Кровь Создателя

      Предрассветный час. Единственное время, которое принадлежало мне безраздельно. В эти минуты тишина в моей комнате была такой плотной, что ее можно было резать кинжалом, что лежал под моей подушкой.       Я привыкла к ранним подъемам. Это даже стало чем-то вроде вызова самой себе. Едва ли первые лучи, робкие и бледные, как щеки выздоравливающих после потери крови, касались моего лица, сон слетал мгновенно. Никакого права нежиться в мягкой постели у меня не было и быть не могло. Подобное правило, как и многие другие, установила я себе сама. Жестко, беспощадно, словно затягивала бинты на незаживших ранах, чтобы остановить кровь. Сегодня особенно нельзя было давать себе поблажек. Помимо работы в лазарете, где меня ждали сотни израненных тел и искалеченных судеб, на которых это бесконечное кровопролитие оставило свой несмываемый, въевшийся в кожу отпечаток, меня ждало еще одно, личное дело, о котором знало лишь два человека в этом мире. Предрассветные сумерки скрывали мои намерения так же надежно, как тяжелый темный саван скрывает тела погибших, которые мы сжигаем за стенами замка, чтобы не допустить распространения заражения темной магией.       Пташки за окном начали напевать свою утреннюю песню. Они всегда так делают, словно не замечают, что мир вокруг рушится в хаосе магических войн и человеческой жадности. Сначала одна, неуверенно, пробуя голос, затем вторая, третья — и вот уже все небо заполнилось их щебетом. Одна из этих пестрых огненных красавиц села на полуразрушенный подоконник со следами моей засохшей крови и пепла. Редкая птица, должно быть, залетела к нам с южных островов, где магия войны еще не выжгла землю дотла. Я перевела на нее взгляд, стараясь не делать резких движений. Перья ее переливались в утреннем полумраке — оранжевые, алые, с вкраплениями золота, будто маленький осколок пламени. Она склонила голову, блестя бусинами глаз, и взглянула на меня так, словно слышала каждую мою мысль. Словно знала, о чем я мечтаю по ночам, когда не могу уснуть от криков, застрявших в памяти.       Аккуратно повернувшись на бок, чтобы не спугнуть эту красавицу, я подняла голову и улыбнулась. Губы потрескались за ночь. Солоноватый привкус крови проступил по нижней губе. Медленно, очень медленно приподняла свою голову с подушки, чувствуя, как прохладный утренний воздух обжигает щеку. И улыбнулась.       — Привет, красавица, — мой шепот заставил ее наклонить свою маленькую пеструю головку с хохолком еще сильнее. Голос сел за ночь, охрип от того, что я отчаянно сдерживала крик, когда обрабатывала собственные раны. Хохолок топорщился, как у взъерошенного мальчишки после драки. — Откуда ты такая красивая прилетела?       Вопрос, который точно останется без ответа. Она лишь переступила лапками по камню, оставляя на слое пепла крошечные следы, и чирикнула что-то коротко, будто здороваясь. А затем… Пернатая малышка расправила свои огромные крылья. В утреннем свете они казались почти прозрачными на кончиках. Всего лишь в два взмаха это хрупкое создание отправилось в свой свободный воздушный танец. Я проводила ее взглядом, наблюдая, как она взмывает ввысь, к небу, которое постепенно наливалось светом, словно спелый персик. Ее маленькое тельце сделало круг над башней, нырнула вниз. Мое сердце замерло, когда она едва ли не коснулась крылом остроконечной крыши конюшни, и скрылась за стеной дворца. Они свободны. Летают, где хотят, не спрашивая разрешения у королей, магов и судьбы. Я закрыла глаза и представила. Всего на миг. Как я могла бы летать вместе с ними, расправив за спиной невидимые крылья. Исследовать соседние королевства, где, говорят, по ночам загораются разноцветные огни над водной гладью морей, а на рынках продают диковинные фрукты, от которых кружится голова. Увидеть природу, не выжженную магией. Познакомиться с культурой, о которой пишут в толстых книгах в отцовской библиотеке. Узнать, чем живут люди там, за пределами защитных барьеров, которые якобы спасают нас от смерти, а на самом деле превращают нашу жизнь в золотую клетку.       Мы никогда не выезжали в соседние королевства. Ни разу. Во все дипломатические миссии отец выезжал один, объясняя это тем, что нам с сестрой может быть там опасно из-за процветающей тогда на границах работорговли. Я слышала от послов истории, от которых волосы на затылке шевелились. Это оставило определенный опечаток на моей детской психике. Истории о клетках, о клеймах, о том, как людей меняют на редкие артефакты. Отец старался ограничить их общение с нами, но мое любопытство всегда было сильнее его самых грозных запретов. Я подслушивала. Пряталась за тяжелыми портьерами в тронном зале, замирала за дверями балконов, где послы курили трубки и травили байки вполголоса. Я вспомнила, как в тринадцать лет обманула старшего конюха и спряталась в отцовской карете перед одной из таких поездок. Просидела шесть часов под сиденьем, вдыхая запах кожи и конского пота, сжимая в руке кинжал на случай, если меня обнаружат. Отец обнаружил. Не знаю как, может, мама научила его чувствовать мои уловки, может, он просто знал меня слишком хорошо. Он не стал кричать. Просто вытащил меня за шкирку, как нашкодившего котенка, поставил на землю и произнес слова, которые я помнила до сих пор.       Блум, твое любопытство однажды тебя убьет.       И меня заодно.       Вынырнув из очередных воспоминаний, от которых в моей груди зацветали целые поля лунных вельмиров, я перевернулась на спину, позволяя себе еще немного побыть в тепле. Мои губы сами собой растянулись в улыбке. От осознания собственной хитрости… или глупости. Все зависело от того, кто оценивал.       Мне стоило некоторых усилий подняться из теплой, нагретой собственным телом, кровати. Обычно я вскакивала резко, рывком, не позволяя себе ни секунды слабости. Но сегодня тело будто налилось свинцом, отказываясь подчиняться приказам разума. Я лежала еще несколько мгновений, чувствуя, как тяжело поднимается моя грудь, как липнет к спине тонкая простыня. Сегодня было как-то слишком жарко ночью. Может в комнате сохранился жар от пламени, что полыхал в прошлую ночь в окне. Или это от развивающейся инфекции в моих травмированных руках. Однако никаких признаков лихорадки не было. Вчера перед сном я обработала свои руки, залив обеззараживающей настойкой, которую мы используем при колотых и рваных ранах у наших пациентов. Жжение было адским. Я помню, как сидела на краю кровати, кусая губу до крови, чтобы не закричать, и думала о том, что теперь понимаю их. Тех, кто отчаянно молит о смерти в лазарете, когда я прижигаю им раны. Понимаю, но жалости от этого во мне не прибавляется. Жалость убивает. Жалость заставляет руку дрожать, а дрожащая рука — это смерть. Я сжала руки под одеялом в кулак, проверяя подвижность суставов.       