Одна палитра на двоих

      Ночь накрыла Хоукинс плотным одеялом ветра и липкой темноты. Мелкий, противный дождь к полуночи превратился в настоящий ливень. Синеватые зарницы выхватывали из темноты стол, заваленный красками и карандашами. Уилл лежал без сна уже которую ночь подряд — пятую, или, может быть, шестую, он давно сбился со счёта, потому что все они слились для него в один бесконечный, мучительный марафон бессонницы, в котором часы тянулись как резина, а мысли ходили по одному и тому же замкнутому кругу, не в силах найти выход. Воспоминания, мучившие его, были такими яркими, что он иногда ловил себя на том, что трогает собственные губы кончиками пальцев, проверяя, не осталось ли на них следа от того поцелуя и не примерещилось ли ему всё это.       Всё это произошло почти неделю назад, а с тех пор не случилось абсолютно ничего, что могло бы подтвердить, что те дни были реальностью, а не плодом его больного, отчаянного воображения. Школа, коридоры, случайные взгляды — вот и всё, что теперь происходило. Майк вёл себя как обычно, и от этой обычности Уилла невероятно мутило. Уилер смеялся с Дастином над тупыми шутками, обсуждал баскетбол с Лукасом, закатывал глаза на слова миссис Клаус так театрально, что класс прыскал от смеха — всё это было адресовано кому угодно, только не Уиллу. Майк совершенно не обращал на него внимания. Уилл чувствовал себя призраком, который ходит по школьным коридорам, невидимый для всех, кроме, может быть, учителей, которые иногда вызывали его к доске. Но он даже не мог ответить, потому что все его мысли были заняты одним-единственным человеком, который, кажется, уже забыл о его существовании.       Сегодняшний вечер был особенно паршивым, потому что Уилл случайно узнал через обрывок разговора Лукаса и Дастина в столовой, что у Троя Харрингтона намечается вечеринка. Его родители уезжали на выходные и оставляли дом пустым и совершенно беззащитным перед нашествием подростков со всего Хоукинса, а старший брат Троя, который учился в колледже и уже имел права, обещал купить пива и «чего-нибудь покрепче». Так сказал Дастин, понизив голос, и Лукас присвистнул. Майка, конечно же, позвали, его всегда куда-то звали. Он был из тех людей, вокруг которых всё вертелось само собой, как планеты вокруг солнца. Уилл думал о том, что может быть, прямо сейчас Майк смеётся с кем-то другим, пьёт с кем-то другим, касается кого-то другого, шепчет кому-то другому те слова, которые раньше предназначались только ему. От этих мыслей Уилла передергивало, он ворочался в кровати уже третий час, сминая простыни, перекладывая подушку с одной стороны на другую, но сон не шёл. Джойс работала в ночную смену, а Джонатан остался у Нэнси. Тишина пустого дома давила на уши. 

***

      Дом Троя Харрингтона гудел, как растревоженный улей. Где-то наверху орала музыка — басы долбили по перекрытиям так, что вибрировал стакан в руке, — а в гостиной компания выпускников играла в пиво-понг, перемежая каждый удачный бросок взрывами пьяного хохота. Майк сидел на продавленном диване в углу, зажатый между Лукасом и какой-то девушкой, имени которой он не запомнил, хотя она представлялась дважды. Девушка что-то говорила ему, наклоняясь слишком близко, трогая его за предплечье, но её голос доносился будто сквозь толстый слой ваты. Уилер кивал невпопад, улыбался, когда она смеялась, и пил. Виски был дешёвым и обжигал горло, но он почти не чувствовал вкуса. Он пил методично, целенаправленно, как пьют лекарство — не ради удовольствия, а чтобы отключить голову. За последний час он выпил больше, чем за все вечеринки этого года вместе взятые, но проклятый мозг отказывался затыкаться.       