Глава 2
14 февраля 2026 г., 20:54
Стены нашей семейной столовой впитали столько света, что даже белый камень, казалось, начал плавиться, сочась золотом по краям. Лучи скользили по фрескам, заставляя танцевать нарисованных птиц. Они порхали в застывшей синеве неба. Солнечные зайчики дробились в гранях хрустальных люстр, рассыпались на скатерть мелкими бликами, похожими на рассыпанные золотые искры. Мой звонкий смех отражался от этих теплых стен и возвращался ко мне многократно усиленным. Наша столовая превратилась в импровизированный театр одного актера. Впрочем, в этом театре я всегда играла главную роль. Сценарий всегда принадлежал мне, и зрители, двое самых важных зрителей в моей жизни, аплодировали каждому моему жесту, каждой смене интонации, каждому преувеличенному вздоху.
Отец сидел во главе стола, откинувшись на высокую спинку резного кресла так глубоко, что дерево жалобно скрипнуло под его весом. Воротник его домашней рубашки, тонкого льна цвета слоновой кости, был расстегнут на две верхние пуговицы, открывая шею, бледную, незащищенную ни доспехами, ни жестким воротником парадного мундира. Сейчас в нем не было ничего от командующего. Ничего от правителя. Только отец. Только мужчина, который забыл о времени, забыл о долге, забыл о докладах, громоздившихся стопками в его кабинете, и позволил себе наконец просто быть отцом и мужем. Он закрыл лицо ладонями, пальцами сильно массируя виски круговыми движениями, но это не помогало, смех сотрясал его крупной, неконтролируемой дрожью, вырываясь приглушенными хрипами из-под сцепленных рук. Плечи его вздрагивали ритмично, и мне казалось, что если бы он не держал лицо так крепко, так отчаянно, то маска величественной невозмутимости, которую он носил десятилетиями, рассыпалась бы на тысячи осколков прямо под нашими ногами.
Мама перебирала сушеные цветы, разложив их перед собой на льняной салфетке, вышитой по краям мелким жемчугом. Ее тонкие, чуть тронутые временем пальцы касались засушенных лепестков лаванды, роз, бессмертника, но взгляд, этот взгляд, который я знала с колыбели, который заставлял мои детские слезы разом высыхать и провожал меня в первый учебный день, подбадривающе наставляя, был устремлен на меня. В ее взгляде плескалось столько тепла, что я чувствовала его кожей. Я откусила огромный кусок пирога, настолько большой, что едва могла прожевать, набив щеку так, что она округлилась, как у хомяка, и сладкая, холодная клубника брызнула соком на язык.
— И вот, значит, сидим мы, — продолжила я свой рассказ, проглотив наконец кусок пирога и облизав губы, чувствуя кончиком языка липкую сладость. Мама прикрыла глаза, чуть склонив голову к плечу, и тяжелая серьга с сапфиром качнулась, ударив по скуле холодным светом. Она всегда так делала, когда знала, что сейчас последует нечто, отчего у нее заболит живот от смеха, а потом будет икать до самого вечера. — Сидим мы, никого не трогаем, и тут профессор заходит в класс.
Я резко опустила локти на стол, перенеся весь свой вес на них, и свела брови к переносице так сильно, что между ними пролегла глубокая, вертикальная складка. Щеки я втянула, отчего лицо вытянулось, стало постным, изможденным. Выражение, с которым профессор давал нам свои не всегда понятные философские наставления. Голова слегка наклонилась, подбородок выдвинулся вперед. До ужаса бесящая манера профессора смотреть на нас сверху вниз, всякий раз, когда он стоял на высокой кафедре из слоновой кости, а мы, жалкие, барахтались где-то внизу, в грязи собственного невежества.
— Дети мои, — моя пародия начала оживать под пристальным вниманием родителей. Я выдавливала слова медленно, с видимым усилием, будто тащила тяжелую, перегруженную телегу по разбитой, ухабистой дороге. — Сегодня мы поговорим о таком понятии, как… этика ведения магических войн.
Папа поперхнулся. Чай, который он только поднес к губам, янтарный, с тонким лимонным ароматом, дернулся в фарфоровой чашке, расплескавшись на блюдце горячими, темными каплями. Он закашлялся, прикрывая рот тыльной стороной ладони, но глаза его, серые, с сетью мелких морщин в уголках, которые становились глубже, когда он улыбался, выдавали его. В них плясали чертики, которых я не видела с прошлого лета, с того пикника у озера, когда я уронила корзину с едой в воду, и папа нырял за ней в парадном мундире. Мама едва заметно притихла. Ее пальцы замерли на завядшей розе, лепестки которой крошились под подушечками, и я увидела, как дрогнули уголки ее губ. Это были любимые цветы Дафны.
— Но это же тема следующего полугодия, — отец промокнул губы салфеткой. Тщательно. Даже излишне тщательно, складывая ткань вдвое, снова промокая, будто пытался восстановить утраченное достоинство, собрать его по кусочкам. Но у меня были другие планы.
От него не укрылось. От него вообще ничего не укрывалось никогда. Он знал расписание моего класса лучше, чем я сама. Знал имена всех преподавателей, их ученые степени, их публикации, их слабости, их долги и тайные романы. Я часто ловила себя на мысли, что мой отец мог бы читать лекции в любой военной академии королевства, не имея при этом ни единого магического диплома. Просто потому, что он был тем, кем был. Просто потому, что его ум работал быстрее, беспощаднее, чем у любого из этих ученых мужей, зарывшихся в пыль архивов. Он был истинным практиком.
— О, именно! — Я взметнула указательный палец вверх, нацелив его прямо в расписанный фресками потолок, где чудовища и герои застыли в вечной, беззвучной битве, их лица искажены яростью, их мышцы напряжены под сияющими доспехами. — Именно это Лили и сказала. А профессор в ответ посмотрел на неё поверх очков. Вот так.
Я сдвинула брови еще ближе к переносице, так что они почти соединились в одну прямую, грозную линию. Глаза выпучила настолько сильно, что почувствовала, как натянулась тонкая кожа на висках и появилась сухость в глазных яблоках. Зрачки метнулись влево, потом вправо. Я копировала самый уничтожающий, ледяной взгляд, которым профессор награждал особо отличившихся болванов, осмелившихся усомниться в его методах преподавания. Папа издал звук, похожий на хрюканье. Клянусь. Он зажал рот ладонью, но смех все равно прорывался сквозь пальцы, короткими, сдавленными выдохами, которые вибрировали в горле. Он тряс головой из стороны в сторону, отказываясь верить, что я способна на такое святотатство, на передразнивание уважаемого профессора, и одновременно умирая от восторга, задыхаясь в собственном смехе.
Я рухнула обратно на стул. Дерево жалобно скрипнуло под моим весом. Запрокинув голову, глядя в потолок, шумно выдохнула, раздувая щеки, выпуская воздух через сжатые губы с тихим свистом. Мама утирала слезы кружевным платком. Пальцы ее дрожали мелкой, непрерывной дрожью, а тонкое кружево путалось в ресницах, но она не могла остановиться. Смех вырывался из нее короткими, звонкими всхлипами, и грудь ее вздымалась под тонким шелком платья. Папа тряс головой, тянувшись через весь стол к графину с водой. Рука его скользнула по скатерти, сдвинув серебряную сахарницу, задела вазочку с вишневым вареньем, та опасно качнулась, но устояла, а он не замечал всего этого. Ему нужен был воздух. Ему нужно было перестать смеяться.
— Боги, Блум, — выдохнула мама. Голос ее был слабым, призрачным, все еще подрагивающим от остаточных спазмов смеха.
Она смотрела на меня и в этом взгляде не было ничего, кроме чистого, абсолютного обожания. Ее глаза, цвета утреннего неба перед первой весенней грозой, сейчас казались почти жидкими от навернувшихся слез. Я унаследовала эти глаза. Я носила их как корону, как знак высшего отличия, и каждый раз, глядя в зеркало, видела её, видела эту влажную синеву. — Неужели у вас каждый урок так?
— О да, — торжественно отчеканила я, снова поднимаясь из-за стола, отодвигая стул. Мое представление только начиналось. Пальцы ухватились за высокую спинку, сжимая гладкое дерево. — Дети…
Моя поза изменилась в одно мгновение. Ссутулилась, втянув голову в плечи так глубоко, что шея почти исчезла, сцепила руки за спиной в мертвой хватке, глаза прищурила, превратив их в две узкие щелки, полные вековой мудрости и презрения ко всему живому. Походка моя стала шаркающей, тяжелой, волочащейся, будто я тащила на плечах груз всех прожитых лет, всех войн. Отец, только начавший успокаиваться, промокающий вспотевший лоб салфеткой, снова улыбнулся. Он зажал пальцами переносицу, сильно сдавив тонкую кожу. Он пытался удержать внутри новый, рвущийся наружу приступ смеха. Мама прикрыла рот ладонью, но я видела, как дрожит ее рука, как ходят желваки под тонкой кожей скул.
Я медленно обходила их со спины, точно надзиратель в тюрьме, высматривающий крамолу, запрещенные записки, нелегальные артефакты. Каждый мой шаг отмерял время. Каждый вздох был полон значимости, выверенной театральности. Я чувствовала, как жар разливается по телу. Мне становилось жарко. Слишком жарко для этого солнечного дня, для этого легкого платья из тонкого хлопка, для этой мирной, безмятежной столовой. Где-то между лопаток защипало, зачесалось. Это предвестник того, что скоро по позвоночнику сорвется первая капля пота и побежит вниз, оставляя влажный, липкий след. Я стиснула зубы. Не сейчас. Не отвлекаться. Ты играешь.
— История… — я сделала паузу, почти неприличную по меркам светской беседы, заполнив ее тяжелым, осуждающим взглядом, обращенным куда-то в пространство перед собой, на фреску, где бог войны подпирал ногой поверженное титаническое чудовище. — Это не рассказ о прошлом. Это предупреждение тем, кто намерен строить беззаботное будущее. История — это кость, что навеки застряла в горле всех живущих.
Палец моей правой руки взмыл вверх. Я вытянула его так прямо, так назидательно, так неестественно, словно собиралась проткнуть им небеса, продырявить расписной потолок и добраться до самых звезд.
— Он до сих пор так говорит? — мама тихо рассмеялась. Она уже не пыталась сдерживаться. Ладонь ее лежала на груди, поверх медальона с портретом Дафны, будто она проверяла, не остановилось ли сердце от этой абсурдной театральщины.