Магическая война — это не всегда демонстрация сверхъестественной мощи, заключенной в наших жилах. Это умение владеть любым видом оружия также хорошо, как и собственным телом. Я видела столько смертей, причиненных не чистой магией, а именно сталью, что могла бы вымостить ими дорогу до самого края Вечернего Предела. Истинное мастерство — это связывать свою магию с оружием в руках, делая их единым целым, когда оружие это не просто продолжение руки, но и продолжение твоего личного дара.       На моей памяти было лишь трое носителей магической силы невиданной мощи, приближенной к силе Создателя, обладающих подобным уровнем мастерства. Все они жили несколько эпох назад. Их имена были утрачены, но прозвища высечены в камне старого храма на краю нашего королевства. Легенды о них рассказывают детям вместо колыбельных. В детстве я представляла, как стану следующей в этом списке героев континента.       Я помню, как тайком пробиралась в библиотеку, когда отец думал, что я сплю. Я вставала на цыпочки перед огромными стеллажами с книгами, водила пальцем по буквам и нашептывала свое имя как священную мантру. Имя звенело в пустоте, отражалось от высоких сводов и возвращалось ко мне эхом, полным величия. Я представляла, как однажды мое имя высекут рядом с ними. Как будут складывать легенды обо мне. О девушке, которая связала свою магию с клинком так крепко, что они стали единым целым. Глупая. Смешная. Маленькая девочка, мечтающая о величии. Я усмехнулась своим мыслям, продолжая пялиться в расписной потолок моей спальни. Улыбка получилась переполненной горького отчаяния.       Пора вставать. Хватит валяться, предаваясь никчемным воспоминаниям. Я напрягла мышцы живота, чтобы сесть, и в этот момент одеяло, которое я зажимала между ног во сне, каскадом сползло с моего исхудавшего тела. Ткань соскользнула легко, будто вода, обнажая, но еще храня ночной жар. Воздух, насыщенный утренней прохладой, обжег разгоряченную кожу. Контраст был настолько резким, настолько живым, что я замерла, не закончив движение. Я сидела, опираясь на одну руку, и чувствовала, как холод впивается в плечи, в грудь, в живот, проходя по каждому миллиметру обнаженного тела.       Резкая смена температуры заставила реагировать. Мурашки табуном побежали по каждому открытому участку. Я видела, как они проступают на руках, покрывая кожу мелкими пупырышками, как кожа на груди становится еще чувствительнее, тверже, а в последнее время я не слишком заморачивалась с одеждой для сна и спала голой. Я спала голой уже месяц. Одежда слишком сковывала. Она напоминала о долге, о границах, о том, что я должна быть сильной. Голая, я могла позволить себе быть просто собой. Слабой. Уставшей. Живой. Мне хотелось свободы так отчаянно, что искала ее во всем, даже в таком незначительном.       Я знала, что никто не войдет в мою комнату в такое ранее время. Прислугу я сюда не допускала, отец и мать также не навещают меня здесь, давая таким образом мне возможность на личное время и пространство. Я была одна. Совершенно одна в этой каменной клетке, залитой слабым предрассветным светом.       Поэтому я позволила себе выгнуться, уперевшись руками на подушки позади себя, откинув голову назад, отчего спина прогнулась, грудная клетка раскрылась, впуская холодный воздух глубоко в легкие. Позвонки хрустнули после ночи, затекшие мышцы шеи благодарно заныли. Мои огненные, неприлично длинные волосы разметались вокруг, словно линфейские лианы, что душат деревья в Рубиновом лесу, оплетая их так плотно, словно пытаясь их задушить. Они покрывали всю подушку, цеплялись за мои собственные руки, открывая вид на тонкую шею, где бешено билась жилка, на выпирающие ключицы, которые при каждом движении проступали еще отчетливее, и на вставшие соски на груди. Они затвердели мгновенно, как только холод коснулся их. Сначала от резкого перепада температуры, а потом... потом от чего-то другого. Я смотрела на свое тело, на то, как грудь поднимается и опускается при каждом вдохе, как резко очерчены ребра, как мышцы живота перекатываются под бледной кожей, и чувствовала, как внутри разгорается знакомое, томящее тепло.       О, Создатель, как же мне не хватает хорошего секса.       Мысль ударила наотмашь, грубо, без предупреждения. Я даже не пыталась ее отогнать. Зачем? Здесь нет никого, кто мог бы осудить меня за эту низменную, животную потребность. Никто не увидит, как вспыхнули мои щеки, как расширились зрачки, как пересохло во рту. Ноги произвольно без моего ведома согнулись в коленях, издав неприятный щелчок. Суставы благодарности не знали, слишком много часов в лазарете на ногах, слишком мало нормальной еды, слишком много неудобных поз над койками. А затем они широко разъехались в разные стороны на кровати. Простыня подо мной сбилась, холодная ткань коснулась внутренней поверхности бедер, и я вздрогнула. Мне нужно было время. Сколько? Все время мира, которое есть, чтобы справиться с накатившими чувствами.       Я не хотела торопиться. Не хотела срывать эту волну грубо, как срывают корку с засохшей раны. Я хотела растянуть это мгновение, продлить его, напиться им до дна. Потому что знала: через несколько часов я буду стоять по колено в чужой крови, зашивать чужие раны, смотреть в чужие стекленеющие глаза и улыбаться, уверяя, что все будет хорошо. Но здесь и сейчас — только я. Только мое тело. Только мои потребности.       — Черт, — ругательство сорвалось с моих губ раньше, чем я успела подумать.       Голос прозвучал хрипло, низко, с какой-то непривычной для меня самой вибрацией. Словно это сказал кто-то другой, кто живет глубоко внутри меня, кого я надежно прячу под слоями бинтов и чужих надежд.       Я провела языком по пересохшим губам, смачивая их, и закусила нижнюю. Мысли понеслись вскачь, лихорадочные, бесстыдные.       — Может мне стоит проверить перевязку у того гвардейца после вчерашнего сражения. Я же сама предлагала ему помощь свою, а он сам не отказывался от продолжения... — я как сумасшедшая разговаривала с пустотой, рассуждая о таких низменных, но таких нужных потребностях.       