Он не мог перестать думать об Уилле. Синклер толкнул его локтем, протягивая новую бутылку. Майк взял её машинально, отсалютовал в ответ на какую-то шутку, которую не услышал, и снова приложился к горлышку. Почему он не подходил к нему всю эту неделю? Потому что боялся. Это была простая, унизительная правда, которую он не мог признать на трезвую голову, но которая сейчас, под слоем алкоголя, всплыла на поверхность с безжалостной ясностью. Майк боялся этой чёртовой, разрывающей нежности, которая накатывала на него в самые неподходящие моменты — когда Уилл отводил взгляд, когда закусывал губу, когда его плечи чуть заметно вздрагивали в ожидании удара.       В сторожке, когда Уилл лежал под ним голый и беззащитный, Майк впервые в жизни почувствовал этот страх. Когда он коснулся его губ и Уилл не оттолкнул его, а наоборот — прижался ближе, что-то надломилось в Майке, и этот надлом не заживал. На следующий день он проснулся и понял, что облажался. Что всё, что он делал последний месяц — все эти толчки в коридорах, насмешки, запугивания, — было не про власть. Это была отчаянная, трусливая попытка приблизиться, не признаваясь себе в том, что он хочет быть ближе. Он, как последний идиот, не мог сказать: «Ты мне нравишься». Единственное, на что его хватало, это вжать бедного Уилла в шкафчики и наговорить ему всяких обидных гадостей, потому что это было единственным доступным ему языком привязанности.       Всю эту неделю он наблюдал за Уиллом издалека. Видел его осунувшееся лицо, тени под глазами, потерянный взгляд. Видел, как он вздрагивает от каждого шороха, как смотрит на него — украдкой, с болезненной надеждой, которая разбивалась о ледяное равнодушие. Каждый такой взгляд был ножом под рёбра, но Майк не двигался с места. Он пытался внушить себе, что так будет лучше для них обоих. Но сегодня, на этой дурацкой вечеринке, его накрыло окончательно. Девушка рядом с ним наконец потеряла терпение и ушла, Лукас тоже куда-то исчез, а Дастин увлечённо спорил с Троем о какой-то видеоигре. Майк остался один на диване — пьяный, злой и бесконечно несчастный. Он посмотрел на свои руки. Вспомнил, как этими руками хватал запястья Уилла, оставляя синяки, как сжимал мягкое горло, надавливая ровно настолько, чтобы тот испугался, но не задохнулся. Майк постоянно возвращался мыслями к моменту, когда запускал пальцы в мягкие каштановые волосы и насаживал рот Уилла на свой член.       — Что за херня со мной творится? — прошептал он в пустоту.       Ответ пришёл мгновенно, ясный и беспощадный — ты любишь его и понятия не имеешь, что с этим делать. Майк кое-как поднялся с дивана, пошатываясь. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, но внутри него что-то кристаллизовалось. Мысль, простая и обжигающая — он прямо сейчас должен увидеть Байерса. Он не мог больше ждать, каждая секунда в этом треклятом доме была пыткой, потому что Уилла здесь не было. Майк, спотыкаясь и цепляясь за перила, спустился в прихожую, где громоздилась гора обуви. В темноте нашарил свои кроссовки — или то, что принял за свои. Зашнуровал их кое-как, не глядя. Куртку накинул чью-то чужую, она пахла незнакомым одеколоном и провоняла сигаретами, Уилеру было плевать.       На улице его встретил проливной дождь, холодные струи хлестнули по лицу, мгновенно пропитали одежду, но Майк почти не заметил этого. Районы Хоукинса пролетали мимо, как декорации, фонари размывались в мутные жёлтые пятна. Дождь заливал глаза, и Майк то и дело спотыкался о бордюры. Он не знал, что скажет, когда доберётся, у него не было плана, только острая потребность увидеть Уилла, прикоснуться к нему, услышать его голос. Когда он наконец добрался до дома Байерсов, его трясло — то ли от холода, то ли от нервов. Окно Уилла было тёмным, но Майк чувствовал его присутствие почти физически. Он поднял непослушную руку и постучал по мокрому стеклу. Дыхание вырывалось облачками пара, сердце заходилось в груди.