— Он нас учил точно так же. — Отец фыркнул и взял на этот раз бокал с вином, покрутил его в пальцах, наблюдая, как рубиновая жидкость лениво оседает на стенках кровавыми, тягучими разводами. — И всегда считал, что, если ученик не уснул, значит, урок прошёл плохо.
Он сделал глоток. Крупный, жадный. Последнее время он позволял себе пить больше. Никто не говорил об этом вслух. Никто не смел. Мы просто ставили перед ним полный бокал, и он его осушивал до дна, а потом ставили следующий, и он осушивал его тоже. После смерти Дафны мы перестали считать. Перестали замечать. Перестали осуждать.
Я дернула плечом, пытаясь сбросить навязчивое, липкое ожидание пота, который так и не решался сорваться с позвоночника. Кожа горела. Выражение моего лица снова изменилось. Навык, отточенный годами притворства перед придворными, перед учителями, перед самой собой. Вытянулась, расправила плечи, задрала подбородок, глядя куда-то поверх родителей, на дверь, в которую никто не входил без особого разрешения. Голос мой снова просел.
— А теперь откройте свитки. — Я повторила нетерпеливый жест нашего профессора. — Нет, не эти. Вы слишком торопитесь. История не терпит спешки.
Моя рука указала на пирожные в центре стола. Они лежали на тяжелом резном серебряном блюде, доставшемся маме от ее бабушки, маленькие, совершенные корзиночки из песочного теста, наполненные взбитыми сливками до краев, увенчанные горстью свежих, только что снятых с куста ягод. Красные, сочные, лопнувшие от избытка спелости. Сок вытек и смешался с белизной сливок, окрашивая их в нежный, почти стыдливый розовый цвет моих щек, когда я позволяла себе немного дурачиться.
— Да это точно он. — Отец рассмеялся вслух. Коротко, неожиданно громко.
В эти мгновения его лицо, всегда такое собранное, такое внимательное, такое тяжелое от невысказанных мыслей, решений, от которых зависели тысячи жизней, становилось легким, почти беззаботным. Усталость исчезала, стертая весельем, и я видела того мужчину, который когда-то сажал меня на плечи и бегал по саду, громко рыча, изображая дракона, пока я визжала от восторга и вцеплялась пальцами в его волосы. Я видела его прежнего.
— Я старалась, — тело само согнулось пополам в шутовском поклоне, с размашистым, театральным жестом и глубоко склоненной головой.
— Не смейся слишком громко завтра на уроке. — Мать покачала головой, улыбаясь. В этом медленном, плавном движении не было осуждения, только ласковая, теплая насмешка, какой матери награждают любимых, но немного непослушных детей. — Он хороший человек.
— Я знаю. — Мои плечи взмыли вверх, позволяя тонкой ткани платья скользнуть по ключицам, обнажив ложбинку, где билась голубая жилка. — Просто он так смешно злится.
Отец сделал еще глоток вина и посмотрел на мать поверх хрустального кубка. Взгляд его задержался на ее лице дольше обычного, скользнул по серебряным нитям в волосах, по едва заметным морщинкам у губ, и я увидела, как дрогнули его пальцы, сжимающие тонкую, хрупкую ножку.
— Он пережил несколько конфликтов, — наконец продолжил отец. Голос его был ровным, спокойным, но я знала этот тон. — Когда он говорит о войне, у него нет намерений вас напугать. Он лишь вспоминает и предостерегает.
Тишина легла между нами мягким, тяжелым покрывалом. Я слышала, как где-то далеко на кухне звякнула посуда, повар уже готовил ужин, не зная, что за этим столом время остановилось. Солнце переместилось, и теперь лучи падали на пол косым золотым клином, разрезая паркет на две неравные половины, свет и густую, прохладную тень.
— Тогда я буду смеяться чуть тише, — ответ созрел в моей голове мгновенно.
Я опустила глаза, разглядывая затейливый узор на скатерти, вышитые синими и золотыми нитками цветы, переплетенные стебли, бутоны, что никогда не распустятся до конца. Медленно подняла взгляд и мягко, одними уголками губ, улыбнулась, а потом мне пришла в голову гениальная идея. Я сложила руки за спиной, сцепив пальцы в тугой замок, так что костяшки хрустнули. Наклонила корпус чуть вперед, перенося вес тела на носки, балансируя на грани равновесия. Глаза мои сузились, приобретая выражение задумчивой, проницательной хитрости. Я повернулась к отцу.
— Сила — это не то, что ты держишь в руках, а то, что удерживает тебя от глупостей. — Отец моргнул. Один раз. Второй. Бокал в его руке замер на полпути к губам, завис в воздухе, и вино в нем перестало колебаться, застыв темной, рубиновой гладью.
— Я не так говорю, — он не ожидал, это было заметно. Голос его приобрел странные, незнакомые нотки. Не гнев. Не раздражение. Что-то среднее между изумлением перед чудом и запоздалым удивлением от собственного отражения в зеркале.
Мама рассмеялась. Ее звонкий, заливистый смех разлетелся по столовой, отразился от стен, заметался между фресками, взбудоражил сонный воздух.
— Именно так, — выдохнула она сквозь смех, задыхаясь, хватая ртом воздух. — Ты говоришь это каждый раз, когда… — Она не договорила. Ее душило веселье, подступало к горлу теплой, пузырящейся волной.
— Неправда, — отец насупился. Он выглядел сейчас как ребенок, которого ложно обвинили в краже варенья, которое он и в руках не держал. Руки его разошлись в стороны, в правой он все еще сжимал нож для мяса, в левой — вилку с тремя зубцами. Подбородок вздернулся с вызовом, шея напряглась, обозначив сухожилия. Он смотрел на мать с таким неподдельным, искренним возмущением, что я на мгновение почти поверила ему. Почти.
— Правда-правда, — забегала я вокруг него. Кружила, точно неугомонная, назойливая оса, отстукивая каблуками четкую, веселую дробь по паркету. — Правда-правда-правда, — лепетала я над ухом отца нараспев, уворачиваясь от его шутливых, неуклюжих взмахов руками, пригибаясь, ныряя под них.
В этот раз мы рассмеялись все вместе. Наш смех сплелся в один голос. Он поднялся под самый потолок, запутался в тяжелых складках бархатных портьер, смешался с солнечной пылью, танцующей в воздухе, и стал частью этого дня, этого света, этой комнаты.
Я выплескивала себя всю без остатка. Каждое движение, каждый жест, каждый наигранный вздох, каждое преувеличенное выражение лица — все это была я. Моя энергия, которой стало слишком много в этом теле, в этой комнате, в этой мирной, обманчивой жизни. Я отдавала ее родителям по капле, по большой, полновесной капле, и они пили жадно, не зная, что эта энергия когда-то предназначалась не им. Что я носила ее в себе для сестры… Для наших дурацких игр, наших бесконечных ссор из-за платьев, наших ночных перешептываний под одеялом, когда мы делали вид, что спим, но на самом деле обсуждали свежие сплетни и строили планы на будущее. А теперь Дафны не было, и энергия копилась во мне, искала выхода, рвалась наружу. Родители поощряли это. Они брали все, что я могла дать, и просили еще, протягивая пустые ладони. А что им оставалось делать? Только баловать единственного оставшегося ребенка в семье.
Я опустилась на стул, тяжело, шумно дыша, как после долгого бега. Пирог на тарелке окончательно остыл, клубничный сок загустел, превратившись в липкую, темно-красную лужицу, похожую на засохшую кровь. Отец отложил приборы и теперь просто сидел, откинувшись на высокую спинку кресла, прикрыв глаза тяжелыми веками. Пальцы его расслабленно лежали на резных деревянных подлокотниках, не сжимая, не напрягаясь. Мама собирала рассыпанные сухие цветы, складывая их в аккуратную стопку на салфетке.
Я смотрела на них и чувствовала, как внутри, под самым сердцем, разрастается что-то тяжелое. Не боль. Боль я научилась хоронить глубоко, в тех складках души, куда не проникал даже солнечный свет, куда не добирались руки самого искусного лекаря. Это была благодарность. Они давали мне право быть ребенком, когда мир вокруг требовал взрослеть. Они смеялись моим глупым, натянутым шуткам, хотя я знала, каждое утро, открывая глаза, они вспоминают, что в их семье стало на одного ребенка меньше. Что комната Дафны пуста. Что ее голос больше не разбудит их на рассвете. Я сглотнула ком в горле. А затем… Улыбнулась. Улыбка вышла кривой, неуклюжей, но они не заметили. Они смотрели друг на друга.
— И всё-таки, — спросил отец, опуская бокал на стол. — Что же вы сегодня проходили на самом деле?
Я откусила пирог. Зубы вонзились в мягкое тесто, сливки брызнули на язык, холодные и сладкие. Я жевала медленно, нарочито неторопливо, запрокинув голову и уставившись в потолок. Фрески над нами жили своей жизнью. Боги тянули руки к смертным, драконы раскрывали каменные пасти, воины замирали в вечном прыжке. Я водила взглядом по этим застывшим фигурам, будто искала там ответ.
— А-а-а, — нехотя протянула я. Ложка, которую я облизывала, блестела на солнце, отражая блики, направляя их мне в лицо. — Да так, ерунда. Первый континентальный совет.
Ложка звякнула о край тарелки. Этот звук точно не принадлежал мне. Мама медленно, очень медленно опустила чашку на блюдце. Фарфор тихо запел от соприкосновения. Ее пальцы замерли на тонкой ручке, побелели в суставах. Она не отпускала чашку, словно боялась, что она треснет от удара, хотя та уже стояла на месте. Папа замер с графином в руке. Он только поднял его, чтобы наполнить, но так и застыл. Воздух перестал двигаться в его легких. Я видела это по тому, как перестала вздыматься грудь, как замерли ресницы, не дрогнув ни разу. Он смотрел на меня так, словно я только что произнесла что-то запретное.
— Совет Шести Королевств, — повторил он, все еще не веря своим ушам. Голос его сел, просел куда-то в низы, стал хриплым, лишенным привычной бархатистости. Он прокашлялся, но голос не восстановился. — Ратификация Великого Договора. Основание магической дипломатии. — Каждое слово он выталкивал из себя с усилием, будто они застревали в горле.
— Ага, — кивнула я. Прядь волос упала на лицо, я сдула ее, заправила за ухо. Пальцы дрогнули. — Который, по словам профессора, был сорван, потому что была упущена самая дорогая валюта этого мира.
Я улыбнулась. Чуть наклонилась вперед, опираясь локтями о стол, приблизив лицо к центру стола, словно мы обсуждали какой-то гнусный заговор.
