Одна палитра на двоих

      Всё воскресенье Уилл прожил в состоянии лихорадочного, болезненного предвкушения. Он почти не спал в ночь после субботы — ворочался с боку на бок в скомканных, влажных от пота простынях, прокручивая в голове каждую секунду того, что случилось в сторожке. Вспоминал прикосновения Майка — его пальцы на своей коже, сначала робко касающиеся ключиц, а потом уже уверенно скользящие ниже. Его требовательный язык на своих сосках, голос, шепчущий унизительные слова, от которых всё внутри переворачивалось. Уилл в деталях запомнил ощущение наполненности, когда пальцы Майка были внутри него — сначала один, входящий настойчиво, но тяжело, потом второй, растягивающий до сладкой, ошеломляющей боли. Он воспроизводил в памяти свой собственный крик в момент оргазма — громкий, неприличный, сорванный, — и то, как тело выгибалось, а перед глазами вспыхивали белые искры.        Уилл раз пять брал в руки телефон. Доставал его из кармана, клал на стол, снова брал. Открывал чат с Майком — их переписка была до обидного короткой, обычной, школьной. Он набирал сообщение — и стирал его, глядя на пустую строку ввода с отчаянием и злостью на себя. Снова набирал — и снова стирал, потому что слова казались то слишком отчаянными, то слишком сдержанными, то просто глупыми.       «Привет. Как дела?» — слишком обычно, слишком по-дружески, не отражает ничего из того, что между ними произошло.       «Майк, я не могу перестать думать о субботе» — слишком честно, слишком уязвимо, даёт ему слишком много власти.       «Мне нужно увидеть тебя» — слишком похоже на признание в любви.       Уилл хотел написать что-то, что угодно, просто чтобы увидеть три прыгающие точки, означающие, что Майк печатает ответ. Но гордость — та самая гордость, которую Майк так старательно из него выбивал, превращая в труху и пыль, — ещё держалась на тонких, обрывчатых нитях. Уилл держался из последних сил, не писал. Просто смотрел на экран, на аватарку Майка — размытое фото, где он стоял на фоне заката, с поднятой рукой, в тёмной футболке, — и чувствовал, как внутри разливается горячая, пульсирующая пустота. Пустота, которая имела вкус и запах мальчика с черными волосами и грубым языком. От этой пустоты ныло в груди и в паху одновременно.       Понедельник пришёл, а Майка не было. Уилл узнал об этом на первом же уроке, когда миссис Клаус, их классная руководительница — женщина с вечно уставшим лицом и причёской, напоминающей шлем, — будничным тоном сообщила, что Майк Уилер отсутствует по семейным обстоятельствам. Она произнесла это между объявлением о сроках сдачи реферата и напоминанием о родительском собрании, даже не подозревая, какой силы удар наносит одному из учеников, сидящему у окна.       Класс отреагировал с тем равнодушием, с каким обычно реагируют на отсутствие человека, не входящего в ближний круг. Кто-то хмыкнул, кто-то переглянулся с соседом по парте, а кто-то демонстративно зевнул, прикрывая рот ладонью. Лукас что-то шепнул Дастину, и тот пожал плечами — мол, какая разница. Уилл чувствовал, как земля уходит из-под ног, и воздух становится вязким и трудным для дыхания.       Теперь, сидя за партой и глядя в одну точку перед собой — на царапину на деревянной столешнице, которая напоминала букву «М», — он чувствовал себя оставленным. Нет, хуже — брошенным. Первые два урока Уилл просидел как в тумане. Учительница по алгебре, миссис Грин — молодая женщина в очках, которые постоянно сползали на нос, — что-то объясняла про квадратичные функции, энергично писала мелом на доске, и мел крошился, осыпаясь белой пылью на её пиджак. Её голос звучал как далёкий, приглушённый шум, пробивающийся сквозь толщу воды. Отдельные слова долетали до сознания Уилла — «дискриминант», «парабола», «корни уравнения», — но не складывались ни в какой осмысленный узор. Она даже вызвала его к доске — произнесла его фамилию дважды, потом трижды, и соседке по парте пришлось толкнуть его локтем в бок. Уилл вздрогнул, поднялся, прошел к доске, чувствуя на себе взгляды одноклассников, взял мел и просто стоял, глядя на уравнение как на древнеегипетские иероглифы. Кто-то хихикнул — кажется, Трой, — кто-то ехидно прошептал «Байерс опять в облаках», и миссис Грин вздохнула и отправила его обратно на место, поставив в журнале какую-то пометку. Уиллу было абсолютно плевать — на алгебру, на оценки, на смешки одноклассников.        На перемене он прошёл мимо шкафчика Майка — не специально, сказал он себе. Просто так получилось. Просто ноги сами понесли его по этому коридору, мимо кабинета биологии, мимо питьевого фонтанчика с вечно подтекающим краном, мимо стенда с расписанием спортивных секций. Просто чтобы убедиться — вдруг миссис Клаус ошиблась, вдруг Уилер всё-таки пришёл, вдруг он стоит там и ждёт его с той самой ленивой полуулыбкой, прислонившись плечом к металлической дверце.       Но шкафчик был закрыт, замок защёлкнут. Никаких следов того, что его сегодня открывали. Уилл прислонился к соседнему ряду шкафчиков, делая вид, что проверяет что-то в телефоне — листает ленту новостей невидящими глазами, — и давил в себе желание пнуть металлическую дверцу ногой. Или разреветься прямо здесь, посреди школьного коридора, полного учеников.       Вторник прошёл так же — пусто, серо, бессмысленно. Майка снова не было. Уилл начал перебирать в голове варианты — один страшнее другого, и каждый следующий был мучительнее предыдущего. Что, если Майк заболел? Лежит дома с температурой, один, и никто не может передать ему записку? Что, если с ним случилось что-то серьёзное — авария, больница, что-то такое, о чём даже думать страшно? Что, если его семья внезапно переезжает в другой город, и он уже никогда не вернётся в Хоукинс? Что, если он просто потерял интерес к Уиллу, наигрался, как с надоевшей игрушкой, и выбросил на помойку, как сломанный скейтборд или старый комикс?       Последняя мысль была самой болезненной. Она жгла где-то в груди, отдавалась тупой, ноющей болью, которая не проходила ни днём, ни ночью — только усиливалась в тишине спальни. Уилл представлял, как Майк сейчас где-то там — может быть, лежит на диване в своей гостиной, закинув ноги на подлокотник, смотрит телевизор, пьёт колу прямо из банки, и даже не вспоминает о нём. Может быть, он уже нашёл кого-то другого — кого-то более интересного, более привлекательного, более достойного его внимания. Может быть, прямо сейчас он шепчет кому-то другому те же слова, которые шептал Уиллу, и кто-то другой дрожит и плачет у него в руках. От этих мыслей его накрывало удушливой, липкой волной отчаяния. Он ни на что не годен. Майк был прав, абсолютно прав, во всём прав. Он просто жалкий, испорченный маленький извращенец, с которым можно поиграть разок и забыть.       