Я рассмеялась вслух. Горько, коротко, обрывисто. Смех заметался по комнате, ударился о стены и погас. Моя рука скользила от шеи вниз, к животу. Я даже не заметила, когда она начала это движение. Пальцы сами нашли пульсирующую жилку на шее, задержались там, считая удары сердца. Часто, слишком часто, как у загнанной птицы. Потом поползли ниже, по влажной от ночной испарины коже, очерчивая ключицы, скользя по груди, едва задевая соски, обводя контуры ребер. Кожа горела под подушечками пальцев. Каждое прикосновение отзывалось вспышкой где-то внизу живота, заставляя мышцы напрягаться и расслабляться в каком-то своем, первобытном ритме.       Возбуждение нарастало. Я чувствовала его каждой клеткой. Как тяжелеют веки, как дыхание становится рваным, как низ живота наполняется тянущей, сладкой болью, требующей выхода. Мои бедра дрогнули, приподнимаясь от кровати в поисках хоть какого-то трения, хоть какой-то опоры, но вокруг была только прохладная ткань простыни и пустота.       Пальцы левой руки непроизвольно сжались в кулак, впиваясь ногтями в мягкую ткань подушки. Моя правая рука продолжала свой путь. В комнате было тихо. Только дыхание, частое, сбивчивое, и стук сердца, который, казалось, гремел на всю комнату.       — О, Создатель... — застонала я, тихо, сквозь стиснутые зубы, не позволяя себе сорваться в крик, запрокидывая голову еще сильнее, так, что шея обнажилась целиком, открытая, беззащитная, готовая принять укус.       Всего несколько минут. Я заслужила.       Мою мысль оборвал звон, раздавшийся в убаюкивающей, почти интимной тишине спальни.       Серебряный подсвечник. Тот массивный, с витыми ножками и тяжелым основанием, что еще вчера вечером прилетел в одного самодовольного придурка, лежавшего на этой самой кровати, снова отправился в полет. Я видела это краем глаза. Он словно пошатнулся на высокой столешнице у стены, где стоял в компании пыльных фолиантов и пустых склянок из-под настоек, а затем сорвался вниз. Падение длилось вечность. А потом грохот. Звонкий, оглушительный удар о каменный пол заставил мои барабанные перепонки содрогнуться. Рука отдернулась от живота так быстро, словно от ожога. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, бешено, испуганно.       Я застыла в этой провокационной, абсолютно беззащитной позе, с широко раздвинутыми ногами и задранными к груди коленями. Безотрывно, не в силах отвести взгляд, я смотрела на подсвечник. Он еще катился по полу, издавая затухающий, вибрирующий гул, пока не замер у ножки кровати, тускло блестя серебром в утреннем свете.       Он же не мог сорваться сам?       Эта мысль впилась в мозг раскаленной иглой. В панике, действуя на одних инстинктах, я рванула на себя одеяло, лежавшее комком на моем животе, и натянула его по самое горло, до подбородка. Вцепилась в край побелевшими пальцами. А затем сделала единственное, что пришло мне в голову в тот момент. Самую глупую, самую бесполезную вещь.       — Кто здесь? — выпалила я в пустоту, и мой голос прозвучал тонко и испуганно. Глупо было надеяться, что даже если здесь кто-то был, призрак, вор, убийца, то он ответит мне. Представится по имени и извинится за вторжение.       В ответ на мой вопрос столешница у стены тихо, протяжно скрипнула и медленно накренилась на бок. Еще чуть-чуть, и все, что на ней стояло, рухнуло бы следом за подсвечником.       Стон облегчения вырвался из моего горла сам собой. Громкий, судорожный, почти рыдание. Я откинулась назад, падая на остывшую простынь, и засмеялась. Звонко, на всю комнату, закидывая руки за голову и запуская пальцы в спутанные волосы. Истерика. Чистая, прозрачная истерика.       Панический страх отступал, и на смену ему приходила она. Пугливая девчонка. Вот кем я была на самом деле. Трусиха, которая дергается от каждого стука. Ее давно уже пора было заменить на взрослую, хладнокровную женщину, способную контролировать свои эмоции. Я перевела дыхание и уставилась на столешницу. Слишком много склянок с настойками и разного рода хлама лежало на ней последние месяцы. Вот она и сдалась под их напором. Старая мебель не выдержала испытания моим бардаком. Да, именно так и было. Именно так.       Я повернулась вправо, намереваясь наконец встать и прекратить этот утренний балаган, и замерла. Как я раньше не заметила? На столике возле моей кровати стоял стакан. Высокий, узкий, из тонкого стекла. И от него поднимался пар. Густой, аппетитный, ароматный. Горячие сливки с карамелью. Мой любимый напиток. Тот, который я пила только в моменты, когда хотела себя побаловать или утешить. Пар улетал в открытое окно и растворялся в утренней дымке, таял без следа, как сон. Я смотрела на стакан и не могла пошевелиться. Удивительно, как наши слуги находят время на такие приятные мелочи в такой суматохе? Когда за стенами лазарет забит ранеными, когда кухня работает круглосуточно, чтобы накормить армию, когда каждая пара рук на счету — они находят время, чтобы согреть сливки, добавить карамель, отнести это в мою комнату и поставить на столик. Даже после того, как я запретила входить в комнату без предупреждения. Но откуда они знали, в какое время нужно принести мой любимый напиток, чтобы он не остыл? Чтобы я проснулась, а он все еще дымился, горячий и ароматный? Это оставалось для меня загадкой, над которой мне не хотелось слишком долго думать. Я просто была благодарна за эту заботу. Слепо, бездумно благодарна.       Мое тело наконец сползло на край кровати. Я коснулась пальцами ног прохладного камня, и новая порция бодрящей прохлады разлилась по телу, отрезвляя лучше любой пощечины. Нужно было прекращать нежиться в кровати по утрам так долго. Война не терпит неженок.       Я протянула руку и взяла стакан с дымящейся жидкостью. Пальцы сомкнулись вокруг теплого стекла. Я ожидала приступа пронзительной, режущей боли в ладонях. Каждый раз, когда касаешься чего-то горячего, порезы будут напоминать о себе, давая новую порцию отрезвляющей бодрости. Я даже приготовилась зашипеть, сморщиться, может быть, даже выронить стакан. Но ничего не последовало.       Ни боли. Ни жжения. Ничего.       Я сидела, тупо уставившись на свои руки, сжимающие стакан. И не верила своим глазам. На ладонях не было ни единой царапины. Ни одной. Белоснежная, идеально чистая, гладкая кожа. Здоровая. Неповрежденная. Такая, какой она была до вчерашнего вечера.       На секунду. Всего лишь на крошечную, мимолетную секунду я допустила мысль о том, что все, что произошло вчера, было страшным сном. Битва. Крики. Раненый отец. Порезы на моих руках, которые я нанесла себе в приступе дикой, неконтролируемой ярости на собственную никчемность. Это все был сон. Но порыв теплого ветра в еще не восстановленное после вчерашнего окно донес до меня запах гари и свежей крови с полей. Он ворвался в комнату, грубый и наглый, и сломал воздушный замок, который мое сознание с таким удовольствием выстраивало без единого намека на реальные доказательства. Те глубокие порезы, что я сама же вчера и нанесла себе осколком разбитого кувшина, попросту испарились. Исчезли. Словно их никогда и не было.       