— Доверие. — Голос мой упал до шепота.
Я замолчала. Смотрела, как отец медленно, с нечеловеческой осторожностью ставит графин на стол. Стекло коснулось дерева без единого звука. Он не отводил от меня взгляда. В его глазах происходило что-то сложное. Они темнели, светлели, в них метались тени мыслей, слишком быстрых, чтобы я могла их уловить.
— Но вообще, — добавила я, откидываясь на спинку стула. Дерево скрипнуло под моим весом. Я перевела дыхание. — Он сказал, что это был важный урок для всех. Я с ним согласна. В этом мире доверие – непозволительная роскошь. Не уверена, что в принципе подобный Великий Договор возможен. Каждый думает о своей выгоде. Так было и так будет всегда.
Мама от моих слов… рассмеялась? Мне это не послышалось? Она закрыла лицо руками, пальцы впились в кожу, будто она пыталась удержать этот смех внутри, запереть его за ладонями. Но он все равно прорывался, короткими, сухими выдохами сквозь сжатые губы. Плечи ее вздрагивали. Она трясла головой, отрицая, не веря, и смеялась, смеялась, смеялась. Только позже я поняла, что она не смеялась…
А папа просто сидел. Он не двигался. Смотрел на меня, и в его глазах было столько тепла и... Гордость. Не та, громкая, которую носят напоказ, раздувая грудь и вскидывая подбородок. Другая. Тихая. Та, от которой усталые отцы не спят ночами, перебирая в памяти каждое слово своих детей, каждую улыбку, каждую победу.
— Блум, — наконец пугающее меня молчание оборвалось. — Твоему профессору определенно нужна прибавка к жалованью.
— И экстракт морвейна, — добавила мама сквозь всхлипы. Она убрала ладони от лица, и я увидела красные следы от ногтей на висках. Глаза ее блестели.
— И экстракт морвейна, — согласился отец. Он поднес стакан к губам, сделал глоток. — Много морвейна.
Я улыбнулась. Широко, довольно, чувствуя, как щеки наливаются теплом. Потянулась через стол к блюду с пирожными, взяла второе. Тесто под пальцами было мягким. Я положила пирожное на тарелку, чтобы оно не рассыпалось окончательно.
— Учись хорошо, — отец начал свою любимую часть совместных трапез. Наставления. Он поставил стакан, положил руки на стол ладонями вниз, расслабленно. Голос его потерял стальную хрипоту, вернулся в привычное теплое русло. — История может однажды спасти тебе жизнь.
— Или сделать её скучной, — парировала я. Ложка вонзилась в пирожное, разрезая его пополам. Крем вытек на тарелку липкой белой лужицей.
Мать протянула руку через стол. Ее пальцы коснулись моего виска, отодвинули выбившуюся прядь, заправили за ухо. Кожа ее была прохладной, чуть влажной. Она задержала ладонь на моей щеке, всего на мгновение, легкое прикосновение, почти невесомое.
— Лишь бы она была длинной, — взмолилась она Создателю.
Внезапно двери столовой распахнулись. Удар створок о стены был подобен грому в ясном небе. Я вздрогнула так сильно, что ложка выскользнула из пальцев и со звоном ударилась о край тарелки, обрызгав скатерть сливками. Сердце дернулось где-то в горле и провалилось вниз, в живот, оставив после себя пульсирующую пустоту.
Он шел через зал быстрыми, чеканными шагами. Сапоги его стучали по паркету тяжело, ритмично, как удары молота о наковальню. Генерал. Я не знала его имени, в силу своего возраста я вообще знала слишком мало из тех, кто окружал моего отца. Форменный мундир сидел на нем туго, обтягивая широкие плечи, перехваченный портупеей, на которой тускло блестели бляхи. Лицо его было каменным.
Я перевела взгляд на родителей. Улыбки исчезли. Мама выпрямилась так резко, что я снова невольно вздрогнула. Спина ее стала абсолютно прямой, плечи развернуты, подбородок приподнят. Но руки, ее руки, лежавшие на коленях под столом... Пальцы сплелись в замок так сильно, что костяшки побелели, стали почти прозрачными. Они дрожали. Мелкой, частой дрожью, которую нельзя было контролировать, которую нужно было немедленно скрыть. Отец сжал вилку в правой руке. Металл жалобно скрипнул под его пальцами. Костяшки побелели точно так же, как у матери. Вены вздулись на тыльной стороне ладони, проступили синими извилистыми линиями под загорелой кожей. Брови его сдвинулись к переносице, между ними пролегла глубокая вертикальная складка. Стало понятно от кого я унаследовала эту способность к суровой мимике. Губы сжались в тонкую линию. Я смотрела на него и видела, как исчезает отец. Как его место занимает кто-то другой, чужой, холодный, бесконечно далекий. Тот, кто принимал решения. Тот, кто посылал людей на смерть. Тот, кто хоронил детей. Маска правителя была надета мгновенно.
Генерал уже стоял у нашего стола. Он даже не запыхался после быстрой ходьбы, дыхание его было ровным, размеренным, как у хорошо отлаженного механизма. Он не смотрел на меня. Он смотрел на отца.
— Ваше Величество! — Голос его был грубым, рваным, лишенным тех придворных реверансов, которыми обычно обменивались в присутствии короны.
Словно вспомнив, что помимо отца здесь присутствуем мы с мамой, он коротко кивнул в мою сторону. Жест, который можно было счесть за приветствие, если бы он не был таким отрешенным. Такой же кивок достался матери. И, не дожидаясь ответа, не спрашивая позволения, он наклонился к уху моего отца.
Я видела, как шевелятся его губы. Слышала обрывки, низкие, шипящие звуки, из которых не складывалось ни одного понятного слова. Но мне и не нужно было слышать. Я смотрела на отца. Сначала ничего не происходило. Он слушал, чуть склонив голову к говорящему, лицо его оставалось непроницаемым. Потом что-то дрогнуло в уголке глаза. Потом дернулся кадык. Потом пальцы, сжимавшие вилку, сжались сильнее и металл не выдержал. Вилка переломилась пополам с сухим треском. Правитель ударил кулаком по столу. Удар был такой силы, что подпрыгнули тарелки, звякнули бокалы, чашка матери опрокинулась, расплескав остывший чай по скатерти темной лужицей. Графин качнулся, едва не упав, и только чудом устоял на месте. Я дернулась всем телом, будто удар пришелся по мне. Мышцы свело судорогой, икры, бедра, живот, я не могла себя заставить дышать.
Отец вскочил. Стул отлетел назад, проехался ножками по паркету с протяжным, визгливым скрипом, ударился о стену и замер. Он не обернулся. Он стоял, вцепившись пальцами в край стола, смотрел на мать. Взгляд его, пронзительный, острый, впился в ее лицо, не оставляя возможности отвести глаза.
— Марион, — от тона отца мне захотелось вжаться спиной в мягкую обивку стула. — Возьми Блум и запритесь в своих покоях. И ни за что не выходите оттуда.
Дерьмо. Кажется, все куда хуже, чем можно было себе представить. Я смотрела, как он обходит стол. Каждое движение было тяжелым, рваным, будто он продирался сквозь невидимый терновый лабиринт. Сапоги глухо стучали по паркету. Он шел к выходу. Не оборачиваясь. Не замедляясь. Он уходил от нас.
— Орител… — мама вскочила как ошпаренная.
Стул под ней взвизгнул, царапая ножками наполированный паркет. Она не заметила. Она смотрела только на отца, на его спину, на развернутые гордые плечи. В голосе ее была мольба. Она все поняла. Я видела это по тому, как расширились ее зрачки, как побелели губы, как дернулась жилка на виске. Она поняла и отказалась принимать. Ее разум отрицал реальность, выстраивал баррикады.
— Папа…
Я не узнала свой голос. Он отдавал пульсирующей дрожью. По-детски. Будто мне снова было шесть лет, и я звала родного человека вызволить меня из глубины ночного кошмара, где за шторой пряталось чудовище. Только теперь чудовище было реальным, оно было у стен нашего дома. И оно уводило его от нас. Он не обернулся. Отец положил руку на плечо генерала. Пальцы его впились в ткань мундира, сминая ее. Он не смотрел на меня. Он смотрел вперед, в распахнутые двери, в коридор, где уже собирались люди, где звенело оружие, где кто-то отдавал приказы приглушенным, напряженным голосом.
— Поднимай всех по боевой тревоге, — мое сердце сжалось от услышанного. Вся теплота исчезла из его голоса. Теперь от него сквозило только сталью войны. Холодной. Острой. Беспощадной. Он шагнул через порог и исчез.
Я смотрела на пустой дверной проем. Дерево, резьба, позолота. Ничего. Только эхо шагов, затихающее в глубине коридора. Только обрывки чужих голосов, долетающие издалека. Внутри меня что-то оборвалось. Я не заметила, как встала. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за край стола, чтобы не упасть. Пальцы скользили по гладкой скатерти, не находя опоры. Перед глазами поплыло. Комната качнулась, стены поехали в стороны, фрески на потолке закружились в бешеном хороводе.
Десять лет назад. Я снова была там. Запах озона после магического удара. Хрустальный звон разбитой люстры. Красное на белом мраморе.
— Мама… — выдохнула я. Голос сорвался. Язык прилип к небу, сухой и шершавый. Я не узнала свой собственный голос. Он был чужим, тонким, дрожащим, как натянутая струна.
Меня затрясло. Сначала руки. Пальцы запрыгали по столешнице мелкой, неконтролируемой дрожью. Потом дрожь перекинулась на запястья, на локти, поднялась к плечам. Я обхватила себя руками, пытаясь удержать это бешеное чувство внутри, но оно уже добралось до груди, до живота, до коленей. Зубы застучали с такой силой, что я прикусила язык.
Десять лет.
Я думала, что справилась. Я думала, что закопала этот страх глубоко, в самом темном углу души, заперла на семь замков и выбросила ключи. Я думала, что, если не думать, не вспоминать, не произносить имя вслух, то это пройдет, рассосется, перестанет болеть. Но он вернулся. Этот липкий, холодный ужас, который ползет по позвоночнику, сдавливает горло, высасывает воздух из легких. Он вернулся и привел с собой все, что я пыталась забыть. Глаза наполнились слезами. Я почувствовала их горячую тяжесть на нижних веках, резкую, жгучую. Еще мгновение и они хлынут потоком, смоют остатки самообладания, утопят меня в соленой влаге. Я зажмурилась так сильно, что перед глазами вспыхнули белые искры. Сцепила зубы. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Не сейчас. Не здесь. Не при матери.
