждение движении, инициатива начала перетекать. Чуя, ещё минуту назад яростный и властный, теперь дрожал, опираясь лбом о плечо Дазая, его тело отзывалось на каждый виртуозный поворот запястья, на каждый шёпот в ухо. — Ты хотел, чтобы я довёл, — напомнил Дазай, целуя его висок. — Вот я и довожу. До самого края. И даже дальше. Его свободная рука скользнула вниз по спине Чуи, ладонь легла на ягодицу, сжала, потом нежно, но настойчиво отодвинула в сторону. Чуя вздрогнул, но не отпрянул. Наоборот, он глубже прижался к Дазаю, в немом согласие. — Да? — спросил Дазай просто, и в его голосе не было ни насмешки, ни торжества. Была только сосредоточенная нежность и вопрос. Чуя мог лишь кивнуть, зарывшись лицом в его шею. Движения руки, ласкающей их, стали ещё медленнее, почти ленивыми, в то время как пальцы другой руки начали интимную разведку. Он был бесконечно терпелив, внимателен, находя каждую точку, от которой тело Чуи вздрагивало и плавилось. Сначала нажим, круговые движения, потом — неспешное, аккуратное проникновение. Чуя застонал, длинно и прерывисто, и его собственная рука вцепилась в плечо Дазая. — Всё хорошо, — шептал Дазай, целуя его мокрые от пота виски. — Я же с тобой. Всегда. Он готовил его с таким мастерством, что боль растворилась почти мгновенно, сменившись нарастающей, нестерпимой, сладкой пустотой, требующей заполнения. Чуя уже не требовал. Он молил, беззвучно, движением бёдер, прерывистым дыханием. — Проси, — тихо сказал Дазай. Это было приглашением. — Дазай… пожалуйста… — вырвалось у Чуи, голос сломанный и юный. Это всё, что было нужно. Дазай мягко развернул их, так что теперь Чуя оказался перед ним и упирался спиной в стену. Он приподнял его за бёдра с поразительной лёгкостью и прижал к себе, помогая обхватить ногами свою талию. — Сам, — прошептал он, глядя прямо в глаза, запачканные слезами наслаждения. — Ты же хотел. И Чуя, дрожа всем телом, начал опускаться. Медленно, контролируя каждый миллиметр, чувствуя, как его тело открывается, растягивается, принимает. Это было всепоглощающее ощущение — быть пронзённым, заполненным до предела, соединённым. Он замер, глаза закатились, губы разомкнулись в беззвучном крике. Дазай тоже застыл, его лицо исказила гримаса почти боли от интенсивности чувства, пальцы впились в бёдра Чуи. А потом они начали двигаться. Сначала нерешительно, Чуя поднимался и опускался, находя ритм. Дазай помогал, приподнимая бёдра навстречу. Но скоро этот темп сменился чем-то более синхронным, яростным. Дазай перестал быть просто опорой. Он встретил следующий толчок Чуи таким мощным движением снизу, что тот вскрикнул. — Вот так, — рычал Дазай, голос стал низким, хриплым, лишённым изысканности. — Вот так, Чуя. Не сдерживайся. Ты же сильный. Покажи мне. И Чуя показал. Он откинул голову и повиновался дикому, древнему ритму. Каждое движение выбивало из них стоны вперемешку с хриплыми выдохами. Они целовались, когда могли поймать дыхание, кусали губы. Дазай одной рукой продолжал держать его за бедро, а другой схватил Чую за основание члена, сжал в такт яростным толчкам. Это было слишком. Волна накатила на Чую внезапно и сокрушительно, вырвав из его горла нечеловеческий крик, в котором смешались имя Дазая и что-то, похожее на молитву. Тело выгнулось, и его накрыло белой, ослепительной пустотой экстаза. Дазай видел его лицо в момент кульминации — искажённое абсолютным, блаженным саморазрушением — и этого зрелища, этого доверия хватило, чтобы сорвать и его самого с края. Он вогнал себя в Чую ещё несколько раз, глубоко, до упора, и его собственное семя вырвалось из него с тихим, прерывистым стоном, похожим на плач. Дазай ели удержался от того чтобы не рухнуть на пол вместе. Он постарался ровно опуститься. Они сидели сплетённые, липкие и тяжело дышащие. Чуя распластался на Дазае, чувствуя, как бешено бьётся под его ухом чужое, но уже родное сердце. Их тела всё ещё были соединены. Дазай первый нарушил тишину. Он провёл дрожащей рукой по мокрой спине Чуи. — Ну что… — его голос был разбитым, но в нём снова зазвучали знакомые, игривые нотки. — Довёл? Чуя фыркнул, и смешок сорвался на слабый, счастливый вздох. Он не поднимал головы, его губы коснулись кожи груди Дазая. — Заткнись, демон. Дазай рассмеялся — тихим, глубоким смехом, который отдавался вибрацией в груди Чуи. — Ни за что, святоша, — прошептал он, целуя его в макушку. — Ни за что на свете. Они сидели так, сплетённые, дыша одним воздухом, пока лунный свет не сместился на пол. Постепенно дрожь в мышцах утихла, но лёгкое, приятное покалывание осталось, смешанное с липкостью и запахом их смешанных сокровенностей на коже. Дазай первым