В среду на третьем уроке — биологии — произошёл момент, который Уилл позже будет вспоминать с болезненной иронией. Учитель, мистер Харрисон — сухопарый мужчина с седыми висками и привычкой снимать и надевать очки каждые две минуты, — рассказывал про пищевые цепочки и экологические системы. Хищник — жертва. Потребитель — потребляемое. Естественный порядок вещей. Он рисовал на доске стрелки — от травы к зайцу, от зайца к лисе, — и объяснял про баланс экосистемы, про то, как хищники регулируют численность травоядных, про трофические уровни и передачу энергии по цепочке. Уилл сидел, сгорбившись над пустой тетрадью, вертя в пальцах ручку, и думал о том, что Майк, сам того не зная — или, наоборот, прекрасно зная, — превратил его в зависимого. В наркомана, которому дали попробовать первую, бесплатную дозу, а потом оставили без новой, и теперь всё тело ломит от абстиненции. У него ломило всё тело — не физически, а как-то иначе, глубже, тоньше, на каком-то клеточном уровне. Это была ломка по голосу, по взгляду, по прикосновениям, по запаху. Это была нужда в одном-единственном человеке.       После школы в среду Уилл не выдержал. Весь день шёл дождь — мелкий, противный, осенний, хотя до осени было ещё далеко. Он начался с утра, зарядил к полудню и продолжался до вечера, превращая улицы Хоукинса в серое, размытое полотно. Капли барабанили по крышам, по карнизам, по асфальту. Водосточные трубы захлёбывались от потоков воды. Прохожие прятались под зонтами и капюшонами, спешили по домам, а деревья стояли мокрые и поникшие. Уилл сидел в своей комнате, прижимая колени к груди на кровати, и смотрел на телефон в своей руке.       Его комната — его убежище, его крепость — сейчас казалась ему тюремной камерой. За окном капли барабанили по подоконнику и стеклу, создавая монотонный, усыпляющий ритм, который обычно помогал ему заснуть. Но не сегодня. Сегодня этот ритм казался навязчивым, раздражающим — как метроном, отсчитывающий секунды его жалкого существования. В доме было тихо — Джойс ушла в вечернюю смену в магазин, Джонатан был у Нэнси, они смотрели какой-то фильм в кинотеатре или сидели в кафе, Уилл не запомнил. Он был один. Совершенно, абсолютно, всепоглощающе один.       Уилл открыл чат с Майком. Он смотрел на экран, и его пальцы дрожали. Через минуты три он понял, что больше не может. Ему нужно хоть что-то — любой знак, любая крупица внимания, любое доказательство того, что он не забыт, что он всё ещё принадлежит Майку. Даже если это извращенно настолько, что ему придется вариться в адском котле за это. Уилл уставился в потолок, на котором в детстве светились звёзды-наклейки — некоторые уже отклеились, оставив после себя тёмные пятна. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. И тогда он сдался. Полностью, безоговорочно сдал себя, свою гордость, свою волю, всё, что у него было. Уилл набрал четыре слова — самых честных, самых жалких и отчаянных слова, которые когда-либо писал в своей жизни.       «Мне плохо без тебя».       Он нажал «отправить», прежде чем успел передумать. Телефон издал короткий звук, который означал, что сообщение доставлено. Уилл тут же бросил его на кровать, как ядовитую змею, как что-то опасное, способное ужалить. Телефон подпрыгнул на матрасе и замер экраном вверх. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах, в висках, в кончиках пальцев. Ладони вспотели и оставляли влажные следы на одеяле.       Он только что сделал это. Признался. Не в любви — хотя, возможно, и в ней тоже, если это больное, извращённое чувство можно было назвать любовью. Нет, он признался в чём-то худшем, в чём-то более постыдном —в зависимости. В том, что без Майка ему физически, мучительно плохо — настолько, что он теряет способность есть, спать и дышать. Что он, всегда боявшийся быть уязвимым, только что добровольно вложил своё сердце в чужие руки — и эти руки вполне могли его раздавить.       Прошла минута. Две. Пять. Десять. Телефон завибрировал, и Уилл схватил его с такой скоростью, что едва не выронил из мокрых от пота рук. Сердце пропустило удар и понеслось вскачь. Но это было просто дурацкое уведомление из игры. Уилл зарылся лицом в подушку, вдыхая запах стирального порошка и собственного отчаяния, и застонал — глухо, приглушённо, почти по-звериному.       Прошёл час. Уилл заставил себя проверить телефон — просто чтобы убедиться, что ответа нет, и перестать наконец ждать. И увидел то, от чего его сердце ухнуло в пятки —  две синии галочки. Он прочитал и не ответил. Уилл смотрел на экран до рези в глазах, до цветных пятен перед зрачками. Представлял, как Майк читает его слова и, возможно, усмехается — той самой ленивой, жестокой усмешкой, от которой у Уилла всегда подкашивались колени. Может, показывает кому-то — смотрите, какой жалкий, посмотрите, что он мне пишет, этот маленький извращенец, у него даже гордости не осталось. Возможно, просто пролистывает дальше, не придавая значения, как пролистывают спам-рассылку или надоевшую рекламу. Возможно, он даже не думает об этом сообщении — оно просто висит где-то в цепочке диалога, забытое. От каждой из этих мыслей внутри что-то сжималось и умирало — медленно, мучительно, — а потом рождалось заново, ещё более больное, ещё более голодное, ещё более зависимое.       Ночью Уилл почти не спал. Он проверял телефон каждые десять минут, пока батарея не села до красной полоски, а потом поставил его на зарядку на прикроватную тумбочку и стал смотреть в потолок. Где-то в районе трёх ночи он наконец провалился в забытьё, тяжёлое и мутное, — но даже там его преследовал образ Майка.       Четверг начался так же паршиво, как и предыдущие дни. Серое, низкое небо, моросящий дождь — уже не такой сильный, как вчера, но всё ещё противный, — холодный ветер, пробирающий до костей, заставляющий кутаться в куртку. Деревья стояли мокрые и понурые, с обвисшими ветвями. Лужи на асфальте подёрнулись лёгкой рябью от ветра. Уилл оделся в первое попавшееся — старые джинсы с протёртыми коленями, толстовка с капюшоном, та самая, которую он снимал дрожащими руками в субботу под пристальным взглядом Майка. От мыслей об этом его бросило в жар, несмотря на холод, — он вспомнил, как молния заела на середине, как он дёргал её, едва не сломав, как Майк стоял и смотрел, не помогая, просто ждал. Воспоминание было настолько ярким, что Уиллу пришлось на пару секунд прижаться лбом к холодному зеркалу в прихожей, чтобы успокоиться.       Первый урок тянулся мучительно медленно. Второй урок — история, ещё больше обещал усугубить ситуацию. Миссис Паттерсон рассказывала про Вторую мировую войну и про то, как союзники готовили высадку в Нормандии. Она развесила на доске карты с обозначениями войск и направлений атак и энергично тыкала указкой. Уилл уставился в учебник, не особо вникая в суть её слов. Как вдруг дверь класса открылась. Это произошло так буднично, так обыкновенно, что Уилл сначала даже не отреагировал — просто услышал скрип петель и знакомый, чуть разболтанный звук дверной ручки. Кто-то опоздал, подумал он, бывает. Может быть, Дастин, который вечно застревает в столовой. Но потом до него донёсся знакомый голос — низкий, с той самой хрипотцой, которую он узнал бы из всех голосов на планете.       — Извините за опоздание, миссис Паттерсон. Можно войти?       Уилл поднял голову так резко, что в шее что-то неприятно хрустнуло — острый укол боли пронзил позвонки. Сердце пропустило удар, а потом забилось с утроенной скоростью — громко, набатом, отдаваясь во всём теле. Кровь прилила к щекам мгновенно, как будто кто-то включил внутри него печку, и он почувствовал, как они начинают гореть — тем самым предательским, выдающим его с головой румянцем. Ладони сжались в кулаки под партой, ногти впились в кожу.       Майк был одет в тёмно-синий свитер и джинсы, которые сидели на его бёдрах так идеально, словно были сшиты специально для него. На плече висел неизменный рюкзак — чёрный, с брелком в виде кубика D20, — волосы были чуть влажными от дождя, несколько капель блестело на лбу и на висках. Он выглядел... обычно. Так же, как всегда. Будто ничего не случилось. Будто он не исчезал на четыре бесконечно долгих дня, и Уилл не отправил ему самое отчаянное, самое унизительное сообщение в своей жизни, а потом не ждал ответа до трёх часов ночи, глядя в потолок. Будто мир не вертелся вокруг его отсутствия последние девяносто шесть часов.       — Проходи, Уилер, садись, — кивнула миссис Паттерсон, поправляя очки на носу. — Надеюсь, ты нагонишь пропущенное. Мы проходили подготовку к высадке в Нормандии, операции «Оверлорд», политическую обстановку накануне. Конспект возьмёшь у Хендерсона.       Уилл уже не слышал, что она говорила. Её голос превратился в белый шум, в фоновую помеху, в радиостатику. Он смотрел только на Майка. На его фигуру, на то, как он направлялся к своему месту — через весь класс, мимо рядов парт, мимо одноклассников, которые провожали его равнодушными взглядами.       Их глаза встретились — всего на долю секунды, на одно короткое, обжигающее мгновение, но этого хватило. Взгляд Майка скользнул по нему — оценивающий, цепкий, собственнический, проникающий под кожу, как игла. В его тёмных глазах промелькнуло что-то — узнавание, удовлетворение, — и уголок его губ дернулся в едва заметном подобии улыбки. Короткой, почти микроскопической, но Уилл её заметил. Он научился читать малейшие изменения на лице Майка. Уилл сглотнул и почувствовал, как в джинсах становится тесно. Мгновенно, предательски, необратимо. Одно движение губ — и его тело отреагировало так, словно Майк прикоснулся к нему. Он опустил взгляд в парту, но было поздно — щёки уже горели огнём, дыхание сбилось, а сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь класс.       Весь оставшийся урок он не мог сосредоточиться ни на чём. Его тело реагировало на присутствие Майка так, словно у него была своя, отдельная нервная система, заточенная исключительно на Уилера. Он чувствовал его — затылком, позвоночником, кончиками пальцев. Каждая клетка его тела, кажется, повернулась в сторону Майка, как цветок поворачивается к солнцу. Он чувствовал, как расстояние в несколько парт между ними накаляется, электризуется, звенит от напряжения, словно воздух перед грозой.       Майк сидел, расслабленно откинувшись на спинку стула, закинув ногу на ногу, и что-то записывал в тетрадь — спокойно, неспешно, как будто понятия не имел о том, какая буря происходит внутри Уилла. Время от времени он поднимал голову и бросал на Байерса короткие, ничего не выражающие взгляды.        Уилл же не мог усидеть на месте. Он ёрзал на жёстком стуле, перекладывал ногу на ногу, одёргивал толстовку, поправлял капюшон, снова и снова. Пытался записывать за миссис Паттерсон — и строчки плыли перед глазами. Пытался смотреть в учебник — и буквы расползались, как муравьи. Его член болезненно пульсировал в джинсах, и он молился только о том, чтобы никто не заметил. Особенно Майк, хотя — кого он обманывал? Майк и так всё знал. Когда прозвенел звонок, Уилл замешкался, собирая вещи, делая вид, что ищет что-то в рюкзаке, хотя там нечего было искать. Его пальцы дрожали, когда он застёгивал молнию на пенале. Ему пришлось сделать это дважды — с первого раза не получилось. Он не знал, что делать. Подойти? Сделать вид, что ничего не было? Убежать? Ноги словно приросли к полу, а руки стали непослушными и чужими.       Краем глаза он увидел, как Майк поднялся — всё так же спокойно, неспешно, — закинул рюкзак на плечо одним плавным движением и направился к выходу. Прошёл мимо его парты — совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Не остановился, даже не посмотрел. Только Уилл почувствовал слабый, едва уловимый запах его одеколона — тот самый, с древесными нотами, — и воздух застрял в горле. И тогда он рванул за ним — не думая, не планируя, на чистых инстинктах, которые кричали громче разума.       В коридоре было шумно, людно — обычная суета перемены: кто-то спешил в столовую, кто-то к шкафчикам, кто-то стоял группами и обсуждал свои дела. Майк шёл широким, размашистым шагом, лавируя между группами учеников с лёгкостью человека, привыкшего быть в центре внимания, и Уиллу приходилось почти бежать, чтобы не потерять его из виду. Он налетел на кого-то, пробормотал извинения, увернулся от компании старшеклассников, перегородивших коридор. Его сердце колотилось где-то в горле, мысли скакали, обрывочные, панические. Что он скажет? Что Майк скажет? Почему он не отвечал на сообщение? Он сердится? Он наигрался? Он забыл?       — Майк! — окликнул он, когда они оказались в относительно пустом коридоре у лестницы, ведущей в западное крыло. Здесь пахло старым деревом и меловой пылью. Окна выходили во внутренний двор, и серый свет заливал коридор ровным, бестеневым потоком.       Майк замер на месте, как хищник, почуявший добычу. Его спина напряглась под свитером — он постоял так секунду, две, — а потом медленно, очень медленно обернулся. Движение было плавным, выверенным, театральным. Его лицо было непроницаемым — ни улыбки, ни насмешки, ни гнева. Просто спокойное, выжидающее выражение. Маска, за которой могло скрываться что угодно. Уилл замер в нескольких шагах. Все слова, которые он репетировал в голове последние четыре дня — во время бессонных ночей, во время пустых уроков, во время долгих прогулок от школы до дома, — вылетели разом, как стая вспугнутых птиц. Он стоял и молчал, чувствуя, как щёки снова заливает краска, а язык прилипает к нёбу.       — Ты... ты не отвечал, — выдавил он наконец. Голос прозвучал жалко, сдавленно, на грани шёпота. — Я написал тебе... в среду вечером... а ты прочитал и ничего не ответил. Я думал... я не знал, что думать... я думал, может быть, что-то случилось, или ты заболел, или...       — «Мне плохо без тебя», — процитировал Майк, в его голосе появилась та самая интонация — насмешливая, жестокая, развратная, с поволокой. Он произнёс эти слова медленно, смакуя их, как дорогое вино, пробуя каждый слог на язык. — Ты знаешь, как это выглядит со стороны, Байерс? Ты знаешь, насколько это жалко?       Он сделал шаг навстречу, и его глаза — тёмные, глубокие, пристальные — впились в Уилла.       — Прошло всего несколько дней. Четыре дня, это даже не неделя. А ты уже скулишь в мой телефон, как течная сука. У тебя что, совсем нет ни капли достоинства?        — Я... я не... — Уилл запнулся. Отступать было некуда — за спиной была холодная стена, покрытая старой краской, которую когда-то покрасили, наверное, ещё до его рождения. Он упёрся в неё спиной, чувствуя, как холод проникает сквозь толстовку.       — «Я не», — передразнил Майк, и его голос сочился презрением. — Это всё, что ты можешь сказать? «Я не»?       Он теперь стоял вплотную. Так близко, что Уилл чувствовал тепло, исходящее от его тела, чувствовал запах — сырость в волосах, одеколон на шее, что-то ещё, что-то тёплое и живое. Майк был выше — на полголовы как минимум, — и Уиллу приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо, в эти тёмные, насмешливые, безжалостные глаза. Он чувствовал себя слишком маленьким рядом с ним.       — Нет, — продолжал Майк, понижая голос до интимного, заговорщического шёпота, — никаких «я не». Ты написал это. Ты признался, что тебе плохо без меня. Ты, Уилл Байерс — тихий, незаметный, вечно прячущийся в углах, — добровольно признался мне, что не можешь без меня функционировать. Так скажи это сейчас — мне в лицо. Давай, я хочу увидеть, как эти слова выходят из твоего рта.       Уилл сглотнул. В горле пересохло. Каждое слово царапало его изнутри, оставляя кровоточащие следы. Люди проходили мимо по коридору — кто-то толкнул его плечом, не извинившись, кто-то засмеялся вдалеке, где-то хлопнула дверь класса, — но всё это было как сквозь толщу воды. Был только Майк — его глаза, его голос, его присутствие, заполняющее всё пространство, вытесняющее воздух.       — Мне плохо без тебя, — прошептал Уилл, и слёзы защипали в глазах — горячие, предательские, готовые пролиться в любую секунду. — Правда. Я не мог... я не спал, я не мог ни о чём думать... Все эти дни я просто... я просто ждал твоего ответа, а его не было. И я думал, что ты... что я тебе больше не нужен, что ты наигрался.        Голос сорвался на последнем слове, и Уилл замолчал, тяжело дыша. Он только что вывернул себя наизнанку — здесь, в школьном коридоре, у лестницы, где в любой момент мог кто-то пройти. И ему было всё равно. Потому что Майк стоял перед ним, и это было единственное, что имело значение. Майк молчал несколько секунд. Его лицо было попрежнему непроницаемым, но что-то в глазах изменилось — что-то тёмное, голодное мелькнуло в их глубине. Как акула, почуявшая кровь в воде.       — Ты хочешь знать, почему я не отвечал? — спросил он наконец, и его голос был низким, бархатным. — Хочешь знать правду?       — Да, — выдохнул Уилл. — Пожалуйста, скажи мне.       Майк наклонился ближе. Теперь его губы почти касались уха Уилла, и от этого прикосновения горячего дыхания по телу пробежала дрожь — крупная, неконтролируемая, электрическая.       — Потому что мне нравилось читать его, — прошептал он, почти промурлыкал. — Мне нравилось представлять, как ты разваливаешься на куски без меня, как ты лежишь в своей кровати, мокрый и жалкий, и ждёшь ответа, которого нет. Мне нравилось знать, что ты проверяешь телефон каждые пять минут, что ты не можешь кончить без мысли обо мне. Что ты просыпаешься среди ночи и первое, о чём думаешь — это я. Я перечитывал твоё сообщение сотню раз, Уилл. И каждый раз улыбался.       Уилер отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза.       — Вот что ты со мной сделал, — прошептал он. — Ты превратил меня в человека, который наслаждается твоими страданиями. Так кто из нас теперь больший извращенец?       — Майк... — Уилл не знал, что сказать. Его голос сорвался. Слёзы текли по щекам, горячие, крупные, и он не пытался их вытирать.       — Тшшш, — Майк вдруг поднял руку и большим пальцем стёр слезу с его щеки. Жест был почти нежным — если бы не пожирающий взгляд. — Не здесь. После школы, жди меня у выхода с заднего двора.        — Там, где ты поймал меня в прошлый раз, — прошептал Уилл, и в его голосе послышалась почти благодарность.       — Именно. Там, где ты пытался сбежать от меня. — Майк ещё раз обвёл Байерса взглядом, а затем развернулся и ушёл, оставив Уилла стоять у стены с бешено колотящимся сердцем, мокрыми глазами и болезненной, пульсирующей эрекцией, которую он отчаянно пытался скрыть, прижимая рюкзак к животу.       Оставшиеся уроки прошли как в тумане. Уилл не слышал учителей — их голоса сливались в сплошной гул. Он не записывал домашние задания — его тетрадь осталась абсолютно пустой. Уилл даже не пытался скрыть своё состояние — его лицо пылало, дыхание было частым и поверхностным, руки дрожали, когда он перелистывал страницы учебника, не видя их. На него бросали странные взгляды — Дастин даже подошёл на перемене и спросил, не заболел ли он и не хочет ли сходить к медсестре. Уилл что-то пробормотал в ответ — кажется, «всё нормально, просто не выспался», — даже не осознав до конца, что именно он сказал. Дастин пожал плечами и отошёл, а Уилл остался сидеть, глядя в одну точку. Единственное, о чём он мог думать — это о том, что будет после школы.       Когда прозвенел последний звонок — долгий и освободительный, — Уилл почти бегом бросился к заднему двору, расталкивая учеников, не обращая внимания на их возмущённые возгласы. Он летел по коридорам, перепрыгивая через ступеньки лестницы, едва не поскользнувшись на мокром полу у входа. Дождь почти прекратился — только редкие, мелкие капли ещё падали с серого неба, — но асфальт был мокрым, в тёмных лужах отражались облака и голые ветви деревьев. Воздух пах озоном, мокрой листвой, сырой землёй и той особенной, свежей чистотой, которая бывает только после долгого дождя. Капли срывались с крыши школы и разбивались о бетон с размеренным, успокаивающим звуком.       Майк уже ждал — стоял, прислонившись плечом к кирпичной кладке у заднего выхода. Его волосы слегка растрепались от влажности, на скулах играли желваки. Выражение лица было спокойным, но Уилл уже научился замечать то, что скрывалось под этим спокойствием, — напряжение в плечах, лёгкий прищур глаз, чуть более частое, чем обычно, дыхание. Он тоже ждал. Возможно, он тоже считал часы. Эта мысль отозвалась в груди Уилла тёплой, болезненной волной и ускорила его и без того частивший пульс. Услышав шаги — быстрые, неровные, сбивчивые, — Майк поднял голову, их глаза встретились. Уилл вздрогнул, увидев, насколько сильно потемнели глаза Майка при его виде.       — Бежал, что ли? — заметил он, и в его голосе слышалась насмешка, смешанная с удовлетворением. — Так сильно не терпится?       Уилл не ответил. Просто стоял, опустив голову. Его грудь вздымалась, на лбу выступила испарина, несмотря на прохладный воздух. Он чувствовал себя загнанным зверем, который наконец-то прибежал в логово хищника — и испытывал от этого странное, извращённое облегчение.       — Ладно, — Майк оттолкнулся от стены и поправил лямку рюкзака на плече. — Идём.       — Куда? — Уилл поднял глаза. Вопрос вырвался сам собой, хотя ответ был очевиден.       — Ко мне. Все мои в Индианаполисе, дом пустой.       — К тебе домой? — Уилл почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, вибрирующий ком. Это было не так, как в сторожке. Сторожка была нейтральной территорией — заброшенной, анонимной, ничьей. Местом, которое не имело значения. Но дом Майка — дом, где он вырос, где прошли их общие детские игры, где на стенах висели семейные фотографии, где пахло стряпнёй миссис Уилер, — это было что-то личное. Что-то интимное. Что-то, что делало всё происходящее между ними ещё более реальным, ещё более необратимым.       — А что, есть какие-то возражения? — Майк приподнял бровь, и его голос приобрёл лёгкий оттенок угрозы. — Может, хочешь обратно в ту вонючую сторожку? С матрасами, пропахшими мочой бомжей, и битым стеклом на полу? С крысами, которые шуршат по углам? Может, тебе там больше нравится, Байерс? Может, ты хочешь, чтобы тебя трахали в грязи, как последнюю...       — Нет! — перебил Уилл слишком громко. И тут же сбавил тон. — Нет, я не... дом — это нормально. Даже хорошо. Просто... это странно.       — Что странно? — Майк склонил голову набок, разглядывая его, как энтомолог разглядывает редкое насекомое.       — Там твои родители живут и Нэнси. И... это твой дом. И ты хочешь, чтобы я... чтобы мы...       — Именно, — перебил Майк. — Я хочу, чтобы ты был в моём доме, в моей комнате, в моей постели, если до этого дойдёт. Я хочу, чтобы ты запомнил каждую деталь. Чтобы ты не мог отделаться от этих воспоминаний.       Он шагнул ближе и понизил голос до шёпота:       — Ты знаешь, сколько раз ты был в моём доме, когда мы были друзьями? Сотни. Ты сидел на моём диване, ты ел попкорн в моей гостиной, ты играл в приставку в моём подвале. Но ты никогда не был там таким, каким будешь сегодня. Никогда. И знаешь что? Это изменит всё. Потому что теперь, когда ты снова придёшь в мой дом — когда-нибудь, с родителями, с нашими друзьями, — ты будешь сидеть на том же диване и знать. Знать, что на этом самом полу ты корчился от моих прикосновений. И я буду смотреть на тебя — и знать то же самое.       Уилл сглотнул. Перед глазами всё поплыло. Его воображение уже рисовало эти картины — одну постыднее другой, одну возбудительнее другой. Дом Майка находился в пятнадцати минутах ходьбы от школы — в тихом, респектабельном районе Хоукинса. Здесь всё дышало спокойствием и уютом. Улицы были обсажены аккуратно подстриженными кустами, газоны зеленели даже в пасмурную погоду, ухоженные клумбы радовали глаз. У каждого дома — свой почтовый ящик, своя подъездная дорожка, свой гараж. Двухэтажный дом Уилеров, выкрашенный в светло-серый с белой отделкой, с большими окнами и гаражом на две машины, стоял в самом конце улицы.       Они шли молча, и это молчание было наполнено электричеством. Уилл то и дело бросал короткие, украдчивые взгляды на Майка — на его профиль, на его руки, засунутые в карманы, на его мокрые от дождя кроссовки, на то, как двигались мышцы под свитером при каждом шаге. Майк не смотрел на него, но Уилл чувствовал, что он знает о каждом его взгляде. Что он считает их, как коллекционер считает редкие монеты. Что каждый взгляд Уилла только подтверждает его власть.       Майк открыл входную дверь своим ключом, на брелке с маленьким пластиковым черепом, — и пропустил Уилла внутрь, сделав приглашающий жест рукой. В прихожей пахло деревом от паркетного пола, чистящим средством с лимонным ароматом и чем-то ещё — едва уловимым, тёплым запахом дома, где живут люди. Где готовят еду, смотрят телевизор, ссорятся и мирятся за ужином. На вешалке висели куртки — лёгкая ветровка миссис Уилер, потёртая кожаная куртка мистера Уилера, старая джинсовая куртка Нэнси. На деревянной полке стояла обувь — кроссовки, туфли на невысоком каблуке, резиновые сапоги для дождливой погоды. На стене висело зеркало в резной раме, а под ним — маленький столик с фарфоровой вазочкой для мелочи и ключей. Всё такое обычное. Такое нормальное. И от этого контраста — между обыденностью, уютом обстановки и тем, что должно было здесь произойти, — у Уилла закружилась голова и подогнулись колени.       — Не стой столбом, — бросил Майк, скидывая кроссовки и ставя их на полку.       Уилл послушно скинул кеды, нагнувшись и потянув за задники. И тут же замер от стыда. Его носки оказались разными — один тёмно-синий, другой чёрный. Он одевался утром в полусне, не включая свет в комнате, нащупывая вещи в куче неразложенного после стирки белья. И сейчас эта мелкая деталь — нелепая, глупая, такая незначительная — показалась ему чудовищно красноречивой. Она как будто кричала о том, в каком он состоянии — разобранном, разбитом, не способном даже надеть парные носки. Майк заметил. Его взгляд скользнул вниз, к его ногам, и он издал короткий смешок — не весёлый, а скорее удивлённый.       — Да ну… — он выпрямился и посмотрел на Уилла с выражением насмешливого изумления. — Серьёзно, Байерс? Ты настолько не в себе, что даже одеться нормально не смог?       — Я... я просто не заметил... я торопился, и было темно, и я не... — Уилл оборвал сам себя, понимая, что его оправдания звучат ещё более жалко, чем сам факт разных носков.       — Знаешь что? — Майк повернулся к нему полностью, и его лицо оказалось совсем близко. Теперь, в полутьме прихожей, где свет проникал только из гостиной, его фигура казалась ещё выше, ещё внушительнее, а глаза — ещё темнее. — Ты — ходячий беспорядок, Байерс. Ты даже одеться нормально не можешь, но при этом уже четыре дня только и делаешь, что думаешь о том, как я засуну в тебя член. Это... это невероятно. Это почти гениально в своей абсурдности.       Уилл опустил голову. Его щёки пылали так сильно, что, казалось, жар от них можно было почувствовать на расстоянии. Майк подошёл ближе — ближе, чем требовалось, — и взял его за подбородок двумя пальцами, заставляя поднять лицо. Прикосновение было уверенным и твёрдым. Его пальцы были тёплыми и сухими.       — Посмотри на меня, — приказал он. — Я задам тебе вопрос, и ты ответишь честно. Не попытаешься смягчить, не попытаешься приукрасить, не соврёшь. Понял?       — Хорошо, — прошептал Уилл, чувствуя, как палец Майка гладит его подбородок — почти нежно, почти ласково. Контраст между этим жестом и его словами сводил с ума.       — Ты за эти четыре дня — с субботы до сегодня — трогал себя, думая обо мне?       В прихожей повисла тишина — плотная, густая, звенящая. Слышно было только их дыхание и тиканье настенных часов в гостиной. Уилл сглотнул, и кадык дёрнулся под пальцами Майка. Его глаза заметались — он смотрел то на лоб Майка, то на его губы, то в сторону, — но Майк не отпускал его подбородок, не позволял отвернуться, не давал сбежать от ответа.       — Да… — выдохнул он наконец, и это слово упало в тишину, как камень в воду.        — Сколько раз? — Его голос стал ниже, интимнее. Зрачки слегка расширились, хотя в прихожей был полумрак.       — Я... я не считал... — Уилл зажмурился, пытаясь спрятаться от этого взгляда, от этого допроса.       — А ты посчитай, — голос Майка был настойчивым, требовательным. Он не собирался отпускать его. — Я хочу знать точное число. Я хочу знать, сколько раз ты кончил, представляя меня. Вспоминай, давай.       Уилл зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Его лицо горело, и он был уверен, что сейчас, прямо здесь, в прихожей дома Уилеров, под взглядом Майка, он умрёт от стыда. Но он знал, что Майк не отстанет. Что он будет стоять и ждать, пока не получит ответ. Поэтому он открыл глаза и ответил — тихо, дрожащим голосом, глядя куда-то в район ключиц Майка:       — Каждую ночь. По два... по три раза. Чем больше я думал о тебе, тем сильнее мне хотелось… и тем хуже мне было оттого, что тебя нет рядом.       — Боже, — выдохнул Майк. Он не смеялся. Его голос не был насмешливым. Он был... впечатлённым. Почти благоговейным. — Ты просто ненасытная маленькая дырочка, Байерс. Ты это понимаешь? Ненасытная. Тебе дали один раз — всего один раз! — и ты уже не можешь без этого жить. Ты кончаешь по три раза за ночь на воспоминания о том, как тебя ебали мои пальцы. Ты даже не представляешь, как это выглядит со стороны. Это... это патология. Это диагноз.       Он наклонился ещё ближе, так что его губы коснулись уха Уилла — легко, как дуновение ветра.       — Знаешь, кто ты? — прошептал он, и его голос был бархатным и ядовитым одновременно. — Ты течная сука.       Слово ударило, как пощёчина — «сука». А в сочетании с «течная» — оно обрело дополнительный, особенно унизительный оттенок. Так говорят о самках животных — о тех, кто не может контролировать свои инстинкты, кто подставляет себя, повинуясь зову природы. Это было так грязно, так унизительно, так мерзко — и так возбуждающе, что Уилл почувствовал, как его член мгновенно дёргается в джинсах, реагируя на одно только это слово. От одной только мысли, что Майк так его назвал. Что Майк видит его именно таким.        Майк это заметил. Его взгляд скользнул вниз, в пах Уилла, и он издал короткий, удовлетворённый смешок.       — Тебе нравится это слово, — констатировал он. — Твой член течёт, когда я называю тебя сукой. Ты сейчас чуть не кончил просто от того, что я произнёс это вслух. Ты просто... у тебя действительно серьёзная проблема, Байерс. Ты больной, клинически больной. Тебе нужно лечиться.       Он отпустил подбородок Уилла и сделал шаг назад. Его лицо снова стало деловым.       — Идём на кухню, — сказал он. — Сейчас.       Кухня Уилеров была просторной, светлой, образцово-показательной — воплощением американской мечты среднего класса. Белые шкафчики, мраморная столешница, сверкающая хромированными деталями, островок в центре с тремя барными стульями, обитыми светлой кожей. На холодильнике висели магниты из разных городов — Нью-Йорк, Чикаго, Гранд-Каньон, — вперемешку с забавными магнитиками-животными. На подоконнике над раковиной в керамическом горшке стояла орхидея насыщенного фиолетового цвета, которую, видимо, поливала миссис Уилер. На стене висели часы в виде кофейной чашки. Из окна над раковиной был виден задний двор — аккуратный газон, качели, гриль для барбекю, накрытый чехлом.       Майк вошёл туда как хозяин — уверенно, по-свойски. Прошёл к центральному островку и развернулся, опираясь поясницей о столешницу из холодного мрамора. Сложил руки на груди. Посмотрел на Уилла, замершего в дверях, — оценивающе, изучающе, как скульптор смотрит на кусок мрамора перед тем, как начать работу.       — Снимай, — скомандовал он.       Уилл на этот раз справился быстрее. Пальцы, хоть и дрожащие, расстегнули молнию толстовки без особых проблем — с третьей попытки, но всё же. Толстовка соскользнула с плеч и упала на чистый, блестящий плиточный пол кухни — светлую плитку с серыми прожилками. Футболка последовала за ней. Уилл потянул её через голову, и его волосы встали дыбом от статического электричества. Он стоял перед Майком с голым торсом, дрожа, но уже не пытаясь прикрыться. Он знал, что это бесполезно. Знал, что Майк хочет видеть его всего. Майк разглядывал его молча, не говоря ни слова. Его взгляд прошёлся по ключицам, по впадинке между ними, по груди — где выделялись уже начавшие твердеть соски, — по животу, по поясу джинсов. В кухне было светло, слишком светло, и Уилл чувствовал себя абсолютно незащищённым, как насекомое под лупой.       — Ты похудел за эти дни, — заметил Майк задумчиво. — Рёбра видны сильнее, чем в субботу. Ты и правда мучался без меня.       Он покачал головой с выражением, которое могло бы показаться почти нежным, если бы не тёмный блеск в его глазах.       — Подойди, Уилл.       Уилл шагнул вперёд, ступая босыми ногами по холодной плитке. Майк взял его за плечи и развернул спиной к себе — резко, но не грубо, — а потом прижал к своей груди. Уилл почувствовал тепло его тела, проникающее сквозь свитер Майка, почувствовал его дыхание на своей макушке, почувствовал, как бьётся его сердце — быстрее, чем можно было ожидать. Его подбородок удобно устроился на затылке Уилла, — и от этого ощущения полной, абсолютной окружённости, заключённости в клетку чужого тела у Уилла подогнулись колени. Ему пришлось схватиться за край островка, чтобы не упасть.       — Стой ровно, — приказал Майк. Его голос прозвучал у самого уха — низкий, вибрирующий. — Или я тебя привяжу к одному из этих барных стульев.       Руки Майка скользнули вперёд и легли на грудь Уилла. Ладони были горячими, чуть шершавыми — совсем не такими, как у самого Уилла, — и они накрыли его грудную клетку почти полностью. Они медленно прошлись по коже — от ключиц вниз, к нижним рёбрам, ощупывая каждый выступ, каждую ложбинку, а потом обратно вверх. Уилл задышал чаще, чувствуя, как соски твердеют ещё до того, как Майк к ним прикоснулся.       — Твои соски, — пробормотал Майк ему в затылок, и его голос был задумчивым, почти научным. — Они реагируют быстрее, чем твой мозг. Быстрее, чем твои рефлексы. Я ещё даже не дотронулся до них, а они уже стоят. Как два маленьких предателя, которые выдают тебя с головой. Ты можешь молчать, можешь не отвечать, можешь притворяться, что тебе всё равно, — но они всегда скажут мне правду.       Кончики его пальцев наконец коснулись их — легко, едва ощутимо. Прошлись по кругу, очерчивая ареолы, не задевая самых центров. Уилл застонал — протяжно, низко, — и откинул голову назад, на плечо Майка. Его глаза закрылись, рот приоткрылся, дыхание стало частым и поверхностным. Шея открылась — беззащитная, бледная, с выступающим кадыком.       — Тебе нравится? — спросил Майк, продолжая мучительно медленные, дразнящие движения. Его пальцы едва касались кожи, но каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом где-то в позвоночнике Уилла.       — Да... — выдохнул Уилл, и его голос был низким, хриплым, сдавленным.       Майк сжал его соски пальцами — сильно, до боли, без предупреждения. Уилл вскрикнул — громко, пронзительно, — и дёрнулся вперёд, но Майк удержал его на месте, прижимая спиной к своей груди, как стальными тисками. А потом начал скручивать — медленно, безжалостно, с каким-то садистским наслаждением. Боль была острой, яркой, но в ней — где-то на задворках, за гранью осознания — пряталось удовольствие, которое расходилось кругами по всему телу.       — Больно? — спросил Майк, и в его голосе отчётливо слышалась улыбка.       — Да... — Уилл сглотнул. Слёзы снова навернулись на глаза.        — Это хорошо. Ты любишь, когда больно. Ты любишь, когда с тобой обращаются как с вещью. Потому что ты и есть вещь.       Майк продолжал мучить его соски — то сжимал их, как будто хотел раздавить, то скручивал, заставляя Уилла всхлипывать и извиваться в его хватке, то тянул, то ослаблял хватку и нежно поглаживал подушечками пальцев, давая короткую передышку перед новой волной боли. Контраст между болью и нежностью сводил с ума — тело не успевало адаптироваться, и каждое новое прикосновение ощущалось с удвоенной, утроенной силой. Уилл уже не контролировал свои звуки — он то вскрикивал, то скулил, как побитый щенок, то бормотал бессвязные мольбы, то выкрикивал имя Майка как молитву.       — Повернись, — приказал Майк после этой долгой, бесконечно долгой пытки.       Уилл повернулся, оказываясь с ним лицом к лицу. Его глаза были влажными, на ресницах дрожали слёзы. Соски — красные, распухшие, болезненно чувствительные — выделялись на бледной коже груди, как две маленькие воспалённые вишни. Дышал он тяжело, рвано, и его обнажённый торс блестел от тонкой плёнки пота. Майк посмотрел на них с удовлетворением художника, завершившего сложную работу, а потом вдруг наклонился — резко, без предупреждения, — и взял левый сосок в рот. Уилл закричал, это было слишком — ошеломляющее, невыносимое сочетание ощущений: влажное тепло рта, мягкое прикосновение языка, лёгкое царапанье зубов. Его руки взлетели и вцепились в плечи Майка, сжав ткань его свитера в кулаках. Колени подогнулись, и ему снова пришлось схватиться за край столешницы позади себя. Майк сосал его сосок — не так, как в прошлый раз, а дольше, настойчивее, изощрённее. Он обводил языком по кругу, втягивал в рот с силой, а потом прикусывал — не сильно, но достаточно, чтобы Уилл всхлипывал и дрожал.       — Майк... Майк, пожалуйста... я больше не могу... — шептал он, но даже сам не знал, о чём просит — прекратить или продолжить.       Майк отстранился. Его губы блестели от слюны, а глаза горели тёмным, голодным огнём.       — Что? Уже слишком? — спросил он, и его голос был низким, хриплым от возбуждения.       Он переключился на правый сосок. На этот раз — дольше, жёстче, безжалостнее. Майк кусал его — по-настоящему кусал, оставляя следы зубов на нежной коже, — оттягивал зубами, заставляя Уилла вскрикивать от боли, а потом зализывал языком, успокаивая раздражённую кожу. Он повторял это снова и снова — боль и ласка, ласка и боль, — пока Уилл не перестал различать, где заканчивается одно и начинается другое. Его тело превратилось в один сплошной оголённый нерв, и каждое прикосновение — языка, губ, пальцев — отзывалось в паху мучительной, почти невыносимой пульсацией.       Уилл чувствовал, как член в джинсах болезненно упирается в ширинку, как ткань намокает спереди от выступившей смазки. Он был на грани — не оргазма, потому что Майк запретил ему кончать,— но какого-то другого, более глубокого срыва. Срыва в полное, абсолютное подчинение, когда собственные желания перестают иметь значение, когда остаётся только одно — служить, подчиняться, принимать всё, что ему дают.       — Умоляю, — прошептал он, когда Майк наконец оторвался от его груди и выпрямился. — Я больше не могу стоять... ноги...       — Ну так встань на колени, — сказал Майк просто, буднично, как будто предлагал ему стул.       Свет из окна падал на пол, освещая пространство перед Майком, как сцену. Уилл послушно опустился, чувствуя, как колени стукаются о твёрдую поверхность.       С этой позиции, стоя на коленях, Майк казался огромным. Он возвышался над Уиллом, как башня, как монумент. Его плечи закрывали свет из окна, а фигура казалась высеченной из тени. Он стоял над Уиллом, глядя сверху вниз, и его лицо было с выражением человека, получившего абсолютную, безграничную власть — власть, которую у него никто не пытался оспорить. Уилл смотрел на него, и его глаза — широко распахнутые, полные слёз и желания, были похожи на глаза святого, взирающего на божество.       — Я хочу, чтобы ты сделал кое-что, — сказал Майк, и его пальцы легли на ремень джинсов. — Ты, наверное, уже догадываешься.       Он расстегнул его медленно — слышно было, как металлическая пряжка звякнула, — потом пуговицу на джинсах, потом молнию. Каждое движение было нарочито замедленным, дразнящим. Он спустил джинсы до середины бёдер, потом боксеры — тёмно-синие, с серым поясом. Его член вырвался на свободу — эрегированный, крупный, темнее, чем остальная кожа, с выступающими голубоватыми венами. Головка блестела от смазки — Майк был сильно возбуждён, хотя его лицо этого почти не выдавало. Уилл сглотнул, глядя на него. От этого зрелища — от осознания того, что сейчас ему предстоит сделать, — у него пересохло во рту и одновременно потекли слюнки.       — Ты ведь хочешь этого, — сказал Майк. Это был не вопрос.       — Да, — выдохнул Уилл, не в силах оторвать взгляд от его члена. — Но... я никогда раньше не делал этого. Я не знаю как… я не умею.       — О, я знаю, что не умеешь, — Майк усмехнулся ленивой, жестокой усмешкой. — Но я всему тебя научу, открывай ротик.       Уилл послушно открыл. Его губы дрожали. Он облизал их — машинально, нервно.       — Шире, крысёныш. Давай, не стесняйся, высунь язык. Представь, что я врач, который смотрит тебе горло.       Уилл высунул — розовый, влажный, дрожащий от напряжения. Майк взял свой член в руку — обхватил у основания, — и положил головку на язык Уилла. Тяжёлую, горячую, гладкую. Уилл застонал от одного этого ощущения — от вкуса, от температуры, от самого факта того, что часть тела Майка находится у него во рту.       — Теперь обхвати губами вокруг, — Прохрипел Майк, его голос был напряжённым, низким. — Зубы спрячь, если я почувствую зубы, тебе будет очень больно. Я не шучу, Байерс. Я выдерну тебя за волосы и заставлю начать заново. Ты понял?       Уилл сомкнул губы вокруг головки, старательно пряча зубы. Это было странное ощущение — чувствовать чужую плоть во рту, чувствовать её тепло, её гладкость, её твёрдость, чувствовать, как она пульсирует в такт сердцебиению. Вкус стал интенсивнее, и Уилл осознал, что ему нравится этот вкус. Он попытался взять глубже — продвинуться вперёд, — но Майк остановил его, положив ладонь на затылок. Ладонь была тёплой и тяжёлой.       — Медленно, — сказал он. — Ты будешь делать это так, как я скажу. Не быстрее и не глубже, чем я разрешу. Твой темп задаю я.        Уилл промычал что-то утвердительное, и вибрация его голоса прошла по члену Майка, заставив того шумно, резко выдохнуть. Его пальцы в волосах Уилла сжались сильнее.       — Хорошо, — его голос стал ниже. — Вот так. Теперь бери глубже, медленно. Не торопись, дыши носом. Я не хочу, чтобы ты захлебнулся и испортил всё.       