Я открыла глаза. Слезы не пролились. Они остались висеть на ресницах, дрожать в уголках глаз, собираться в тяжелые капли, но не упали. Я смотрела на пустой дверной проем и дышала. Ртом. Мелко. Часто. Воздух входил в легкие, не принося облегчения. Кто бы мог подумать, что этот навык, сдерживать слезы, проглатывать крик, запечатывать страх внутри, так мне пригодится в будущем.
— Пойдем, Блум. — Мамина рука легла на мое плечо. Пальцы ее были холодными, но хватка крепкой. Она не спрашивала. Она не уговаривала. Она взяла меня за плечо и мягко, но настойчиво развернула к выходу.
— Все будет хорошо. — Голос ее был неестественно ровным. Я смотрела на ее профиль — прямой нос, сжатые губы, подрагивающие ресницы. Она не смотрела на меня. Она смотрела вперед, в коридор, где еще минуту назад исчез отец.
— Я уверена, это просто нелепое недоразумение… — Она замолчала. Я тоже молчала. Мы обе знали, что это была ложь.
Звук очередного взрыва колоссальной магической силы где-то вдалеке заставил меня вынырнуть из глубин собственного сознания. Я сбилась со счета. Количество взрывов уже превышало десятки. Земля, стены и я вместе с ними задрожала от выброса энергии. Низкий, утробный гул, от которого закладывает уши, прокатился по миру. Я вынырнула из воспоминания рывком, будто меня схватили за волосы и окунули в ледяную воду. Еще секунду назад я чувствовала вкус клубничного пирога на языке, слышала смех отца, видела мамины пальцы, перебирающие сухие лепестки. Теперь ничего. Только звон в ушах и горький привкус пепла на губах. Я проморгалась. Ресницы слиплись от чего-то влажного. Пота? Слез? Уже было не разобрать. Мне пришлось тереть глаза тыльной стороной ладони, чтобы разлепить их. Веки, сухие и воспаленные, скрипели. Я терла их, пока перед глазами не поплыли алые круги, пока боль не перекрыла остальные ощущения.
Некогда голубое небо исчезло. Я смотрела в окно, точнее, в то, что от него осталось, и не узнавала знакомый с детства пейзаж. Горизонт полыхал. Это был не закат. Я достаточно раз видела закаты над нашим королевством, чтобы знать, как они выглядят. Золотые, розовые, лиловые. Тихие. Мирные. Это было другое. Красное зарево поднималось от земли к небу, окрашивая тучи в цвета запекшейся крови. Дым поднимался тяжелыми, маслянистыми клубами, черный, плотный, почти материальный. Он стелился по полю, затягивал тела раненных, полз к стенам замка, и я чувствовала его запах даже здесь. Горело все. Трава. Деревья. Доспехи. Люди.
Глаза защипало. Я моргнула раз, другой, третий. Слезы хлынули сами. Это была просто реакция тела на концентрацию дыма в воздухе, на магию, разлитую в атмосфере так густо, что он не давала дышать. Я снова протерла веки, но жжение только усиливалось. Солнце тем временем садилось. Я видела его краешек за горизонтом, багровый, усталый, равнодушный. Оно просто заканчивало свой ежедневный путь, не спрашивая, кто сегодня победил, кто проиграл, кто никогда больше не увидит рассвета. Оно уходило, и зарево его ухода смешивалось с заревом пожаров, и невозможно было различить, где кончается одно и начинается другое.
Ветер переменился. Теперь звуки бойни долетали и до меня. Я слышала их так ясно, словно стояла посреди поля, а не за толстыми стенами замка.
— Второй батальон, левый фланг! Прикрывайте! — голос капитана, сорванный, хриплый, прорывался сквозь гул битвы. Я представила, как он размахивает мечом, указывая направление, как ветер треплет его плащ, как кровь, своя или чужая, заливает лицо. — Не дайте им прорваться к стенам!
— Маги! Где, демон вас раздери, маги?! — это был другой голос, выше, истеричнее. Генерал? Лейтенант? Я не могла различить. — Нам нужен щит на правом фланге!
— Щит не держит! — ответили ему издалека, и в этом ответе слышалось отчаяние человека, который наблюдает, как его единственная защита рассыпается в пыль. — Вытягивают силу, невозможно удержать!
Короткая вспышка света, даже я увидела ее отсюда, ослепительно-белую, разрывающую красную мглу. Кто-то отдал жизнь за щит. Я не знала, кто. Я не хотела знать.
Звук соприкосновения стали о сталь. Этот звук я ненавидела больше всего. Не взрывы. Не крики. А этот мерный, ритмичный лязг, когда клинок встречается с клинком, доспех с доспехом, воля с волей. Он длился бесконечно, этот звук… Он врезался в виски, сверлил череп, въедался в память. Я слышала его даже во сне. Я просыпалась под него по ночам, хватая ртом воздух. Мечи. Тысячи мечей. А потом стоны. Боевой клич, ярость атаки, торжество победы — все это звучало иначе. Стоны были тише. Глубже. Они вырывались из пробитых легких вместе с последним воздухом, из разорванных глоток вместе с кровью.
— Отступаем! Отступаем к западной башне! — новый голос, молодой, ломающийся на высоких нотах. Мальчишка. Совсем мальчишка. — Их слишком много!
— Не сметь отступать! — рявкнул кто-то старший, и в этом рыке сквозил металл приказа, не терпящего возражений. — Держать строй! Держать, или я собственноручно разрублю каждого труса!
Я вцепилась в подоконник. Пальцы нащупали холодный камень, скользнули по краю рамы, сжались. Я давила так сильно, будто пыталась расплющить эту проклятую твердь, превратить ее в пыль, в песок, в ничто. Костяшки побелели. Суставы хрустнули от напряжения. Ногти впились в деревянную обшивку, процарапали глубокие борозды в старом дубе. Очередной взрыв ударил по ушам, как пощечина. Этот был ближе. Намного ближе. Я почувствовала, как дрогнули стены, как жалобно звякнуло стекло в арочных окнах, как с потолка посыпалась тонкая белая пыль. Где-то в недрах замка закричала женщина. Я знала этот взрыв. Это была не магия щитов. Не магия атаки. Этот был ударной волной от заклинания, которое пробило брешь в укреплениях. Я не видела этого, но точно знала.
Пять лет. Пять лет каждый месяц, день в день, час в час, мы отчаянно сражались за каждую жизнь в нашем королевстве. Я научилась читать поле боя по звукам, по запахам, по тому, как именно вибрирует воздух. Этот взрыв означал только одно. Множество раненых. Тех, кого принесут в лазарет на окровавленных носилках. Тех, у кого не будет рук, ног, лиц. Тех, кто будет умирать медленно, часами, под безнадежным взглядом Мелиссы, которая продолжала каждую ночь вправлять кости и лечить раны. Мелисса будет в бешенстве. Я представила ее лицо. Ее руки. Длинные тонкие пальцы, перепачканные в крови по локоть, дрожащие от усталости, но все еще сжимающие склянки с мазями и настоями. Ее голос, охрипший от бесконечных приказов. Ее взгляд, устремленный на очередное тело, из которого уходит жизнь. Она не будет кричать. Она вообще редко повышала голос. Она просто посмотрит на меня, и я увижу в ее глазах немой вопрос… Сколько еще? Сколько еще мы будем это терпеть? Я не знала ответа.
Дрожь внутри усилилась. Она поднялась из живота, скрутила кишки тугим узлом, поднялась выше, сдавила легкие. Я дышала мелко, часто, ртом, нос был забит запахом гари. Руки тряслись уже не мелко, крупно, размашисто, так что пальцы прыгали по подоконнику, как бешеные. Я сжала раму сильнее. Острый край вошел в ладонь. Я почувствовала холод, потом тепло, потом влагу. Кровь потекла тонкими ручейками, щекоча кожу. Я не разжала пальцы. Наоборот, надавила сильнее. Боль отрезвляла. Всегда отрезвляла. Я смотрела, как кровь заливает линии судьбы на моей ладони, затекает в промежутки между пальцами, капает на пол тяжелыми алыми каплями. Почти в такт пульсу. Именно так я себя наказывала за собственное бессилие.
Пять лет. Мы были заложниками собственного дома уже пять гребанных лет. Я усмехнулась. Я чувствовала, как кожа на щеках натягивается, как острые скулы проступают сквозь тонкую оболочку. Бледная. Болезненная. Худая. Я перестала смотреться в зеркала полгода назад, потому что уже не узнавала свое отражение. Какая ирония. Дом, который должен был защищать, стал нашей тюрьмой. Стены, которые должны были укрывать, давили на плечи. Крыша над головой не дарила покоя, только иллюзию безопасности, которая разбивалась каждый месяц, когда пробивал роковой час.
Я смотрела на поле боя. Я смотрела на красное небо. Я смотрела на дым, ползущий по земле, и думала… Для чего? Для чего все это? Каждое сражение выгрызало кусок из нашего королевства. Каждая атака отнимала жизни наших солдат, наших магов, наших граждан. Мы защищались. Мы всегда только защищались. Мы не отступали, возводили новые укрепления, хоронили мертвых, лечили раненых и ждали следующего раза. Им стоило бы только один раз ударить всеми силами. Один раз. Один концентрированный удар, в который они вложили бы всю свою мощь, всю ненависть, все накопленные за столетия ресурсы. И мы бы пали. Мы бы просто не выдержали, не смогли отразить, рассыпались под этим натиском. Но они не били. Они терзали нас каждый месяц. Как по расписанию. Зачем? Я не понимала.
Зачем? Зачем они делают это с нами? Почему мы позволяем им делать это с нами?
Где-то глубоко внутри, в самом темном углу сознания, шевельнулась мысль. Я запрещала себе думать о ней. Я затыкала ей рот каждый раз, когда она поднимала голову. Я закапывала ее на шесть футов под землю, придавливала тяжелыми валунами отрицания. Но она всегда выползала обратно. А что, если… Я ударила себя по щеке. Звук пощечины разнесся по комнате, отразился от стен, ударил по ушам. Боль обожгла кожу, разлилась по скуле горячей волной, отдалась в висок. Голова дернулась в сторону от силы удара. Я ударила снова. Той же рукой, перепачканной в крови, мокрой от пота. На этот раз сильнее, так, что перед глазами вспыхнули белые искры. Кожа на костяшках лопнула, смешивая мою старую кровь с новой, свежей. Я должна была отрезветь. Кровь с пальцев капала на подол платья, уже давно не на то легкое летнее одеяние, в котором мы с родителями смеялись над шутками профессора. Я смотрела на темные пятна, расползающиеся по ткани, и не чувствовала ничего. Только пульс в виске. Только паника, подступающая к горлу. Она душила меня. Я чувствовала ее пальцы на своей шее. Я открывала рот, как рыба, выброшенная на берег, хватала ртом пустоту, но кислород не шел. Я задыхалась. Стоя у окна, глядя на горящее поле, слушая стоны умирающих, я задыхалась в собственном доме, в собственной комнате, в собственной шкуре.