***

      Уилл собирался в очередной раз перевернуться на другой бок, как вдруг в окно постучали. Он замер, прислушиваясь. Стук повторился, а потом тишину прорезал голос, приглушённый дождём, но узнаваемый до дрожи.       — Ба-айерс...       Сердце Уилла пропустило удар, а потом понеслось вскачь, забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые мгновенно стали ледяными. Он подскочил с кровати, запутавшись в одеяле, но удержался, вцепившись в край матраса, а потом рванулся к окну, не чувствуя холода от половиц, не чувствуя ничего, кроме бешеного пульса в ушах. Шпингалет заедал, как всегда, — старый, ржавый, проклятый шпингалет, который нужно было смазать ещё лет сто назад, — Уилл дёргал его трясущимися пальцами, срывая ноготь о зазубренный металл, пока тот наконец не поддался с противным скрежетом, и окно не распахнулось, впуская в комнату холодный ветер, запах мокрой земли и сильного перегара. Майк стоял, покачиваясь, одной рукой цепляясь за раму, а другой пытаясь удержать равновесие. Его глаза — красные, воспалённые — смотрели на Уилла с каким-то пьяным, отчаянным обожанием. Губы шевелились, но слова выходили смазанными, бессвязными, как будто он думал одно, а говорил другое, и мысли путались где-то на полпути от мозга к языку.       — Майк, ты... ты совсем с ума сошёл. — Голос Уилла сорвался, превратившись в какой-то сдавленный шёпот.       Майк перевалился через подоконник, зацепившись ногой и пробормотав что-то неразборчивое про «сраное окно» и «ёбаный дождь». Он рухнул на Уилла всей своей массой — тяжёлый, мокрый, холодный, провонявший алкоголем и сигаретным дымом насквозь. Уилл пошатнулся, сделал шаг назад, упёрся спиной в стену и замер, придавленный телом Уилера. Байерс чувствовал, как вода с чужой одежды пропитывает его собственную спальную футболку, и холод проникает сквозь ткань к коже. Майк прижался ещё теснее, уткнулся носом в его шею, туда, где бился частый пульс, и замер так на несколько секунд. Потом вдохнул — глубоко, шумно, жадно. Его нос прошёлся вверх по шее, к самому уху, оставляя влажный, холодный след. Майк вдохнул снова, и Уилл почувствовал, как подгибаются колени от этого странного, животного, невыносимо интимного жеста.       — Бля, как же ахуенно ты пахнешь… Я был на этой дурацкой вечеринке, у Троя, ты знаешь Троя, он дурак, но у него есть виски. Кароче, представляешь, я даже не помню, сколько высадил… А потом понял, что не могу там быть, там все шумят и смеются, а мне не смешно, мне плохо пиздец, потому что тебя там нет. — Майк издал звук, похожий на всхлип. — Я даже кроссовку чужую нечайно напялил. Посмотри, реально разные кроссовки, один чёрный, другой синий. Я заметил только когда уже на улицу вышел, но не вернулся, потому что подумал — кому какое дело до моих кроссовок. Тебе точно нет дела, ты не смотришь на кроссовки, ты всегда в глаза смотришь… А у меня, кстати, глаза красные, потому что я плакал, представляешь? Я последний раз плакал в третьем классе, потому что у меня шиншилла между прутьев клетки влезла и задохнулась. А сейчас я из-за тебя плачу… Я тебе потом расскажу про шиншиллу, это важно, это всё важно, но я сейчас не могу, у меня слова путаются...       Он замолчал так же внезапно, как начал, уткнувшись лицом в изгиб шеи Уилла, и его плечи мелко и беззвучно задрожали. Уилл стоял, не в силах поверить в то, что происходит. Потому что прямо сейчас Уилер рыдал у него на плече, нюхал его шею и нёс какой-то бред про хомяка и кроссовки. От этого всего у Уилла кружилась голова.       — Майк, тебе нужно лечь. Ты простудишься, давай я... давай ты снимешь куртку. — Прошептал он, пытаясь придать голосу хоть какую-то твёрдость, но тот дрожал и срывался.       — Не простужусь... я неуязвимый. Я супермен, только пьяненький, — Майк прыснул каким-то истеричным, коротким смешком.       