Когда первый шок прошел, я заметила, что кожу рук немного покалывает. Словно тысяча крошечных, невидимых иголок вонзалась разом в мои ладони, в пальцы, в запястья. Не больно. Просто странно. Чужеродно. Магия? Нет. Я не героиня сказки, чтобы верить в чудеса.       Вчера. Весь вчерашний вечер, когда всех любопытных разогнала стража, я обивала пороги родительской спальни, чтобы узнать, как себя чувствует отец. Меня не пускали. Гоняли прочь, как нашкодившего щенка. И все это время рядом был Элиан. Мы часто контактировали последнее время. То он потрясет меня за плечи, слишком сильно, слишком близко, чтобы вернуть из мира собственных фантазий и панических атак. То влепит мне пощечину, когда у меня начиналась истерика, за что, конечно, тут же получал увесистый шлепок в ответ, а один раз я даже укусила его за руку, и он только рассмеялся, глядя на меня своими жуткими, светлыми глазами.       Но что, если это он? Что, если это он вчера залечил мои раны своей магией?       Я замерла, обдумывая эту мысль. Элиан сильный маг. Очень сильный. Между нами, он называл себя «оружием короля». Наверно, если бы отец узнал об этом, то сильно посмеялся над этим самоуверенным мальчишкой. Скорее всего, это самая глупая мысль, что приходила мне в голову за последнее время. Но спросить стоит. При первой же встрече.       Новое оправдание родилось в моей голове внезапно. Просто я опять перележала все свои конечности. Да, точно! Во сне затекла рука, и я ее отлежала так сильно, что она онемела теперь так странно покалывает… Удобная ложь тоже своего рода правда. Магия ведь ощущается. Она всегда осязаема, как дикая, неуправляемая мощь, разлитая в воздухе. А внутри меня, в моей комнате, была лишь тишина. Тишина и покой. Никакой магии.       Я сделала глоток сливок. Горячие, сладкие, они обожгли горло, но я почти не почувствовала вкуса. Мысли путались. Надеюсь, сегодня это никак мне не помешает. Покалывание в руках. Онемение. Глупости. Сегодня у меня были большие планы. Очень большие планы на свое тело.       Я всегда считала, что чем больше я буду занимать себя разного рода делами, чем сильнее буду выматываться до состояния тряпичной куклы, тем меньше буду себя ненавидеть за свое бессилие. За то, что не смогла защитить Дафну. За то, что магия во мне спит мертвым сном. За то, что я никчемная, слабая девчонка в теле женщины. Но легче мне не становилось.       Поэтому в прошлом году я решила действовать сама. Хватит с меня роли беспомощной принцессы. Благо нашелся тот, кто если не поддержал, то, по крайней мере, не стал отговаривать. Кто просто смотрел на меня своими светлыми глазами и молчал, когда я излагала ему свой безумный план.       Я поставила стакан на столик. Движение вышло резким, слишком резким, и жидкость плеснулась через край, обжигая пальцы. Но я уже не обращала на это внимания. Моя рука нырнула под подушку. Ту самую, на которой я спала. Пальцы сомкнулись вокруг знакомой, резной, холодной рукояти.       Я вытащила кинжал. Длинный. Особенно острый. Таким можно перерезать глотку спящему врагу. В эфесе, в самом его сердце, сиял драгоценный камень. Я повертела кинжал в руках, глядя на камень. Он переливался в утреннем свете кроваво-красными, темными отблесками. Цвета запекшейся крови. Может, это он забрал мою кровь во сне? Пока я спала, он вытянул ее из ран, впитал в себя, как вампир? Глупо. Ребенок поверит в такую сказку. Но при каждом удобном случае именно это я и делала. Надеялась. На чудо. На магию. На то, что однажды проснусь и все изменится.       Солнце за окном поднялось выше. Оно начало окрашивать небо в золотисто-розовые, нежные, как лепестки роз, цвета. Пора собираться. Я сжала рукоять кинжала так сильно, что пальцы побелели. Посмотрела на свое отражение в лезвии — искаженное, злое, чужое, но наполненное неистовой решимости. Мое вчерашнее обещание само собой не выполнится.       Мне нужно стать первоклассной убийцей. Хладнокровной. Расчетливой. Идеальной. Чтобы отомстить за смерть сестры.              Утреннее солнце только начинало золотить верхушки старых дубов на границе лужайки. Я сделала глубокий вдох. Воздух пах пробуждением и чем-то свежим, почти осязаемым. Трава под ногами оказалась мокрой. Холодные капли тут же осели на лодыжках, заставив поежиться, но я не позволила себе замедлиться. Сжала челюсти, опираясь руками на бедра. Прошло всего полчаса, а я уже выдохлась. Позор. В правой руке тяжелым, привычным грузом лежал кинжал. Сегодня я должна была научиться чувствовать его продолжением себя, а не просто куском блестящего металла.       Элиан стоял ко мне спиной, изучая открывшийся перед нашим взором горный хребет, острые пики которого уходили высоко в небо. В утреннем свете волосы моего спутника отливали почти серебром. Влажные после недавнего умывания, они слегка вились на концах. Широкие плечи обтягивала простая льняная рубашка, рукава были закатаны до локтей, открывая предплечья, покрытые сетью старых шрамов. Руки он держал за спиной. Его привычная поза во все красе. Выглядел он так, словно пришел на прогулку, а не на тренировку.       — Еще, — задыхаясь потребовала я.       Видимо мне не хватило прошлого проигрыша, поэтому я нарывалась вновь. Лезвие кинжала сверкнуло, когда моя рука выдернула его из сырой земли под нашими ногами и бросила в титана передо мной. Пришлось приложить не мало усилий для этого. Тело страдало от сильнейшего напряжения, поэтому ни ноги, ни руки не хотели слушаться и подчиняться приказам разума. Был ли хотя бы намек на здравомыслие в этих приказах? Думаю, ответ очевиден, если взять во внимание тот факт, что наши тренировки проходили только с настоящим холодным оружием. Любое утро для меня могло стать последним. Отец убьет меня, если узнает Кинжал тогда вошел в землю по самую рукоять. Скрыть удивление от того, как Элиан одним ударом вонзил кинжал по самую рукоять в землю, я не смогла, а он в ответ лишь посмеялся, словно услышал от меня очередную колкую шутку. Я часто шутила с судьбой, но она никогда не смеялась мне в ответ.       — Сегодня я выиграю. Хотя бы раз. — от неожиданной уверенности в собственном голосе меня передернуло.       