Заливистое гоготание у меня за спиной совершенно не вязалось с тем, что видели мои глаза. Я моргнула. Раз. Другой. Веки двигались медленно, с усилием, будто я пыталась стряхнуть липкую пленку, затянувшую глаза. Красное зарево за окном продолжало полыхать, а за моей спиной кто-то смеялся. У меня в комнате. Так, будто мир не горел в огне, будто там, внизу, не умирали люди, будто кровь на моих руках была просто красной краской. Разум отказывался подчиняться.
— Давай я попробую ударить. — Голос за спиной был прерывистым, задыхающимся от смеха. Слова вылетали с трудом, пробиваясь сквозь душащее веселье, сквозь спазмы, которые сотрясали говорившего. — У меня сил явно побольше будет, значит, и эффект от пощечины будет значительнее.
Я услышала шорох одежды. Кажется, мой неожиданный гость прикрывал лицо рукой, давил на рот, пытался справиться с приступом, но смех все равно.
— Может, хоть так ты немного придешь в себя.
Я прикусила губу. Зубы впились так сильно, так глубоко, что я почувствовала металлический привкус крови на языке. У меня вновь скрутило живот. То ли от стыда, когда меня поймали, как нашкодившего ребенка, за самым унизительным занятием, за этим дурацким самобичеванием у окна. То ли от подступающего приступа истеричного смеха, который уже щекотал горло. Я закрыла глаза. Тьма под веками была густой, маслянистой, вязкой. В ней еще плавали красные пятна от зарева, они пульсировали, расплывались, сжимались в точки. Я считала про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Нужно было собраться. Нужно было вспомнить, кто я, где я, как мне сохранить лицо перед ним, не развалиться на куски прямо здесь. Я чуть сильнее вжалась в режущие края оконной рамы. Боль помогла сфокусироваться. Отогнала панику на задворки сознания.
— И как давно ты здесь… — обреченно вздохнув, я размяла затекшие плечи.
— Как давно я здесь наблюдаю за этим самобичеванием? — голос за спиной перестал смеяться, но насмешка из него не исчезла. Она просто сменила направление. В нем появились нотки иронии. — Ты это хотела спросить? — Я закатила глаза. Это наигранное всезнание меня начинало уже бесить. — Достаточно, чтобы понять, что меня приставили к тебе не зря. — Он сделал паузу, и я услышала, как скрипнула кожа его доспехов, он сменил позу, перенес вес с ноги на ногу. — Ты того и гляди сейчас либо выпрыгнешь в окно в самое пекло битвы, либо покончишь с собой, изрезав все руки. А может, всё сразу. — Мои пальцы сильнее вцепились в подоконник. Нужно успокоиться. — Что, у тебя в голове творится, мне давно непонятно. — В его голосе появилась новая интонация. Усталость? Раздражение? — А это всё, знаешь ли, совсем не пахнет повышением по званию.
Я замерла. Это что, мать твою сейчас было? Упрек? Я сейчас услышала в его голосе упрек? От него, который всегда был моей тенью, моей охраной, моим молчаливым сообщником во всех безумствах? Я обернулась. Пальцы отпустили подоконник с неохотой, казалось, если я перестану за него держаться, то просто упаду, стеку на пол бесформенной кучей тряпья.
Он стоял, облокотившись на каменную стену рядом с дверью. Красное зарево из окна обнимало его фигуру неровным контуром. Свет скользил по плечам, высвечивал каждый мускул, каждую линию, каждую выпуклость, прятался в тенях, создавая объем там, где его не должно было быть. Плечи, широкие, напряженные, перекатывающиеся под тканью рубашки и кожей доспеха, казались высеченными из того же камня, что и стены замка. Но камень был холодным, мертвым. А от него исходил жар магии. Я чувствовала его даже на расстоянии, волны тепла, смешанного с запахом дыма и пота. Он явно недавно пользовался силой. Доспех был расстегнут у горла. Пряжки болтались свободно, кожаные ремни свисали вниз бессильными плетьми, открывая шею, длинную, мощную, с пульсирующей жилкой под тонкой, загорелой кожей. Я видела, как бьется там кровь. И ложбинку между ключицами. Она блестела, влажная от пота, маслянисто поблескивающая в красном свете. Капли скатывались вниз, медленно, лениво, исчезали за воротом расстегнутой рубашки, и я проследила за ними взглядом.
На лбу у него была сажа. Темные, жирные разводы, которые он даже не попытался стереть. Полосы, оставленные дымом, копотью, может быть, чужой кровью. Длинный, рваный, свежий порез на скуле, края которого уже стягивались, розовели, заживали прямо на глазах. Магия работала в нем, восстанавливая повреждения, стирая следы боя с его лица. Я ощутила укол зависти.
Он наклонил голову вбок. Чуть заметный скос шеи, смещение центра тяжести, легкий поворот. Но в нем было столько хищной, животной грации, что у меня перехватило дыхание. Я повторила за ним этот жест. Сама не заметила, как. Движения его были плавными. Почти ленивыми. Он стоял, прислонившись к стене, расслабленно, даже вальяжно. Я видела, как вздулись вены на его шее, как перекатываются желваки на скулах. Короткие светлые волосы падали на лицо. Пряди, влажные, темные у корней, почти черные от копоти, касались скул, касались пореза на щеке, касались губ. На лице его читалось выражение неестественного спокойствия. Даже веселья. Этот сукин сын веселился в этом бушующем танце смерти. Мой личный страж. Мой личный надзиратель. И мой единственный друг во всем этом бесконечном круговороте затворничества. Элиан.
— Со мной всё в порядке, — Удивительно. Откуда взялась эта сталь в голосе, это спокойствие, эта уверенность?
Я сложила руки на груди точно так же, как он, копируя его позу, его расслабленность, его фальшивую беззаботность. Ладони коснулись предплечий, и я вздрогнула, кровь на руках приклеила ткань рукавов к коже. Но я не убрала руки. Не показала, что мне больно. Не доставила ему этого удовольствия.
Элиан запустил руку в свои светлые волосы. Пальцы погрузились в пряди, сжали их у самых корней, потянули. Он играл с собственными волосами, как кот с мышью, лениво, хищно, бесконечно довольствуясь собой. Пряди скользили между пальцев, падали обратно на лоб, закрывали глаза, и он стряхивал их, откидывал назад, открывая лицо.
— Вот чему я всё это время удивляюсь, — все еще улыбаясь, наконец прошептал он. Голос его был низким, чуть хриплым, то ли от дыма, которым он надышался там, внизу, на поле боя, то ли от смеха, который все еще вибрировал в горле, срываясь на легкую, едва заметную дрожь. — Так это тому, что за всё проведенное со мной время ты так и не научилась убедительно врать.
Он сделал паузу. Медленно, с видимым наслаждением провел рукой по волосам. От лба к затылку, откидывая влажные, тяжелые пряди назад.
— Я бездарно трачу лучшие годы своей жизни, — наигранная обреченность так и сквозила от этих слов. Я сжала свои плечи чуть сильнее. Губы дрогнули в уголках. — Это, знаешь ли, печалит.
Он притворялся расстроенным. Притворялся так старательно, так театрально, с таким неподдельным драматизмом в каждой интонации, в каждом вздохе, что это было почти смешно. Почти. Мои глаза так и требовали снова закатиться, чтобы не видеть этого клоуна.
— Погоди, — я нахмурилась, чувствуя, как кожа на лбу собирается складками. Едва ли у него получится превзойти лучшую актрису в этом замке. — Ты реально считал себя хорошим учителем?
Я знала, что нужно сказать, чтобы сбить эту спесь. Элиан моргнул. Золотистые глаза его блеснули в красном, пульсирующем свете, отразили языки пламени из окна, и я увидела, как расширились зрачки, как чернота поглотила золото на краткое мгновение, и тут же отступила, сжалась до нормальных размеров.
— Ну, кое-чему я же всё-таки тебя научил, — этот наглец принял правила нашей маленькой игры, растягивая слова, играя интонациями, как музыкант играет на струнах.
— Это другое.
— О-о, ну конечно, — протянул Элиан, и в его голосе зазвенела очередная насмешка. Он отклеился от стены, оттолкнулся от нее спиной, и я услышала, как шероховатая штукатурка заскребла по ткани его рубашки. — Это совершенно другое.
Он стоял теперь посреди комнаты, ровно в двух шагах от меня. Свет из окна падал на него сбоку, разрезая фигуру на две неравные половины. Свет и тень. Добро и зло. Свое и чужое. И грань между ними была такой зыбкой, такой размытой, что я не могла понять, где заканчивается одно и начинается другое. Он проскользнул взглядом по моему лицу. Потом взгляд его упал ниже. На искалеченные руки. Я машинально сжала кулаки, пряча порезы, глубокие царапины, занозы и ссадины в складках ладоней, зарывая пальцы в собственную плоть так сильно, что ногти впились в кожу. Но было уже поздно. Он заметил. Элиан махнул рукой в мою сторону. Губы его растянулись в улыбке. Наглой, самодовольной, победоносной, от которой у меня всегда чесались руки врезать ему по физиономии, стереть это выражение, сделать хоть что-то, чтобы оно исчезло.
— Это… — начал он и снова запнулся, споткнулся о смех, который душил его изнутри. Слова вылетали с трудом, сквозь клокочущее, булькающее веселье, которое распирало грудную клетку. — Это ты пробовала новый макияж?
Твою мать. Я сдавала позиции слишком быстро.
— Ну… — произнес он, рассматривая меня с ног до головы, от спутанных, слипшихся от пота и крови волос до запачканного платья, от босых ступней, которые я поджимала от холода, до дрожащих пальцев. — Экспрессивненько, ничего не скажешь. Но не в моём вкусе.