Уилл помог ему добраться до кровати — Майк плёлся, спотыкаясь на каждом шагу, врезался плечом в дверной косяк и заорал на весь дом. Уилл попытался стянуть с него мокрую куртку, но пальцы не слушались, а Майк то поднимал руки, то снова опускал, и процесс затянулся на несколько минут, в течение которых он продолжал бессвязно тараторить, перескакивая с мысли на мысль.       Наконец, с сотой попытки, тяжёлая ткань с глухим, влажным шлепком упала на пол, и Уилл машинально подумал о том, что завтра придётся всё это сушить, проветривать комнату до сквозняка, чтобы Джойс, вернувшись с ночной смены, не почувствовала запах перегара и не начала задавать вопросы, на которые у Уилла не было ответов. Но все эти мысли, практичные и приземлённые, пронеслись в голове за долю секунды и тут же исчезли, растворились без следа, потому что Майк, оставшись в мятой, мокрой на воротнике футболке, снова крепко обхватил Уилла обеими руками и рухнул на кровать, увлекая за собой. Байерс ахнул от неожиданности, пружины старого матраса жалобно скрипнули под их общим весом, и этот звук показался Уиллу оглушительно громким в гулкой, звенящей тишине пустого дома. Он попытался приподняться, опираясь ладонями в грудь Майка, чтобы дотянуться до лампы на прикроватной тумбочке, включить хоть какой-то свет, потому что происходящее в темноте всё ещё казалось ему сном, мороком, горячечным бредом, порождённым шестью ночами без сна. Но Майк, не открывая глаз, крепче прижал его к себе, зарывшись носом в его волосы где-то над ухом, и Уилл замер, чувствуя, как горячее, влажное дыхание обдаёт его макушку, как чужие губы шевелятся в его волосах, как ресницы Майка щекочут кожу.       — П-пахнешь... как лес, — пробормотал он,  его голос звучал глухо и смазанно. — Как тот лес, ну, за Тихой Рощей, помнишь? Мы туда ходили искать этих... как их... коровы... нет, не коровы, коровки... блин... божьи коровки, вот. Ты тогда упал в крапиву, прям лицом, и я тебя тащил оттуда, а ты верещал на весь лес, как пожарная сигнализация. И я думал, какой же ты придурок, Байерс, но ты пах так... так, что у меня в носу щипало, и сейчас тоже щиплет. У меня всегда щиплет в носу, когда я тебя нюхаю, это точно аллергия. У меня аллергия на тебя, смертельная, я умираю.       Он издал какой-то булькающий смешок, и Уилл почувствовал, как по телу Майка пробежала короткая, мелкая дрожь. Уилл замер, боясь пошевелиться, боясь дышать, боясь спугнуть этот нереальный, зыбкий момент, который всё ещё казался слишком хрупким, чтобы быть правдой. Майк тем временем не переставал бормотать, и слова лились из него сплошным, бессвязным потоком. А потом он вдруг резко замолчал, тяжело дыша, и замер, глядя на Байерса с какой-то гремучей смесью голода, отчаяния и безудержного, животного обожания во взгляде. Уилл почувствовал, как по спине побежали мурашки, а во рту пересохло.       Затем Майк резко, одним неуклюжим, но на удивление решительным движением, перевернул их. Уилл рвано выдохнул, не успев среагировать — только что он лежал, придавленный Майком к смятым простыням, а уже через секунду Уилер нависал над ним, уперевшись руками по обе стороны от его головы. В тусклом, размытом свете уличного фонаря, который едва пробивался сквозь залитое дождём окно, Майк напоминал волка. Его бледное до синевы лицо, с лихорадочным румянцем на скулах и безумным, голодным блеском в воспалённых глазах завораживали Уилла. Тени под глазами были такими глубокими, что казались выжженными, а губы — обветренные, потрескавшиеся, с запёкшейся в уголке капелькой крови — были приоткрыты, и из них вырывалось тяжёлое, хриплое, прерывистое дыхание. Уилл хотел что-то сказать. У него был миллион вопросов и претензий, которые копились в нём всю эту мучительную, бесконечную неделю. Почему ты не подходил? Почему делал вид, что меня не существует? Почему ты молчал? Ты знаешь, как мне было больно? Ты знаешь, сколько я не спал?