Месяцы упорных тренировок не давали никаких результатов. Стойка. Удар. Замах. Подножка. Падение. Я застряла в самом начале, падая раз за разом, разбивая колени в кровь, получая порезы за порезом, от которых потом ничего не оставалось. Наверно, это из-за пульсирующей ауры магии вокруг моего противника. О моем утреннем исцелении он не сказал ни слова. Ждет благодарности от меня? Или все-таки этот сереброволосый мужчина здесь не при чем? От резкого прилива адреналина, вызванного внезапным необоснованным страхом, к горящим щекам прибавились еще и уши. Нужно освободить голову и вспомнить как утро за утром надеялась на то, что новый день принесет хоть какой-то прогресс. У меня была цель, и я должна ей следовать. Со всем остальным я разберусь позже. Мышцы начало сводить. Черт. Мне явно не хватало выносливости. В голову врезалась картина, которая не сулила ничего хорошего. Беготня по лазарету от койки к койке. Сил уже не было, а день только начинался.       Тем временем Элиан поймал кинжал не глядя. Одним движением, даже не шелохнувшись, не обернувшись, будто заранее знал, где окажется рукоять. Его длинные пальцы сомкнулись на ней, и клинок занял свое место в ладони.       — Блум, побойся Создателя, — хриплый от недавнего пробуждения мужской голос буквально сочился мольбой.       Мне даже не нужно поднимать собственную, отяжелевшую от усталости голову, чтобы понять, что Элиан закатил глаза, позволив рукам безвольно повиснуть вдоль тела. Я знала это. Я знала его. Он каждый раз так делал.       — Ты и так поднимаешь меня ни свет ни заря, чтобы помахать ножичками… — Мои пальцы сильнее сжали дрожащие бедра от сарказма, который я уловила в его высказывании. Он демонстративно зевнул, поворачиваясь всем телом ко мне. Челюсть хрустнула так громко, что даже я, стоявшая в нескольких шагах от него, это услышала. Ему пришлось потереть щеку, разминая ее. — Я вообще-то спал, когда этот маленький мальчишка ворвался в казарму.       Очередная порция утренних капризов полетело четко в мою сторону. Никакой серьезности в голосе этого человека даже на секунду не проскакивало. Было бы опрометчиво спускаться ранним утром самой в казармы, чтобы разбудить Элиана и вытащить с собой за пределы дворца. Слишком много внимания я бы привлекла одним своим появлением перед часовым на посту, а учитывая, что Элиан знал о нас с тем гвардейцем, который по счастливой случайности еще и оказался его сослуживцем… Внутри заклокотало странной чувство. Это что, стыд? Странно, если бы мне пришло составлять список вещей, за которые мне должно быть стыдно, то этот инцидент явно бы занимал лидирующие строчки, но с конца списка. Для своих авантюр мне приходилось использовать других людей. Вот за что было действительно стыдно. У каждого в этом мире есть свои скрытые мотивы и желания. Никто не выполнит работу по доброте душевной, даже если на тебя будут хоть десятки и сотни титулов навешаны. За все услуги нужно платить вне зависимости от титулов. Это я знала четко. Мне приходилось использовать наших самых маленьких слуг, мальчишек и девчонок из полуразрушенных городов, которые трудились на полевых кухнях и тем самым пребывали под надежной защитой в замке.       Не знаю, сколько прошло времени, но я все-таки нашла в себе силы выпрямиться всем телом и отправиться навстречу новым ударам. Мазохистка.       — Ты сам поддержал мое стремление научиться самообороне, помнишь? — Я шагнула к нему и ткнула кинжалом в грудь, прямо в ключицу.       Шах и мат. Когда я пришла к Элиану со своим предложением об утренних тренировках, он что-то оживленно обсуждал с парочкой друзей, с которыми они часто напивались в умат, а потом приходили ко мне в лазарет и мне приходилось не только бегать между больными, которым действительно нужна была помощь, но и отпаивать горячим отваром этих придурков. Помню, как он посмотрел на меня как на сумасшедшую. Было обидно? Немного, но вида я не подала. Тогда я уже была готова к отказу, тогда я уже строила планы самостоятельных тренировок с учебником из библиотеки отца, но как оказалось зря. Элиан долго изучал меня каким-то неестественно пристальным взглядом, а потом в один миг его взгляд потеплел, будто он нашел во мне то, что я так отчаянно пыталась найти в себе сама. Его большая теплая рука легла мне на макушку и растрепала то, что я называла прической.       — Так что не жалуйся давай! Тем более… — я надавила чуть сильнее. Мне внезапно захотелось вывести его из себя и проверить на что он способен на самом деле. Никакой реакции не последовало. Ноль. Клинок упирался в ткань рубашки, но под ней чувствовалась твердая кость и мышцы, которые даже не напряглись. — Ты знаешь, что я не боюсь гнева Создателя!       В последнем я не солгала.       Элиан даже не шелохнулся. Только насмешливо приподнял бровь, смотря на меня сверху вниз. Одну, левую, отчего лицо стало каким-то задумчивым, а затем разразился заливистым смехом. Во мне закипало негодование, приправленное яростью. Он что? Совсем не боялся острого лезвия возле своей ритмично пульсирующей артерии на шее? Этот наглец должен был понимать, что моя неопытность может выйти боком нам обоим.       — И это заметно, моя дорогая! — Пытаясь повторить мое выражение лица, фыркнул он, отводя мой клинок пальцем, сделав это так непринужденно, словно отгонял назойливую мелкую мошку. Палец скользнул по стали, и я почувствовала, как вибрация уходит в рукоять. Засранец. — Очень заметно.       — И как же? — мне пришлось вздернуть подбородок чуть выше, чтобы смотреть точно в его золотистые глаза, принимая вызов.       — По отсутствию здравого мышления! — он развел руки широко в сторону. Сталь в его правой руке блеснула на солнце, поймав золотистый луч. — И вообще, — теперь острие кинжала указывало точно в мою сторону, — ты вчера травмировала свои нежные ручки, поэтому я думал, что сегодняшняя наша утренняя встреча отменяется, но был удивлен, когда ты заявилась сюда, да еще и без повязок.       Твою мать.       Меня прошиб пот. От обжигающего ночного жара и удушающей испарины от тренировок на коже не осталось и следа. Только леденящий, рушащий все мои надежды порыв правды. В голове загудело от роя возникших мыслей и предположений. Это был не он. Это. Был. Не. Элиан. Он сделал шаг ко мне.       — Любишь боль? — тихий гул его голоса едва долетал до моего сознания, охваченного паникой. — У меня есть на примете кое-кто, кто мог бы это оценить по достоинству… — Зловещая улыбка растянула уголки его губ в разные стороны.       