Я рассмеялась. Закрыла ладонями лицо. Обеими сразу, накрыв его, как маской, прижимая пальцы к глазам, к щекам, ко лбу, вдавливая их в кожу с такой силой, что перед глазами поплыли цветные пятна. Кровь с рук потекла по лицу. Я чувствовала, как она затекает в уголки губ. Соленый металлический привкус наполнил мой рот. Я только что проиграла.
— О боги, — выдохнула я сквозь пальцы и смех. — Какой же ты придурок.
Элиан заливисто рассмеялся в ответ. Звук заполнил комнату, отразился от стен, заметался между нами. Я слышала, как он делает шаг ко мне. Скрипнула половица под его весом. Кожа его высоких сапог мягко, почти бесшумно ступила на ворсистый ковер. Он подошел ближе.
— Ты знаешь, — промурлыкал он тихо. Насмешка в голосе исчезла полностью, испарилась, как утренний туман. — Это вообще-то обидно. — Пауза, заполненная только нашим дыханием. — Но так уж и быть, сегодня я тебя прощаю.
— О, вы так великодушны, — почти пропела я. Мы еще увидим кто кого будет прощать.
Я опустила руки вниз, вытянув их перед собой, и посмотрела на свои ладони. Кровь все еще сочилась из порезов. Она начинала свертываться, темнеть по краям ран, превращаясь в коричневую, хрустящую корку, стягивающую кожу. Боль уже не ощущалась.
— Ладно, — согласие вышло каким-то наигранно обреченным. — Ты прав, выгляжу я потрепанно.
Я повернулась к двери, ведущей в мою личную ванную. В мою зону медитации. В мое убежище, последний бастион, куда не ступала нога ни одного гостя. Шаг. Второй. Рука уже потянулась к дверной ручке, бронзовой, литой, холодной, с затейливым узором в виде переплетенных драконьих крыльев, выточенных так искусно, что казалось, они вот-вот зашевелятся. Пальцы почти коснулись металла ка вдруг... Шорох за спиной. Я замерла. Элиан пришел в движение. Я слышала, как тихо звякнула пряжка доспеха. Он шел за мной, даже не пытаясь скрывать своих намерений.
— Серьезно? — Рука все еще висела в воздухе перед дверной ручкой, не касаясь ее, застыв в нерешительности. — Ты потащишься за мной и в ванную? Мы уже до такого дошли?
— А что такого? — голос его звучал лениво, почти сонно, с хрипотцой. Я представила, как он пожимает плечами, как перекатываются мышцы под тонкой тканью рубашки при этом движении. — Ты стесняешься меня? Как будто я что-то там не видел…
Какого… Я резко обернулась. Полы длинного платья взметнулись, описав полукруг, закрутившись вокруг ног. Волосы, мокрые и спутанные, хлестнули по лицу, прилипли к щеке, к губам. Золотистые глаза блестели в полумраке. Улыбка, медленная, наглая, уверенная, с чуть прикушенной нижней губой. Я посмотрела на него взглядом, полным неприкрытого желания убить. Если бы у меня была хоть капля магии внутри, от него осталась бы только горстка серого пепла на ковре, пара пряжек от доспеха и лужица расплавленного металла. Моя собственная фантазия рисовала сцену убийства. Молодец Блум, докатилась!
— Ну… — он запнулся под этим взглядом. Всего на секунду, на мгновение, но я заметила, как дернулся его кадык, как расширились зрачки. — Я в смысле, что у тебя всё так же, как и у любой другой девушки. Анатомически. Я вообще не про то, что…
Его руки поднялись вверх, показывая, что их владелец явно готов сдаться под этим напором. Я была собой довольна. Он махнул рукой, будто отгонял собственные слова, запутавшиеся в воздухе, как надоедливых мошек. Жест вышел смазанным, нервным. Я все еще пыталась смерить его взглядом. Кажется, немного получалось. Он поерзал, переступив с ноги на ногу.
— У меня был приказ следовать за тобой всюду, — буднично пробормотал он, и голос его стал серьезнее, ровнее, без намека на улыбку. Металлические нотки прорезались в интонации, острые, как кромка меча. — Не выпускать тебя из виду на время битвы. И знаешь, я привык выполнять приказы.
Он смотрел на меня в упор. Никакой игры. Никакой дурашливости.
— И всё же, — я сделала шаг к нему. Не знаю зачем. Просто ноги сами понесли. — Ты оставил меня одну на несколько первых часов боя. Очевидное нарушение прямых приказов.
Я остановилась в полушаге от него. Пришлось запрокинуть голову. Моя макушка едва доставала до его подбородка, до ямочки, которая появлялась, когда он хмурился. Удобный рост, чтобы в случае чего двинуть ему локтем в солнечное сплетение. Так, на всякий случай.
— Едва ли, — по его выражению лица невозможно было предугадать дальнейшие действия. Голос упал до шепота, почти до выдоха, но в этом шепоте не было слабости. — Я ничего не нарушал. У меня просто были кое-какие дела.
Ах, он пытается ускользнуть? Мимо. Я только вошла во вкус.
— О-о, важнее, чем охрана принцессы? — я сощурилась, изображая сурового следователя, который вот-вот наденет на него наручники. — Ну и как на этот раз зовут эти дела?
На лице мужчины расплылась хищная ухмылка.
— Боги, — выдохнул он, и воздух вырвался из легких со свистом. Глаза его расширились, изображая вселенскую трагедию. — Ты делаешь из меня какое-то похотливое чудовище.
Он театрально прижал руку к груди. Широкая ладонь шлепнула о ткань рубашки с глухим звуком, будто прибивая муху.
— Я унижен и оскорблен.
Артист. Я едва сдержала смех.
— Ничего, — протянула я, вкладывая в голос всю свою наигранную серьезность. — Как-нибудь переживешь.
Элиан убрал руку от груди, и маска страдальца тут же сменилась насмешливой теплотой.
— Ну подумаешь, пару раз застукали меня с девками в саду, — сказал он небрежно, пожимая плечами. — В этом нет ничего плохого. Ты же позволяешь себе… — он склонил голову к плечу, изучая мое лицо с видом кота, который наконец загнал мышку в угол. — Как ты это называешь? Снимать напряжение с гвардейцами?
Твою мать. Я замерла. А он хорош. Очень хорош.
— Я делаю то же самое.
— Откуда ты… — голос предательски дрогнул, пришлось прокашляться. — Откуда ты знаешь?
— Ха, — Элиан усмехнулся уголками губ. — Слухами земля полнится, дорогуша. — Он подался вперед, и я почувствовала запах гари. — Ну а если честно… — голос упал до заговорщического шепота. — В следующий раз, когда захотите потрахаться, проверьте, чтобы в казарме никого не было.
Я чувствовала, как краснею. Сильно. До кончиков и так огненных волос. На секунду мне захотелось провалиться сквозь землю.
— Черт, — вырвалось у меня, но уже со смешком. — Вот я дура.
Когда я открыла глаза, Элиана уже не было рядом. Он без всякого стеснения рухнул на мою не заправленную кровать. Кровать жалобно скрипнула, принимая его в свои объятия. Он широко раскинул руки и ноги, нагло ухмыляясь. Голова утонула в подушке, светлые волосы разметались, оставляя мокрые следы.
— Ну отчего же? — спросил он, довольно жмурясь. — Звучала ты очень даже не как дура. Скорее как женщина с опытом.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает... Бешенство? Нет, какое там бешенство. Это была чистая радость от того, что нашёлся кто-то, с кем можно вот так — на равных, остро, без обид. Глоток свежего воздуха.
— Заткнись, — фыркнула я, но в голосе не было ни капли злости. — И забудь то, что слышал.
Элиан приподнялся на локтях, как большой довольный кот, которого только что почесали за ухом. Ключицы обозначились резче, он смотрел на меня с прищуром, мокрые пряди падали на лоб.
— А если я что-то еще и видел?
Этот придурок явно нарывался на взбучку. Одним резким, рваным движением я развернулась. Глаза заметались по комнате в поисках оружия. Чего-то тяжелого. Чего-то, чем можно было бы запустить в эту наглую, самодовольную, ухмыляющуюся рожу. Чего-то, что оставило бы синяк. Или ссадину. Или хотя бы заставило его замолчать на пару минут. Мой взгляд нашел за что зацепиться. Тяжелый серебряный канделябр стоял на туалетном столике. Времени думать не было, да и не хотелось. Пальцы сжали холодный металл. Увесистый. Успокаивающий. Вселяющий некоторую уверенность. Канделябр полетел через комнату, описывая в красном полумраке серебряную, сверкающую дугу, кувыркаясь в воздухе, сверкая гранями. Я целилась в живот. Я всегда хорошо целилась. Дафна говорила, что у меня талант, пропадающий зря в четырех стенах.
Элиан дернулся. Его реакция не заставила себя ждать. Он попытался уйти, ускользнуть, уклониться, но кровать ему не позволила. Ноги увязли в перине, как в болоте, руки не нашли опоры, чтобы оттолкнуться. Канделябр врезался точно в солнечное сплетение.
— Ауч! — выдохнул он, складываясь пополам. — Понял, понял. Я ничего не видел!
Он сложился пополам, резко, некрасиво, неловко, потеряв всю свою кошачью грацию. Руки обхватили солнечное сплетение, голова уткнулась в колени, спина выгнулась дугой, позвонки выступили под тканью рубашки. Он хрипел, пытаясь вдохнуть. Повторюсь. С меткостью у меня никогда не было проблем. Я смотрела на него сверху вниз, и взгляд мой, наверное, напугал бы меня саму, если бы я увидела свое отражение в зеркале. В нем не было жалости. Только чистое торжество.
— Умничка! — я одарила его самой лучезарной, самой ядовитой улыбкой. — А теперь дай мне немного прийти в себя. Промыть раны и умыться.
Элиан, уже отдышавшись, с хриплым смешком откинулся назад, потирая ушибленное место. Он подмял под голову подушку и закинул руки за голову, раскинув локти. Теперь он лежал на моей кровати, как правитель, только что переживший нападение наложницы и оставшийся этим крайне доволен. Настоящий огромный кот, который нашёл новую игрушку.
— Лады, — выдохнул он, всё ещё улыбаясь. — Но если ты вдруг захочешь искупаться и у тебя не получится натереть спинку… — Он сделал паузу, и наглая улыбка вновь расползлась по его лицу. — То ты знаешь, к кому можно обратиться…
Я закатила глаза. Нет. Его пошлые шутки никогда не прекратятся. Это я уже усвоила твердо. Он играл словами так же искусно, как я играла в театр одного актера для своих родителей. Наверное, именно поэтому мы быстро нашли общий язык. Мы оба прятали свои страхи и свое прошлое за маской смеха. Мы оба танцевали на краю пропасти, делая вид, что это просто сцена, просто игра.