Все эти слова уже сложились в голове в одну длинную, обвинительную, отчаянную фразу, которая жгла язык и требовала выхода. Уилл даже приоткрыл рот, чтобы начать говорить, чтобы выплеснуть всё это на Майка разом, но в этот самый момент тот наклонился и накрыл его рот своим, не произнеся ни слова.       Уилер целовал его так, будто пытался выпить до самого дна, забрать себе весь воздух из его лёгких, будто от этого поцелуя зависела его жизнь. Майк был жаден до безумия, он торопился, сбивался с ритма, кусал губы Уилла до лёгкой, сладкой боли, которая тут же растворялась в океане удовольствия. Его язык, всё ещё с горьким, обжигающим привкусом дешёвого виски и сигарет, двигался во рту Уилла настойчиво и почти по-злому. У Байерса закружилась голова, и он понял, что тоже пьян, только без единой капли алкоголя. Он был пьян от этого поцелуя, от запаха Майка, от тепла его тела, от осознания того, что всё, что он считал игрой своего воображения, было настоящим. Уилл не знал, сколько длился этот поцелуй — минуту, час или вечность. Он чувствовал только то, как холодные, всё ещё немного влажные пальцы Майка скользнули под его футболку. Он не стал церемониться — рванул ткань вверх так резко, что Уилл охнул, и грубая хлопковая футболка задралась до подмышек, обнажая бледный, дрожащий живот и узкую грудную клетку с выступающими рёбрами. Майк жадно провёл по ним ладонями, пальцы впились в бока Уилла с такой силой, что на коже остались красные отметины. Он сжал грудь Байерса почти болезненно, и его большие пальцы прошлись по соскам, заставляя их затвердеть. Уилл вскрикнул — тихо, беспомощно, — его тело инстинктивно, доверчиво выгнулось навстречу этим грубым прикосновениям, ища больше. Майк наклонился и больно прихватил сосок зубами, Уилл закричал громче, чувствуя, как острая вспышка боли смешивается с удовольствием и расплывается горячей волной по всему телу.       — Я скучал, — промурлыкал Майк, отрываясь от его груди.        Глаза горели такой лютой, нечеловеческой жаждой, что Уилл невольно отвёл взгляд, чувствуя, как горят его щёки.       — Не отворачивайся, — прогремел Майк, и его голос был жёстким, как удар хлыста. Он схватил Уилла за подбородок и резко повернул его лицо к себе. — Я сказал — смотри на меня.       Уилл послушно поднял глаза и посмотрел на Майка испуганно, но с невероятной лаской и доверием. У Уилера на секунду перехватило дыхание, но он тут же подавил эту нежность — затолкал её поглубже, потому что сейчас он хотел другого. Он хотел Уилла.       — Хороший мальчик, — выдохнул он и снова наклонился, принимаясь покрывать поцелуями его шею, ключицы, плечи. Хотя на самом деле то, что он делал, сложно было назвать поцелуями. Майк вгрызался в кожу, засасывал её до багровых пятен, оставлял следы зубов. Уилл чувствовал, как его метят, как на теле расцветают синяки, и стонал — тихо, жалобно, не в силах сдерживаться. Каждое прикосновение обжигало, по коже разбегались мурашки, всё тело превратилось в один сплошной нерв, натянутый до предела. А потом неугомонные руки Уилера скользнули ниже — к поясу пижамных штанов. Уилл дёрнулся, его ладони легли на запястья Майка, пытаясь замедлить его.       — Майк, — прошептал он, и его голос дрожал. — Майк, пожалуйста... я... я не...       Майк даже не посмотрел на него, не сказал ни слова. Его руки грубо стряхнули ладони Уилла со своих запястий, и он одним резким, нетерпеливым движением сорвал с него штаны. Ткань затрещала по швам, отрываясь вместе с пуговицей, которая покатилась по полу и закатилась под кровать. Холодный воздух комнаты коснулся обнажённых бёдер, Байерс вздрогнул всем телом, вцепившись пальцами в простыни. Чёрная макушка скользнула вниз, и Уилл даже не успел сделать вдох, как горячее, влажное тепло накрыло его член. Он перестал дышать на несколько секунд, а потом из его груди вырвался сдавленный, почти жалобный всхлип, полный такого острого, невыносимого удовольствия, что он сам не узнал свой голос.       