Нельзя было показывать, что что-то не так. Если это не он, значит… Сколько бы я не думала, ничего толкового в голову не приходило. Не могла же я сама себя излечить. О, Создатель, не смей даже намекать. Не давай мне ложных надежд, за которые я непременно ухвачусь, которые вновь разобьют мне сердце.       — Нет, — дернула я головой, разорвав зрительный контакт. Резко, может, даже слишком. — Просто у меня ничего не болит. Нападай давай!       Смена темы получилась какой-то скомканной, но я была благодарна Элиану, что он не проявил к этому никакого интереса. Или не захотел замечать. В любом случае все складывалось именно так, как мне нужно. Ну почти… Вспомнив о том, в какой уязвимой близости я стою перед своим противником, которому только что бросила вызов, я отошла на несколько шагов, давай себе пространство для будущего маневра. Нужно было вспомнить все, что мне раз за разом объяснял этот нетерпеливый и насмешливый голос. Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты. Мышцы бедер сразу отозвались дрожью от напряжения. Нужно было собраться. Тот, кого я собиралась убить. Явно не будет ждать, пока мое тело придет в норму, после первых ударов. А я была уверена, что без сопротивления он не сдастся. Кинжал вперед, вторая рука — для баланса. Все, что я усвоила за эти несколько месяцев.       Элиан протяжно вздохнул. Так тяжело, словно я попросила его свернуть горы, которыми он так часто любовался. Плечи опустились, голова склонилась набок.       — Блум, я даже не позавтракал! — он прижал свободную руку к сердцу, изображая смертельную обиду. Густые темные брови, которые там явно контрастировали с серебристыми волосами, устремились ввысь, а губы надулись как у маленького ребенка. — Там сегодня на кухне пекут сладкие булочки с корицей. Я чуть слюней не напускал, когда мимо проходил. С ума сойти можно! Мне же ничего не достанется, пока я тут с тобой вожусь!       Его уговоры на меня не подействуют, и он это знал.       — Я сказала атакуй! — рявкнула я, даже не стараясь сдержать себя.       Голос сорвался на крик. В груди уже закипало раздражение. Слишком просто я позволяла выводить себя из хрупкого душевного равновесия, которого с таким трудом добивалась. Он всегда так делал. Выводил из себя, заставлял злиться, чтобы я ошиблась. Чтобы потеряла концентрацию. Я почувствовала, как пульс участился, как кровь прилила к щекам, как пальцы сильнее сжали ребристую рукоять.       — О, Создатель, — Мой сереброволосый друг воздел лицо к небу, раскинув руки в стороны, словно он действительно собирался произносить молитву.       Никогда не замечала за ним безраздельной любви к Создателю. Он скорее не упускал ни единой возможности отпустить какую-нибудь грязную шутку в сторону тех отчаявшихся, что сбивались в кучки и беспрестанно молились тому, кто, по его словам, давно покинул всех нас.       — Зачем я только с вами связался! За какие грехи ты послал мне это испытание? Мало мне войны, мало мне бессонных ночей, так еще и эта рыжая бестия! — Кинжал в его правой руке был вновь направлен острием в небо.       Уголки моих губ поползли вверх. Сами. Без спроса. Бестия. Вот кем я хотела быть. Я хотела, нет, жаждала этого, как свежего воздуха в душной камере пыток. Я хотела, чтобы меня боялись, чтобы со мной считались. Его дурацкие причитания всегда действовали странно. Злили, но и веселили одновременно. Я чувствовала, как раздражение смешивается со смехом.       — Тебя никто не заставляет развлекаться всеми ночами напролет, — я знала куда нужно бить, знала его маленькие слабости точно также, как и он мои. — И что значит с вами? У тебя есть еще какая-то принцесса, которую нужно защищать и обучать искусству владения кинжалом? — Я опустила руки, расслабив плечи, и наклонила голову набок, изобразив раздосадованную гримасу, пародируя мужчину напротив. Это было моей ошибкой.       — Много болтаешь!       Он рванул вперед. Прямо ко мне. Я даже не увидела движения, только почувствовала. Воздух качнулся, трава под его ногами взметнулась, и клинок уже летел в меня. Я подставила свой и успела, чудом. Лязг. Сталь ударилась о сталь, по руке побежала вибрация. От запястья к локтю, от локтя к плечу. Мышцы свело короткой судорогой. Зубы сжались, удерживая челюсть. Он наседал. Вполсилы, но мне хватало этого с лихвой. Теснил меня, заставляя отступать все дальше и дальше. Пять шагов назад. Еще три. Трава скользила под ногами. Роса сделала ее опасной.       — Не спи! — крикнул он.       Клинок метнулся к моему животу. Я отбила этот выпад влево, в сторону, отправляя его удар мимо себя. Сталь просвистела в сантиметре от рубашки. Я почувствовала движение воздуха кожей.       — Еще!       Второй удар. В шею. Я ушла вниз, приседая, и тут же вскочила, выбрасывая руку вперед. Попыталась атаковать. Мышцы ног горели, дыхание сбилось.       — Защищайся! — выдохнула я.       — От тебя? — Элиан рассмеялся.       Во рту пересохло. Он ушел в сторону. Просто шагнул вправо, и мой клинок пронзил пустоту. Я потеряла равновесие, качнулась вперед, пытаясь удержаться на ногах. Рука дернулась в поисках опоры, но нашла только воздух. Он быстро развернулся всем корпусом. Рубашка взметнулась, открывая полоску живота над поясом. Кинжал описал в воздухе идеальную дугу, широкую, смертоносную, и понесся к моей шее. Я дернулась назад. Слишком резко. Слишком быстро. Нога скользнула по мокрой траве, пятка потеряла опору.       Я падала.       Воздух вышибло из легких еще до того, как спина коснулась земли. Влага мгновенно пропитала мою одежду. И в этот миг холодная сталь остановилась. В миллиметре от моей кожи. Я замерла. Дыхание вырвалось со свистом. Сердце колотилось где-то в горле. Гулко, как барабан на плацу. Я смотрела на клинок. На тонкую полоску металла, застывшую в воздухе, на отражение неба в полированной стали. В отражении медленно плыли облака. Слишком спокойно, будто ничего не случилось. Затем мой взгляд скользнул вверх. Элиан смотрел на меня, нависая огромным живым щитом, словно укрывая меня от очередного магического взрыва. Тишина повисла между нами. На меня — давящим грузом. На него — чувством собственного превосходства. Опять. Слышно было только мое дыхание и пение птиц вдалеке.       — Жива? — В его глазах плескался странный огонь, который пока мне не удавалось распознать.       Мои щеки стали пунцового цвета. Если бы кто-то застал нас в таком виде, то непременно решил, что мы тут занимаемся всякими непристойностями, а не пытаемся придумать как бы мне спасти свою жизнь, если защита королевского дворца падет. Кстати, именно это дерзкое предположение о несовершенстве наше защиты и стало главным аргументом в том разговоре с Элианом.       