— Даже не надейся, — только с ним я вела себя так по-дурацки. По-детски. По-идиотски. Но это было единственное, что пришло в голову в тот момент, единственный доступный жест, единственный способ выпустить пар. Резко дернув ручку, я открыла дверь в ванную. Металл щелкнул, поддался, дверь распахнулась, ударившись о стену с глухим стуком.
— Хах! — кажется, у него все еще были силы смеяться. — Ну попытаться стоило! Не могу же я упустить такой шанс!
Я шагнула через порог. Плитка под босыми ногами была холодной. Пальцы ног поджались, кожа покрылась мурашками, но я не остановилась. Прошла дальше, к раковине, к зеркалу, к теплой воде, которая уже ждала. Уже закрывая дверь, я услышала, как скрипнула кровать под его весом. Он снова укладывался, устраивался поудобнее, ворочался, взбивал подушки, вжимался в перину. Голос его донесся до меня приглушенно.
— Только долго не копайся! — крикнул он напоследок. — А то я тут умру со скуки и засну! Имей совесть!
Я медленно сползла вниз по двери, пока не оказалась сидящей на холодном кафельном полу, и уткнулась лбом в колени, чтобы меня не было слышно. Плечи затряслись. Я хохотала в голос, беззвучно, зажимая рот рукой. Наглый, самоуверенный, беспардонный… замечательный придурок.
Когда-нибудь тебя сделаю.
Плитка леденила ягодицы, бедра, но я не двигалась. Мне нужно было побыть одной. Всего несколько минут.
Так я просидела, наверное, целую вечность. Вода лилась из крана ровным, тяжелым потоком. Я слышала этот звук, но не воспринимала его. Он был просто фоном. Пар поднимался от раковины густыми клубами, застилал зеркало, оседал на кафеле мелкими каплями, стекал вниз тонкими струйками. Я сидела на полу, прижавшись спиной к двери, и смотрела, как эти капли ползут по плитке. Одна. Вторая. Третья. Они встречались, сливались, становились тяжелее и падали вниз, начиная свой путь заново. Час. Может, два. Может, вся жизнь уместилась в эти минуты, пока я сидела здесь, слушая воду и ни о чем не думая. Время текло в угоду лишь себе самому. Я его почти не ощущала. Мои дни повторялись. Бесконечная череда рассветов и закатов, битв и затиший. Они слились в один бесконечный день, в одну бесконечную ночь, в одно бесконечное сейчас. Я потерялась в этом круговороте.
Кафельная плитка подо мной нагрелась. Тепло моего тела передалось камню, и камень отдавал его обратно. Я чувствовала, как расслабляются мышцы затекшей спины, как отпускает напряжение в пояснице, как тяжелеют ноги. Кожа покрылась испариной. Пар от льющегося кипятка заполнил всю комнату, окутал меня плотным, влажным коконом. Капли пота выступали на лбу, на висках, на верхней губе. Они стекали по шее за воротник, щекотали позвоночник, впитывались в ткань платья. Вода помогала думать. Странно, да? Этот шум, этот гул, эта бесконечная какофония звуков, а в голове становилось тихо. Мысли выстраивались в ряд, становились четкими, ясными, почти осязаемыми. Я могла взять каждую, рассмотреть со всех сторон, покрутить в пальцах и, главное, отпустить. Вода помогала расслабляться. Здесь, в этом маленьком помещении, запершись от всего мира, я могла забыться. Забыть, что за окном горит небо. Забыть, что люди умирают. Забыть, что я — принцесса, последняя надежда королевства, та, на кого смотрят с надеждой и страхом.
Я сделала резкий вдох. И почувствовала сладкий аромат карамели, такой знакомый, такой родной, что сердце пропустило удар. Он витал в воздухе, смешиваясь с паром, с запахом мыла, с металлическим привкусом крови, которая все еще чувствовалась на губах. Однажды я решила, что у каждого человека должен быть свой запах. Глупая мысль для двенадцатилетней девочки. Но я тогда была одержима этой идеей. Перерыла всю парфюмерную лавку в городе, перепробовала десятки флаконов — цветочные, пряные, древесные, морские. Ничто не подходило. А потом я нашла его. Маленький пузатый флакончик с темной жидкостью и надписью "Карамель и ваниль". Торговка тогда посмотрела на меня странно, наверное, думала, что принцессе пристало пахнуть розами или жасмином, а не кондитерской лавкой. Но мне было все равно. Я влюбилась в этот запах. Так должна была пахнуть моя счастливая жизнь. Один раз я даже чуть не задушила половину дворца. Я заболела. Нос заложило так, что я перестала чувствовать вообще что-либо. Мир стал плоским, безвкусным, серым. Я лежала в постели, смотрела в потолок и ненавидела свою жизнь. А потом вспомнила про духи. Если я не чувствую запах, значит, нужно сделать так, чтобы его было много. Очень много. Чтобы он пробился сквозь болезнь, сквозь заложенность, сквозь все преграды. Флакон разом был опустошен наполовину. Я хотела чувствовать. Я хотела, чтобы этот запал вернул меня к жизни. Он вернул. Вместе с головной болью у всего персонала дворца. Говорили, что запах карамели пропитал шторы в моей комнате насквозь и не выветривался месяц.
Это детское воспоминание привело в движение уголки моих губ. Вот бы вернуть то время. Вот бы снова оказаться там — в своей детской, с температурой и духами, с глупыми идеями и бесконечной верой в то, что все будет хорошо. Вот бы снова не знать того, что я знаю сейчас. Не видеть того, что я видела. Голова начинала болеть. Тупая, пульсирующая боль, которая разрасталась с каждым вдохом. Пар. Слишком много пара. Воздух стал тяжелым, влажным, почти жидким. Каждый вдох требовал усилия, каждое движение давалось с трудом.
То, что ты так отчаянно любишь, обычно тебя и убивает.
Одним движением я оказалась на ногах. Рывок получился резким. Колени хрустнули, спина протестующе заныла после долгого сидения на твердом полу. Я пошатнулась, ухватившись за край раковины, чтобы удержать равновесие. Холодный мрамор под пальцами. Я оперлась на него всем весом, восстанавливая дыхание. Нужно стереть засохшую кровь с лица.
Я подняла глаза к зеркалу. Сплошная белая пелена, скрывающая отражение. Ладонь с приятным стоном проскользила по запотевшей поверхности. Из мутного стекла на меня смотрело чужое лицо. Бледное. Изможденное. С темными кругами под глазами, с запекшейся кровью на щеках, на лбу, на подбородке. С распухшей щекой там, где я ударила себя. С дикими, безумными глазами. Я моргнула. Отражение моргнуло в ответ. Я провела пальцами по кровяной корке на щеке. Кожу под ней стягивало, хотелось содрать эту маску, стереть, смыть. Заражение не входило в список моих ближайших целей на жизнь.
Я усмехнулась этой мысли. А они, эти цели, несмотря на ужасающую обстановку вокруг, были поистине грандиозными. Как будто я, Блум, последняя принцесса разваливающегося королевства, могу что-то изменить. Но попытаться стоило.
Я открыла кран с холодной водой. Вода ударила по порезам, и я зашипела сквозь зубы, втянула воздух сквозь сжатые челюсти. Боль отрезвляла. Всегда отрезвляла. Я терпела. Смотрела, как вода смешивается с кровью, как розовые разводы утекают в слив, как раны становятся чище, бледнее, безобиднее. Потом набрала полные ладони горячей воды. Много. Чтобы хватило на все лицо. Вода плеснула в лицо. Пар застил глаза на мгновение, но я не зажмурилась. Терпела. Чувствовала, как размягчается засохшая кровь, как она сползает по щекам, смешиваясь с водой, капает на платье, на пол. Я повторила. Снова набрала воды. Снова плеснула. Снова терла кожу, пока она не начала гореть. Расслабляет.
Я всмотрелась в свое отражение. Там, куда пришлись мои пощечины. Кожа чуть припухла, покраснела, выделялась на фоне бледного лица неровным пятном. Я потрогала ее пальцами. Горячая. Чувствительная. Легкая пульсация под кожей. Ничего. Не страшно. Я убрала руки от лица, расправила плечи, встряхнула головой, отбрасывая мокрые волосы назад. Никто не заметит.
Я вышла из ванной, и первое, что бросилось в глаза — пустая кровать. Смятые подушки, сбитое одеяло, вмятина на том месте, где еще недавно развалился этот наглый кот. Простыня скомкана, край свешивается до пола. Но самого Элиана не было. Ушел? Я нахмурилась, застыв на пороге. Мокрые волосы тяжело лежали на плечах, холодная сорочка липла к телу. Я сделала шаг в комнату, прислушиваясь. Тишина. Только потрескивание огня откуда-то слева. Я повернула голову и сердце ускорило свой ритм.
Окно. Точнее, то, что от него осталось. Языки огня лизали подоконник, взбирались по шторам и тянулись внутрь комнаты. Красное зарево, которое я видела вдалеке, теперь было здесь, в нескольких шагах от меня. Жар ударил в лицо даже с такого расстояния.
Почему я не услышала взрыв? Как он долетел до стен моей комнаты?
Мысли заметались в голове, но тело среагировало быстрее. В одно мгновение я рванула к этому окну. Ноги не слушались, скользили по ковру, но я бежала. Глупое и безрассудное решение. Я знала это. Но мне нужно было понять. Нужно было увидеть, что происходит снаружи. Когда я подбежала к окну, пламя взметнулось выше. Языки огня облизали мою кожу. Я почувствовала жар, обжигающий, почти нестерпимый, но боли не было. Странно. Должна была быть боль. Должен был быть запах паленой кожи. Но я не обращала на это внимания. Я смотрела наружу, пытаясь разглядеть хоть что-то в этом аду. Ничего. Только огонь. Только дым. За этим полыхающим безумием невозможно было разглядеть ничего и никого. Ни наших воинов, ни врагов, ни стен, ни неба. А потом позади я услышала разъяренный рык.
— Блум!
Я обернулась.
Элиан стоял в двух шагах от меня. Я не слышала, как он вернулся в комнату, не слышала его шагов, только этот голос, низкий, рваный, полный такой ярости, что у меня внутри все сжалось. Он был зол. В его золотистых глазах плясало бешенство. Это был уже не тот азарт, который я видела раньше, когда мы шутили и ссорились.