Боже, как же это было неловко. Майк явно понятия не имел, что делать и как. Его движения были неуверенными, хаотичными — он то ускорялся, то почти останавливался, то слишком сильно сжимал губы, причиняя короткую, острую вспышку боли, а потом наоборот, ослаблял их, и член выскальзывал из его рта с неприличным хлюпом. Иногда его зубы задевали чувствительную кожу, и Уилл вздрагивал, тихо шипя. Слюны было слишком много — она стекала по всей длине, собиралась в ложбинке между бедром и пахом, капала на простыни.       — Майк... — прошептал Уилл, как молитву. Его пальцы, всё ещё вцепившиеся в простыни, дрожали. — Ты…       Он не договорил, слова растворились в новом стоне, когда Майк что-то низко и гортанно промычал в ответ. Вибрация от этого звука прошла сквозь всё тело Уилла, заставляя его выгнуться над матрасом. Он вскрикнул, громче, чем собирался, и тут же прикусил губу, стыдясь собственного голоса. Его бёдра непроизвольно дёрнулись вверх, но Уилер прижал их к кровати одной рукой, удерживая на месте. Ногти впились в бледную кожу, оставляя полумесяцы следов. Уилл ощущал, как горячая, тугая пружина удовольствия скручивается где-то внизу живота, и как с каждым движением языка Майка она закручивается всё сильнее и сильнее.       — Майк, я сейчас... я... — попытался предупредить он, но его голос сорвался, превратился в почти мучительный стон, и он кончил прямо в рот Майку.       Его тело содрогнулось, из горла вырвался громкий, сорванный крик, который, к счастью, был заглушён очередным раскатом грома за окном. Уилл рухнул обратно на подушку, чувствуя, как по телу разливается горячая волна удовлетворения, грудь вздымалась часто и мелко, а на глазах блестели слёзы. Когда зрение наконец сфокусировалось, он увидел своего истязателя. Майк поднялся, вытирая рот тыльной стороной ладони, и Байерс застыл, не в силах отвести взгляд. Он впился взглядом в блестящий, влажный подбородок Уилера, его распухшие, покрасневшие губы, капельку спермы, оставшуюся в уголке рта и медленно стекающую вниз. Майк заметил её, провёл по ней языком — медленно, смакуя, — и ухмыльнулся.       — Ахуеть, — выдохнул он, голос звучал хрипло и низко. Он облизнул губы и посмотрел на Уилла с таким неприкрытым, голодным обожанием, что Уилл снова вздрогнул. — Твоя сперма сладкая, как сироп. Я серьёзно, Байерс. Я только попробовал, а уже хочу добавки.       Майк ухмыльнулся — широко, довольно, по-хозяйски.       — Такой вкусный мальчик, — прорычал он и грубо поцеловал Уилла, прикусывая его нижнюю губу до крови, — прежде чем резко отстраниться. — А теперь становись на четвереньки, живо.       Уилл, с расплавленным от стыда и возбуждения сознанием, попытался подчиниться, до конца не осознавая, что происходит. Но его руки дрожали так сильно, что он едва мог удержаться на локтях. Майк, видя это, не стал ждать. Он схватил Байерса за волосы, грубо намотал пряди на кулак и одним резким движением перевернул его на живот, впечатав лицом в подушку. Уилл ахнул, но не успел опомниться, как сильные руки уже схватили его за бёдра, задирая их вверх, и Уилер поставил его раком, как животное, как свою собственность.       — Вот так ты должен стоять передо мной, — удовлетворённо сказал Майк, и его ладонь с размаху опустилась на округлую ягодицу Уилла.       Звонкий звук шлепка разнёсся по комнате и, наверное, по всему дому. Кожу обожгло такой острой, горячей вспышкой боли, что Уилл закричал, подаваясь вперёд. Уилер дёрнул его за волосы обратно, возвращая на место, и тут же ударил снова — по другой ягодице, с такой же силой, так, что остался красный, горящий след. Байерс застонал совершенно по-животному и почувствовал, как его член снова наливается, становится твёрже и истекает смазкой от этой грубости.       — Будешь меня слушаться? — спросил Майк с угрозой, и его ладонь снова опустилась на горящую кожу.       — Да, М-Майк! — выкрикнул Уилл, но не от боли, а от чистейшего наслаждения. — Я буду послушным!       — Хороший крысёныш, — ухмыльнулся Уилер, а затем нанёс ещё два шлепка — быстро, один за другим, — и каждый отдавался в теле Уилла горячей судорогой, заставляя его всхлипывать и насаживаться на пустоту позади себя. Ягодицы горели, пульсировали, и это ощущение смешивалось с возбуждением в какой-то невозможный, взрывоопасный коктейль. Майк развёл его ягодицы в стороны — грубо, без предупреждения, и Уилл услышал его прерывистый, восхищённый выдох.       — А вот и твоя сладенькая дырочка, — прошептал Майк, и в следующую секунду его язык коснулся чувствительного места.       Уилла будто током ударило, он закричал и вцепился пальцами в простыни с такой силой, что ткань порвалась. Он уткнулся лицом в подушку, но это не помогало. Майк вылизывал его жадно, глубоко, настойчиво, его язык проникал внутрь, двигался там, делал что-то, что заставляло Уилла видеть звёзды перед глазами. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Никогда не думал, что такое вообще возможно. Это было грязно, развратно и унизительно, но это было лучшее, что он испытывал в своей жизни. Уилер не останавливался. Он разводил его ягодицы шире, нырял языком глубже, чавкающие звуки наполняли комнату, смешиваясь с дождём за окном и громкими стонами. Слюна текла по промежности Уилла, несколько раз его локти подкашивались, и он почти падал лицом в подушку, но Майк держал его крепко, не давая сбежать от этого мучительного, невыносимого наслаждения.       — Майк! — кричал он, и его голос срывался на какой-то животный, гортанный вой. — Майк, пожалуйста! Я больше не могу! Пожалуйста!       Наконец Майк оторвался от него. Уилл услышал его тяжёлое, хриплое дыхание, а потом его тело прижалось к спине Байерса — горячее, влажное от пота. Майк дёрнул его за волосы, заставляя повернуть голову, и поцеловал, заставляя попробовать собственный вкус на его губах.       — Маленький, будь хорошим, втяни-ка животик, — прошептал он в губы Уилла.        Байерс даже не понял, к чему это. Он был настолько разбит и покорен, что просто безоговорочно сделал то, что от него хотел Майк. Уилер, не медля, приставил головку члена к растянутому, влажному от слюны входу и одним резким, грубым движением вошёл внутрь. Из горла Уилла вырвался дикий вопль от острой, разрывающей боли, смешанной с таким мощным, таким ошеломляющим удовольствием, что он сам не понимал, где заканчивается одно и начинается другое. Тело растягивалось вокруг члена Майка, принимая его — огромного, толстого, пульсирующего, — Уилл чувствовал каждую вену на нём, каждую выпуклость. Майк не дал ему времени привыкнуть. Он вошёл до самого основания, замер там всего на секунду, а потом начал двигаться — быстро, жёстко, безжалостно. Майк трахал так грубо, что глаза закатывались. Его бёдра врезались в ягодицы Байерса с громкими, шлепающими звуками, каждый толчок был глубоким, резким. Уилер не сдерживался, не контролировал себя, он брал то, что хотел, Уилл был его добычей. Кровать скрипела под ними, изголовье ритмично билось о стену с такой силой, что, наверное, штукатурка сыпалась со стен. Одной рукой Майк держал Уилла за бёдра, сжимая так, что останутся синяки, а другой вцепился в волосы, заставляя того выгибать спину до хруста в позвонках.       Уилер буквально озверел. Он шлёпал Уилла во время толчков, впивался зубами в плечо, прокусывая кожу до крови, переворачивал, ставил в новые позы, заставлял умолять и кричать его имя, и Уилл кричал, пока его голос не сорвался. Он кончил второй раз, а Майк продолжал иметь его растянутую мокренькую попку, пока наконец не кончил с низким стоном сам, входя до самого конца и изливаясь глубоко внутрь. Он рухнул на Уилла, придавив его к матрасу своим разгорячённым телом. Несколько минут они просто лежали — тяжело дыша, не произнося ни слова. Дождь за окном стих почти полностью. Где-то далеко залаяла собака. Капля сорвалась с водосточной трубы и звонко ударилась о подоконник.       