Уилл двинулся вперёд. Член скользнул глубже в рот, заполнил его, растянул уголки губ. Уилл чувствовал каждую вену языком, чувствовал форму головки, чувствовал, как она касается нёба. На середине рефлекс сработал — горло сжалось в спазме, и Уилл дёрнулся назад, кашляя. Слюна брызнула на его подбородок и на член Майка. Глаза заслезились, и он заморгал, пытаясь проморгаться.       — Тише, — Майк удержал его за волосы, не давая отодвинуться слишком далеко. Его голос был терпеливым, почти инструктирующим.        Уилл попробовал снова. На этот раз медленнее, контролируя дыхание — вдох, движение вперёд, выдох. Член скользнул глубже — теперь уже почти до середины, а потом и дальше. Уилл чувствовал его вес на языке — тяжёлый, реальный, — чувствовал, как головка касается мягкого нёба и потом ещё глубже, у входа в горло. И это ощущение — заполненности, подчинения, — было одновременно отвратительным и самым возбуждающим из всего, что он когда-либо испытывал. Он начал двигаться — сначала робко, неуверенно, как новорождённый жеребёнок, а потом всё смелее, входя в ритм.       — Да, вот так, — голос Майка был напряжённым, он слегка запрокинул голову назад и прикрыл глаза. — Добавь слюны, я хочу, чтобы было мокро. Не сдерживайся, будь грязной блядью для меня.       Уилл попытался. Он выпустил член изо рта с влажным, чавкающим звуком и плюнул на него — неумело, стесняясь, но искренне. Плевок вышел густым и попал прямо на головку. А потом он облизал ствол языком снизу вверх — от самого основания, через выступающие вены, до самой головки, — собирая соленую смазку, смешанную с собственной слюной. Он почувствовал, как Майк вздрогнул от этого прикосновения, и ощутил вспышку гордости — он сделал это, он заставил Майка вздрогнуть.       Его ладонь на затылке Уилла сжалась сильнее, задавая ритм — быстрый, жёсткий, безжалостный. Пальцы запутались в волосах, сжали их в кулаке. Уилл почувствовал лёгкую боль на коже головы, и это ощущение странным образом возбудило его ещё сильнее. Теперь он уже не контролировал процесс — его голову просто направляли, насаживая на член, используя его рот как инструмент для удовольствия, и он только пытался не захлебнуться, не ударить зубами, не задохнуться. Слюна текла по подбородку, собиралась в уголках губ, капала на его голую грудь, на колени, на плитку пола. Глаза слезились, заливая щёки. Дыхание сбивалось, становилось хриплым. Уилл застонал — громко, приглушённо. Звук получился влажным, чавкающим, абсолютно неприличным. Вибрация его голоса прошла по члену, и Майк зашипел сквозь зубы, на мгновение сбившись с ритма. Бёдра Уилла дёрнулись вперёд в непроизвольном, ищущем трения движении, и он почувствовал, как член в джинсах, всё ещё запертый в ткани, болезненно пульсирует и истекает смазкой. Он был мокрым — насквозь мокрым, — и одно лишь прикосновение ткани к головке вызывало дрожь во всём теле. Он был на грани — в любой момент мог кончить прямо в штаны, даже не прикасаясь к себе, — и он знал, что Майк это видит.       И тогда Майк остановился. Резко, без предупреждения. Он вытащил член из его рта — с влажным, пошлым звуком, — оставив Уилла хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Слюна тянулась от распухших, красных губ Уилла к головке члена длинной, блестящей, прозрачной нитью, которая не обрывалась несколько секунд. Подбородок Уилла блестел от слюны, щёки были мокрыми от слёз, соски болели, член ныл. Он поднял на Майка глаза — затуманенные, пьяные от возбуждения, полные мольбы.       — Не сегодня, — сказал Майк. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание было рваным, на лбу блестели капельки пота. Было видно, что ему самому стоило огромных усилий остановиться. Он сглотнул, прошёлся языком по пересохшим губам. — Ты не кончишь сегодня, ты ещё не заслужил.       — Но... я... — начал Уилл, и его голос был сорванным, хриплым, как после долгого крика. — Майк, пожалуйста... я не могу больше...       Он помолчал, глядя на мокрое, заплаканное лицо Уилла. На его глаза — огромные, блестящие, полные обожания и отчаяния. И что-то в лице Майка изменилось — что-то дрогнуло в его глазах, какая-то стена дала микроскопическую трещину. Уилл видел это — и замер, боясь дышать.       — Встань, — сказал Майк.       Уилл поднялся на ватных, дрожащих ногах. Его колени болели, голова кружилась, губы всё ещё хранили солоноватый вкус. Майк подтянул джинсы, но не застегнул их. Сделал шаг вперёд — и вдруг взял лицо Уилла в обе ладони. Те самые ладони, которые только что направляли его голову, которые сжимали его соски до боли, которые были грубыми и требовательными. Сейчас они держали его лицо бережно, почти нежно — как держат что-то хрупкое, ценное, что страшно разбить. Большие пальцы легли на скулы Уилла, стирая остатки слёз. Уилл замер, его сердце колотилось где-то в горле. Он не понимал, что происходит — Майк никогда раньше не прикасался к нему так.        Уилер несколько долгих секунд смотрел ему в глаза, а затем он наклонился и поцеловал его. Губы Майка накрыли его рот мягко, но настойчиво, и Уилл почувствовал, как его собственный вкус — солёный, горьковатый — смешивается с чем-то ещё, чем-то, что было просто Майком. Его языком, его дыханием, его теплом.       Руки Уилла сами потянулись вверх и легли на плечи Майка, сжав ткань свитера. Он приподнялся на носочки и ответил на поцелуй — неумело, но искренне, вкладывая в него всё, что не мог выразить словами. Майк целовал его долго, одна рука скользнула на затылок, запутываясь в волосах — но не грубо, а успокаивающе. Как будто он держал Уилла на месте не потому, что не доверял ему, а потому, что не хотел отпускать.       Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Их лбы соприкоснулись. Уилл чувствовал дыхание Майка на своих губах — горячее, частое, неровное. Это было самым интимным из всего, что случилось сегодня. Майк смотрел на него, лицо было спокойным, но в глазах горела невообразимая нежность. Майк отпустил его — медленно, нехотя, словно расставаться с теплом его кожи было физически трудно. Подтянул джинсы, застегнул молнию, пуговицу, затянул ремень. Его движения были медленнее, чем обычно, менее деловитыми. Подошёл к раковине, вымыл руки, вытер их бумажным полотенцем. Бросил полотенце в мусорное ведро и опёрся о столешницу, глядя, как Уилл одевается.        Уилл натянул футболку — ткань царапнула по искусанным, распухшим соскам, и он поморщился, зашипел сквозь зубы. Потом толстовку — она мягко легла на плечи. Затем он нагнулся за кедами.       — Крысёныш, — окликнул его Майк, когда он уже стоял в дверях.       — Да? — Уилл обернулся.       Уилер подошёл и молча обнял его, путая пальцы в волосах. Уилл прижался к его груди. Они стояли так какое-то время и просто молчали.       Уилл вышел за дверь, чувствуя, как сердце разрывается от счастья. На улице всё ещё моросил мелкий дождь. Уилл подставил лицо каплям. Он улыбался — широко, глупо — и не мог остановиться.