Я сглотнула. Горло дернулось. Во рту пересохло так, что язык прилип к небу. У меня получилось сделать лишь один короткий кивок. Все в порядке. Все как обычно. Я проиграла. Опять.       Элиан убрал кинжал. Медленно, словно боялся ненароком поранить меня. Словно несколько секунд назад мы не пытались друг друга убить. Опустив руку, он спрятал клинок за спину. И вдруг улыбнулся своей привычной, ленивой улыбкой. Его эта позиция нисколько не смутила       — А говорила, выиграешь, — расхохотался он. — Отдыхай.       Поясница затекла, лодыжки заледенели, а спина ныла до скрежета в зубах.       — Придурок, — выдохнула я. Шумно, длинно, выпуская весь воздух, что скопился в легких.       — Ага, — согласился он легко.       Я попыталась подняться и взвыла от боли в мышцах. Ноги отказывались слушаться. Икры свело судорогой, бедра дрожали мелкой дрожью. Я оперлась на одну руку, пытаясь подтянуть колени, но они скользили по мокрой траве.       — Ауч, — завыла я скорее от досады, чем от боли.       Нет, все-таки стоило перевести дух и немного отдохнуть на земле. Я опустилась обратно, чувствуя, как влага пробирается под одежду, как по позвоночнику бегут мурашки. Сев обратно и обхватив собственные колени худыми руками, мой подбородок оказался прижат к мокрой ткани. Руки тряслись. Пальцы не слушались. Элиан опустился рядом, не боясь испортить форму. Протянул руку, разжал мои пальцы, вложил в ладонь флягу. Металл был теплым, наверно нагрелся от его тела.       — Пей, — командным тоном отрезал он.       Сил на спор и препирательство не осталось. Тем более мой организм и правда умирал от жажды. Я поднесла флягу к напрочь высохшим губам, на которых тут же образовалось много маленьких трещинок, которые обещали долго болеть. На секунду сложилось впечатление, что моему состоянию поспособствовали беспощадные сухие ветра солярийской пустыни, а не изнурительные танцы с холодным оружием на мокрой траве. Вода оказалась прохладной, чистой, почти сладкой. Глоток, второй, третий. Я пила жадно, давясь, чувствуя, как вода разливается внутри, смывает горечь поражения.       Элиан сидел рядом, глядя на горы за замком. На тот хребет, что скрывал обширные земли захватчиков, чей лагерь был разбит около наших стен. Я не понимала этого восхищения. Этот горный хребет напоминал мне лишь о войне, которую нужно закончить. Он напоминал мне о Дафне, которая восхищалась империей, чьи воины отличались особой жестокостью. Империей, которая стала причиной ее гибели. Солнце уже поднялось неприлично высоко, золотив снежные вершины, пробивалось сквозь густую листву, рисуя на траве длинные тени.       — Знаешь, —негромко продолжил Элиан, разрушив хрупкую тишину между нами, — ты правда стала лучше.       От неожиданности я поперхнулась водой, чем снова повеселила рядом сидящего мужчину. Прежде чем повернуть голову в его сторону, я еще несколько секунд пялилась на открывшийся моему взору умиротворенный утренний пейзаж. Мне только что показалось или он меня похвалил?       — Врешь, — ответила я хрипло.       — Не вру. — Теперь и Элиан перевел взгляд на меня. В золотистых глазах плясали солнечные зайчики. — Месяц назад ты бы не отбила те два удара. Упала бы на втором.       Я хотела огрызнуться, но вдруг поняла простую истину. Он прав. Месяц назад я бы не успела. Месяц назад вибрация от столкновения выбила бы кинжал из рук.       — И все равно ты меня положил, — буркнула я, отворачиваясь.       Мои пальцы начали нервно барабанить по металлической фляге, которая успела уже остыть в руках. Еще одно подтверждение того, что магии у меня не было.       — Я — это я, — Элиан пожал плечами, поднимаясь на ноги. — А ты — это ты. Мы все учимся жить в этом мире с разным темпом, но это не значит, что обучение нужно бросать на половине пути.       Поразительно. Не каждый день, можно услышать мудрое изречение от человека, который сильно далек от дисциплинированности и скрупулезности великих мыслителе. В одно мгновение на его лице снова появилась маска пафосной напускной серьезности. Мужчина упер руки в бока, глядя на меня сверху вниз с выражением крайнего разочарования. Пот все еще градом катился по моему лицу, стекая по шее за воротник легкой рубашки, от свежести которой осталось лишь одно название. Волосы прилипли к вискам и затылку мокрыми прядями. Я тяжело дышала, ловя ртом воздух, и чувствовала, как по спине между лопаток течет противная, липкая струйка. Придется мне переодеться перед работой с раненными.       — И снова одна и та же ошибка! — голос Элиана звенел от досады. — Ты забываешь об остальном теле, думая только о том, куда направлена твоя рука. Словно неуклюжий ребенок, который только учится ходить.       Настроение между нами менялось мгновенно. Я уже привыкла. После каждого проигрыша меня ждала долгая лекция о моей невнимательности и торопливости. Сегодняшний день не был исключением.       Элиан нарезал круги вокруг меня как школьный профессор во время очередного экзамена. В какой-то момент голова начала кружится, и я решила, что буду смотреть ровно перед собой. Трава приятно шелестела под его сапогами. Я следила за ним краем глаза, но сил повернуть голову не было.       — Где твои ноги? Где корпус? Ты дерешься так, будто у тебя работает только рука с кинжалом, а все остальное лишний груз!       Я выдохнула. Шумно, хрипло. Качнулась вперед, пытаясь выпрямиться, но спина не слушалась. Мышцы горели огнем.       — Я не понимаю, — обреченно выдавила я из себя, глядя в траву под ногами. Слова выходили с трудом, легкие все еще отчаянно хватали недостающий воздух. — Как за всем этим можно уследить?! Пока думаешь о руках, про ноги уже забываешь. Следишь за ногами — пропускаешь удар. Я не понимаю!       На мое плечо опустилась рука Элиана. Теплая, легкая, как и он сам. Длинные пальцы сжали ткань рубашки, и я подняла голову.       — Меня владеть оружием учил один мой хороший друг, — сказал он тихо, и в его голосе исчезла привычная насмешка. — Знаешь, что он говорил?       Редкие моменты откровения, которых мне иногда не хватает. До этого делиться чем-то личным я могла только с Дафной. После ее смерти Элиан оказался чуть ли не единственным, кто готов был не только искренне посмеяться со мной, но и выслушать все, что накопилось внутри. Про друга я слышала впервые. Всех, кого он знал и про кого рассказывал мне, с кем устраивал самые безбашенные алкогольные вечера в рядах нашей армии, он называл приятелями, но никак не друзьями. В этот момент я внезапно поняла, что я не знаю ничего ни о семье своего защитника, ни о месте, где он родился и вырос. Для всех вокруг он был призраком, как и для меня. Досадное упущение. Стоит пропустить с ним пару бутылочек, чтобы разговорить этого засранца. Главное не перебрать, как в прошлый раз. Я даже не помню, как добралась тогда до собственных покоев и, главное, как я не попалась на глаза отцу.       