Майк пошевелился первый. Медленно, неохотно он приподнялся на локтях и посмотрел на Уилла. Тот лежал под ним — растрёпанный, заплаканный, с искусанными в кровь губами, с синяками на ногах и плечах, со следами зубов на шее, и смотрел на него. У Майка воздух застрял в лёгких, все его чувства наконец хлынули наружу.       — Уилл… Уилл, прости меня. Я... — прошептал он, голос дрогнул. — Я снова сделал тебе больно.       — Нет, — тихо ответил Уилл, качая головой. — Нет, Майк, ты сделал мне хорошо. Ты сделал мне так хорошо, как никто никогда...       Но Майк уже не слушал, его глаза наполнялись слезами. Уилер решился на то, что пока Уилл не успел понять.       — Прости меня, прошу, — прошептал он, и его голос сорвался. — Я не могу так больше, Уилл, меня разрывает изнутри. Ты… ты даже не представляешь, что я чувствую, когда смотрю на тебя.        Он всхлипнул — громко, судорожно, — и Уилл почувствовал, как его плечи задрожали.       — Я так, блять, долго не мог понять, что происходит, — продолжал Майк, слова лились из него, как вода из прорванной плотины. — Я думал, что схожу с ума, и я правда сходил. Я сделал тебе столько хуйни, потому что я не мог... не мог позволить себе увидеть, насколько ты мне нужен, Уилл. — Он зажмурился, но продолжил говорить. — Я так пытался сделать вид, что мне всё равно, но это ещё больше разваливало меня на части. Я… Я люблю тебя.       Он замолчал, его тело трясло, по щекам ручьями текли слёзы.       — Умоляю, прости меня, — прошептал он. — Прости меня за всё. Я ненавижу себя за то, что заставил тебя столько страдать. Ты заслуживаешь лучшего. Ты заслуживаешь кого-то, кто будет носить тебя на руках, а не швырять на кровать. Кого-то лучше, чем я.       Майк закончил говорить, и на несколько секунд возникла пауза, прерываемая лишь его всхлипами. Уилл опешил, не в силах проверить в то, что сейчас произошло, на глаза навернулись слёзы. Все эти дни он был уверен в том, что просто стал ненужным, что с ним наигрались и выбросили. А оказалось, что всё это время Майк мучился ровно так же, как и он сам. Уилл поднял дрожащую руку и осторожно, почти благоговейно коснулся мокрой щеки Майка.        — Мне не нужен кто-то лучше, Майк, — прошептал он еле слышно. — Мне вообще никто другой не нужен. Мне всегда был нужен только ты.       В этот момент защита из грубости, агрессии и жёсткости, которую Майк строил годами рухнула окончательно, он прильнул к губам Уилла так нежно и чувственно, что у обоих закружилась голова. Губы скользили друг по другу медленно, будто они целовались впервые. Майк не хотя оторвался и принялся расцеловывать всё его лицо — лоб, веки, скулы, кончик носа, уголки губ, подбородок. Уилл тихо смеялся сквозь слёзы, чувствуя, как его сердце разбухает от счастья.       — Я больше не отпущу тебя ни на минуту, — прошептал Майк, уткнувшись лбом в лоб Уилла. — Слышишь? Я никогда тебя не отпущу, Уилл.       Они лежали, сплетённые в один узел, сердца бились в унисон, замедляясь и успокаиваясь.       — Спи, — прошептал Майк, целуя его в макушку. — Завтра у меня будет самое ужасное похмелье в истории человечества, и ты будешь надо мной смеяться. А потом мы поговорим о нас, хорошо?       — Хорошо, — тихо ответил Уилл, прижимаясь к его груди и уже засыпая. — Я люблю тебя, Майк.       — Я люблю тебя больше, крысёныш, — сказал он в последний раз.       Они заснули в обнимку, сплетённые в один клубок, совершенно счастливые. Впервые за долгое время их сон был спокойным — без кошмаров, без бессонницы, без страха. Две измученные души наконец соединились, и чувство, которое так долго искало дорогу домой, обрело своё имя — любовь.