— Что ты делаешь, мать твою?! — Он начал медленно приближаться ко мне. Неумолимо. Шаг за шагом, как хищник. Мое тело инстинктивно попятилось в сторону полыхающей бездны. Я вдруг остро осознала, что он воин. Что он убивал. Что он может убить. Но упрямство во мне вскипело быстрее страха.
— Забываешься… — мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. Я выпрямилась, вскинула подбородок. — Так ли следует обращаться к наследной принцессе?
Я остановилась и не двигалась с места. Спиной я чувствовала жар пламени, перед собой жар его ярости. Но я не отступлю. Я уже не маленькая девочка. Я сама могу распознать, когда мне грозит опасность. Я приняла этого стража только для того, чтобы отец не сходил с ума от мысли обо мне. Только чтобы не вспыхивали новые конфликты в нашей и так уже рухнувшей семье. Но не более.
— Я лишь забочусь о жизни хрупкой принцессы! — Элиан остановился в шаге от меня.
Рука его протянулась вперед, так, будто он пытался поймать меня, словно я стою на краю высокого обрыва. Будто я уже падаю, и только он может удержать меня. Ложь. Я сама себя удержу от любого падения.
— Я повторюсь последний раз, — в его глазах блеснул опасный свет. — Отойди от этого грёбаного окна, если не хочешь, чтобы я тебя сам оттащил.
Я открыла рот, чтобы ответить, чтобы послать его куда подальше, чтобы напомнить, кто я такая и кто он такой. Но не успела. Он двинулся так резко, что я не поняла ничего. Просто в одно мгновение пространство между нами исчезло. Его крепкая рука схватила меня за плечо. Пальцы впились в кожу сквозь мокрую ткань, сжались так сильно, что я вскрикнула. И одним резким рывком он кинул меня в другую сторону комнаты. Я пролетела по воздуху. Всего мгновение, но оно растянулось в вечность. А потом спина встретилась с камнем стены. Удар был такой силы, что из глаз брызнули слезы. Я ударилась затылком, позвоночником, копчиком, всей спиной сразу. Боль вспыхнула ярко, ослепительно, затмила на секунду все остальное. Моя и без того травмированная спина явно не скажет ни ему, ни мне спасибо за такое.
— И кто мне помешает? — Я зашипела, втянула воздух сквозь сжатые зубы.
Перед глазами плыло. Но я не упала. Я стояла, прижатая к стене его телом, его руками, его яростью. Голос мой дрожал от боли, от злости, от адреналина. Конечно, не в моем положении задавать вопросы, когда он прижимает меня к стене, когда он в два раза больше и сильнее. Но меня было уже не остановить.
— Ты?
Элиан завис надо мной. От него веяло ничем не прикрываемой яростью. Она исходила от него волнами. Я чувствовала ее кожей, каждой клеткой. Его дыхание было тяжелым, рваным. Грудь вздымалась. Теперь я поняла, почему отец выбрал именно его. Странно, до его назначения в мои личные сопровождающие я ни разу не видела его во дворце. Наверное, он был на поле боя. Всегда на поле боя. Поэтому, наверное, имел такую великолепную фигуру.
— Слишком много позволяешь себе… — прошипела я.
Злость во мне закипала, вытесняя боль, вытесняя страх. Как он смеет? Как он смеет трогать меня, приказывать мне, швырять меня?
— Я, если потребуется, — голос его сорвался на крик.
В нем не осталось ничего от прошлого Элиана. Того, кто шутил надо мной, смеялся над моими шутками, валялся на моей кровати и предлагал натереть спинку. Теперь передо мной был воин. Хищник. Зверь, готовый убивать.
— Я буду держать тебя около этой стены всю ночь, лишь бы исполнить волю правителя, лишь бы сохранить твою жизнь! — Голос его сорвался на крик. Неужели действительно так сильно за меня переживал?
Его руки прижимали мое тело к стене. Но он сохранял дистанцию между нами. Словно боялся соприкоснуться с лишним миллиметром кожи. Только руки на моих плечах, только предплечья, вжимающие меня в камень. Абсолютная преданность. И ничего более. Но меня было уже не остановить. Он спровоцировал во мне бурю из чистой, слепой злости. Она застилала глаза, стучала в висках, требовала выхода.
— Кто тебе дал право? — мой голос тоже сорвался на крик.
Я дернулась, пытаясь вырваться, но он держал крепко. Слишком крепко. Я только больнее ударилась спиной о камень.
— Моя мать явно такого бы не одобрила. — Я демонстративно кивнула на сцепление его и моих рук. На то, как его пальцы впиваются в мои плечи. На то, как он прижимает меня к стене. — Кому ты подчиняешься? Матери или отцу? — Я смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. Во дворце два правителя, и он это знает. — В доме два правителя, и ты это знаешь…
Мои родители не всегда сходились во мнениях. Я точно знаю, что мама была против того, чтобы у меня за спиной появилась эта златоглазая тень. Но сил спорить с отцом у нее не осталось. Как и у меня.
Элиан смотрел на меня сверху вниз. Желваки на его скулах ходили так сильно, что, казалось, кожа сейчас лопнет. В глазах металась буря из гнева, преданности, что-то еще, чего я не могла разобрать.
— Не для меня, — выдохнул он.
У меня по спине побежали мурашки. Это что? Измена? Он только что поставил под сомнение власть королевства, в котором живет, из-за которой сражается? Я открыла рот, чтобы ответить. Чтобы спросить. Чтобы закричать. Но не успела.
Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Наше противостояние было прервано. Кто бы это ни был, я была рада этому появлению. Потому что еще бы чуть-чуть — и я бы начала выцарапывать глаза этому придурку перед собой. Или сделала бы что-то еще, о чем потом пожалела бы.
В мои покои влетела служанка. Я не сразу узнала ее. Мелькнуло только бледное пятно лица, развевающийся передник, сбившийся чепец. Она запнулась о край ковра, едва не упала, но удержалась, вцепившись в дверной косяк.
Элиан отпрянул от меня мгновенно. Резко, будто его ударило током. Руки убрал, сделал два шага назад, встал так, чтобы между нами было приличное расстояние. Лицо его стало непроницаемым. Маска, за которой не разобрать эмоций. Я же осталась стоять у стены. Спина горела, плечи ныли, дыхание сбилось. Я попыталась выпрямиться, придать себе достойный вид, но вряд ли это удалось.
Служанка переводила взгляд с меня на Элиана и обратно. Глаза ее были выпучены. Не от того, что она увидела, нет. От страха. Она вся дрожала. Мелкой, частой дрожью, от которой ходуном ходили плечи, тряслись руки, стучали зубы. Она пыталась что-то сказать, но губы не слушались.
— Ваше Высочество! — выкрикнула она наконец. Голос ее сорвался на визг. Пронзительный, режущий уши звук.
Мое сердце пропустило удар. От этого тона не стоило ждать ничего хорошего. Если она врывается вот так, без стука, без доклада, с трясущимися руками и выпученными глазами — значит, случилось что-то ужасное. Что-то, что нельзя исправить. Что-то, что изменит все.
— Что случилось? — выдохнула я. Это было единственное, что я смогла выжать из себя в тот момент. Вопрос, который я не хотела задавать, но который сам вырвался из горла.
Служанка открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Слова застревали в горле, не желали выходить наружу.
— Ваш отец...
Мир перестал существовать.
Я не помню, как выбежала из комнаты. В голове было пусто. Ни одной мысли. Только бешеный ритм, который задает мое израненное сердце. Я не помню, как преодолела несколько поворотов. Коридоры замка мелькали перед глазами размытыми пятнами. Все слилось в одну длинную, бесконечную ленту. Ноги несли сами. Они знали дорогу лучше, чем голова. Десятилетиями протоптанный путь к родительским покоям. Я могла бы пройти его с закрытыми глазами, в полной темноте, сквозь любой туман.
Я не помню, как мне удалось растолкать всю эту толпу, что собралась около дверей. Они стояли плотной стеной. Придворные, слуги, генералы… Их спины закрывали проход, их голоса гудели встревоженным роем, их руки мельтешили в воздухе, создавая хаос. Кто-то плакал. Кто-то громко шептался. Кто-то отдавал приказы, которые никто не слушал. Я врезалась в эту стену на полном ходу. Чьи-то руки попытались меня остановить. Я оттолкнула их, не глядя. Чье-то тело оказалось на пути. Я проскочила мимо, просочилась сквозь щель между плечом и локтем. Чей-то голос окликнул меня по имени. Я не обернулась.
Я не помню, как оказалась у самой двери. Помню только руку, которая перегородила мне путь. Мелисса. Она поймала меня в дверном проеме, загораживая вход своим телом. Худым, узкоплечим телом женщины, которая всю ночь не спала, которая перевязывала раненых, которая видела столько смерти, что ей хватило бы на десять жизней. Но сейчас она стояла крепко, как скала.
— Блум, — вдруг позвала она меня по имени. Она смотрела мне прямо в глаза. — Не входи.
Она не хотела, чтобы я видела отца? Он в таком ужасном состоянии? Паника накатывала с новой силой. Я дернулась вперед, пытаясь обойти ее. Она не сдвинулась с места. Только руки сильнее надавили мне в грудь, останавливая.
— Твой отец жив.
Эти три слова пробились сквозь пелену в моей голове. Я услышала их. Я поняла их. Жив. Жив. Жив.
— Это всего лишь небольшое ранение, — продолжила Мелисса. Голос ее звучал неестественно ровно. — Ему не нужна твоя помощь.
Она говорила и говорила, а я смотрела на ее губы и пыталась понять смысл слов. Небольшое ранение. Не нужна помощь. Все хорошо. Все будет хорошо. Ложь. Я знала этот
— Иди в свою комнату, — Мелисса убрала руки от моей груди и схватила меня за запястья. Резко, сильно, так, что я вздрогнула. Перевернула мои ладони вверх, поднеся их к свету. — Обработай руки.
Я посмотрела вниз.
— Сейчас же, — добавила Мелисса жестче.
Она отпустила меня и развернула за плечи в обратную сторону. Легкий толчок в спину, и я сделала шаг прочь от двери. Потом второй. Потом третий. Люди расступались передо мной снова — теперь уже в другую сторону. Я шла сквозь толпу, не видя их. Не слыша их. Не чувствуя. Я помню только одно. Обещание.
Я убью то чудовище, что вновь попыталось отнять у меня еще одного родного человека.
Моя ненависть действительно станет венцом. Венцом его смерти.
Я убью его, даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни.