пошевелился, осторожно разъединив их. Чуя неохотно выдохнул, чувствуя пустоту и холод. — Сиди тут, не шевелись, — тихо сказал Дазай, его голос звучал приглушённо-нежно, но с оттенком привычного приказа. Он поднялся на ноги с удивительной для только что пережитого лёгкостью, его тело в лунных бликах было бледным и прекрасным, как изваяние. Чуя, всё ещё сидя на полу у стены, не мог оторвать от него взгляд. Дазай вышел и вернулся через минуту с влажной, тёплой тряпкой и кувшином воды. Он опустился перед Чуей на колени, и его движение было настолько почтительным, настолько заботливым, что у Чуи перехватило дыхание. Это был не демон. Это был домашний пёсик. — Дай-ка сюда, — Дазай взял его за подбородок, мягко, и начал протирать его шею, грудь, живот. Вода была тёплой, движения — неторопливыми, методичными, почти ритуальными. Он смывал с него пот, семя, следы их безумия, и каждое прикосновение тряпки, каждый последующий лёгкий прохладный трепет воздуха на влажной коже заставляли Чую вздрагивать. Дазай делал это молча, с преувеличенно сосредоточенным видом, но уголки его губ подрагивали. Когда он добрался до самых интимных мест, Чуя инстинктивно сжался. — Тише, — прошептал Дазай, не глядя ему в лицо, а внимательно следя за тем, что делает. — Всё уже было. Теперь просто гигиена. Я же не хочу, чтобы мой священник чем-нибудь заболел. Это ударит по моей репутации. Он вытер его с обезоруживающей практичностью, а затем проделал то же самое с собой — быстро, эффективно, без тени смущения. Закончив, он встряхнул тряпку и поставил кувшин в сторону. — Ну, а теперь — горизонтальное положение, — заявил он, и прежде чем Чуя понял, что происходит, сильные руки обхватили его под коленями и спиной, легко поднимая с пола. Чуя ахнул, инстинктивно обвив шею Дазая руками. — Что ты… Я могу сам… — Молчи и не дёргайся, — отрезал Дазай, но в голосе его снова зазвучали знакомые, язвительные нотки. Он пронёс его через тёмный неф в келью и опустил на узкую кровать. Потом лёг рядом, натянул на них обоих одеяло и притянул Чую к себе, так, чтобы тот лежал, прижавшись спиной к его груди, руками обнимая за талию. Тепло, безопасность и чистота после липкого хаоса были настолько сильными, что Чуя почувствовал, как веки наливаются свинцом. Но Дазай, казалось, только проснулся. — Так-так-так, — его губы коснулись затылка Чуи, а слова скользили прямо в волосах. — А кто это тут был такой смелый? Кто хватал демона за жилет, прижимал к стене и приказывал «доводить до конца»? Это не наш ли скромный Чуя, который два дня назад краснел от одного только намёка на массаж? Чуя промолчал, притворяясь, что засыпает. Щёки горели. — Нет, отвечай, — Дазай легонько прикусил мочку его уха. — Мне же интересно. Что вдруг случилось? Ритуал повлиял? Или, может, тебе просто надоело, что я всё время ухожу, и ты решил меня… гм, задержать? — Заткнись, — пробормотал Чуя в подушку. — О, вот он, знакомый ответ! — Дазай рассмеялся, и его грудь задрожала у Чуи на спине. — Но сегодня он звучит как-то… лениво. Без прежнего огонька. Устал, что-ли? Или просто стесняешься признаться, что тебе понравилось быть главным? Пусть и недолго. Чуя перевернулся к нему лицом в темноте. Он с трудом различал черты, но чувствовал на себе его пристальный, весёлый взгляд. — Я не стесняюсь, — сказал он, и голос прозвучал более твёрдо, чем ожидалось. — Ты доводил меня. И я устал это терпеть. Ты хотел моей реакции — ты её получил. Наступила короткая пауза. Потом Дазай снова засмеялся, но на этот раз смех был тихим, почти восхищённым. — Ох, Чуя, Чуя… Ты становишься опасным. Раньше ты был просто раздражающей, но милой занозой. А теперь… теперь ты знаешь, чего хочешь и берёшь это. Это очень, очень привлекательно. Он притянул его ближе, и их лбы соприкоснулись в темноте. — И пугающе, — добавил он уже серьёзнее. — Потому что я, кажется, больше не могу сбежать. Даже если захочу. — И не пытайся, — прошептал Чуя, и это не было угрозой. Это было обещание. Поцелуй, последовавший за этими словами, был медленным, усталым, невероятно сладким. В нём не было страсти, как в ризнице. Была благодарность. Нежная и томная. Когда они снова разомкнули губы, Дазай вздохнул. — Ладно, ладно… Ты победил. На сегодня хватит признаний. Спи. Ты заслужил. Мы оба заслужили. И на этот раз Чуя послушался. Он зарылся лицом в тёплую кожу у основания шеи Дазая, вдохнул его запах — теперь смешанный с мылом и простой, человеческой усталостью — и позволил тёмным, мягким волнам сна унести себя. Последнее, что он почувствовал, прежде чем сознание отключилось, — это лёгкий поцелуй в макушку и тихий шёпот: — Сладких снов, мой грешный святоша.