Я смотрела на улыбающегося Элиана и вновь и вновь благодарила Создателя за такого друга. Солнце стояло за его спиной, делая лицо почти неразличимым. Только глаза блестели — светлые, серьезные.       — Вставай.       Пальцы его сильно руки сжали сильнее мое миниатюрное плечо, заставляя тело выпрямиться. Один резкий глубокий вздох наполнил легкие до отказа и напрочь стер все мысли из головы. Я дернулась, но подчинилась. Медленно, с трудом разогнула спину. Позвонки, один за другим, звучно хрустнули.       — Ну так и я могу, — буркнула я, пытаясь вернуть привычное равновесие. Голос все еще сипел. — Не слишком-то оригинален твой друг. Что он мог такого сказать, чего я не знаю?       Захотелось съязвить.       — Тихо, — Элиан оборвал меня резко, но без злости. Кивнув на кинжал, валяющийся в траве в паре шагов от меня, отдал мне приказ, словно я его подчиненная. — Подбери оружие и смотри.       И я вновь подчинилась. Опираясь на колено, поднялась на ноги. На этот раз это оказалось сделать немного легче. Сделав несколько шагов, я вновь согнулась пополам. Кровь мгновенно прилила к голове, вызвав сильное давление внутри черепа. Рукоять скользнула в потной ладони. Пришлось перехватить ее покрепче, сжать пальцы до хруста, чтобы точно не выронить. Элиан все это время стоял напротив. Даже не хочу думать, о чем он мог размышлять, глядя на эту жалкую картину.       — Закрой глаза.       — Что? — Немигающим взглядом уставилась я на него. Рука с кинжалом самопроизвольно опустилась.       — Закрой глаза, — с выдохом повторил он терпеливо. — Просто сделай это. Давай. — Напор в его голосе только нарастал. — Я думал, что между нами уже установилось какое-никакое доверие. Не убью же я тебя здесь, сбросив твой хладный труп в воды залива. Я там еще не успел голышом искупаться при свете луны, поэтому портить столь прекрасное место я пока не намерен.       Иногда я задавалась вопросом: что такого должно произойти, чтобы из этого рта не лились шуточки всех видов и мастей? Правда в этот же момент я задавалась другим вопросом: хочу ли я чтобы что-то такое вообще происходило с нами? Тяжело вздохнув, я опустила веки. Мир исчез. Остались только звуки. Мое хриплое отрывистое дыхание, пение птиц в кронах деревьев, и где-то далеко — лязг кузницы в замке. И все тот же тихий шелест травы под его сапогами. Он снова двигался вокруг меня.       — Вытяни руку с кинжалом, — голос Элиана звучал откуда-то справа, спокойный и ровный.       Я вытянула. Рука дрожала. От напряжения, от усталости, от непривычного положения. Плечо ныло тупой, постоянной болью, локоть подрагивал, а запястье ныло.       — Теперь опиши им круг.       Это какая-то новая форма медитации? Может стоит ему напомнить, что подобные практики со мной не работают? Со мной абсолютно ничего не работает.       Медленно, так до конца, не веря, что из этой затеи что-то получится, я начала плавное движение рукой. Элиан смиренно ждал, не сказав ни слова. Воздух обтекал лезвие. Я чувствовала это кожей, каждым нервом. Кинжал резал пустоту, и пустота сопротивлялась, давила на сталь. Странно.       — Что ты видишь? — Вопрос прозвучал так тихо, что сначала я решила, что это подсознание играет со мной, но уловив шуршание одежды Элиана пришлось смириться с реальностью происходящего бреда.       Он определенно издевался надо мной.       — Ничего, — растерянно бросила я. Губы опять пересохли, язык едва ворочался. — Глаза-то закрыты, гений.       — Вот именно. — По его голосу я поняла, что он широко улыбается. — Ты слепа. Но ты чувствуешь. Ты чувствуешь, где твоя рука находится, даже не глядя на нее?       Я замерла и начала прислушиваться к собственным ощущениям, как несколько часов назад в собственной постели. Плечевой сустав. Локоть. Запястье. Мышцы напряжены. Тонкая нить от ключицы до кончиков пальцев. Вес кинжала. Он смещал центр тяжести, заставлял руку искать равновесие.       — Да, — выдохнула я, склонив голову, словно стараясь разглядеть что-то в этой кромешной тьме. — Чувствую.       — Открывай.       Элиан стоял напротив в шаге от острия.       — В бою ты будешь смотреть в глаза врагу. На его плечи, на его оружие. Твоя рука останется в слепой зоне. И если ты не будешь чувствовать ее каждым нервом, каждым сухожилием… — он сделал паузу, словно обдумывая дальнейшие слова. — Врагу не нужно будет бить по твоему кинжалу. Ты сама выронишь его, потому что твой разум, испугавшись, забудет, где находится твоя плоть.       Голос его стал грубее. Жестче. Словно он вспоминал все битвы, что прошел за свою жизнь. Сколько их было? Мы никогда это не обсуждали.       — Научись доверять своим чувствам. — Его светлые, ясные глаза превратились в странный прищур, с которым обычно хищник изучает свою добычу.       На этих словах у меня перехватило дыхание. Я скорее бы доверилась инстинктам, а не чувствам. Обычно, доверяя себе, я оказывалась на самом дне. Агрессия. Стыд. Страх. Случайные связи. Вот и все, что за этим следовало. Может его друг и может себе позволить доверять своим чувствам и даже следовать им, справляясь со всеми последствиями, но мне это никогда не удавалось.       — Ладно, — выдавила я из себя это хрупкое согласие, облизывая пересохшие губы. — Это впечатляет. Твой друг умеет красиво говорить.       Элиан усмехнулся. Усмешка вышла какой-то самодовольной.       — Еще бы, — протянул он, не отрывая взгляда от кинжала в своих руках, который пытался поставить кончиком лезвия на палец. Клинок качнулся, но удержался. На меня он даже не взглянул. — Это ты не видела его в бою. Думаю, ты бы открыла новые грани удовольствия, наблюдая за ним.       Наблюдая за ним, я впервые заметила в его глазах, что вечно светились азартом и весельем, тревогу, как тогда возле горящего проема в моей спальне, что когда-то было окном, но в этот раз она была приправлена щепоткой восхищения. Интересно, как давно они не виделись? Жив ли этот друг?       — Уверена, у него уже довольно много обожателей. — Фыркнула я в ответ, закатив при этом глаза, получив новую порцию боли.       Одним умелым движением увесистая мускулистая рука подбросила миниатюрное холодное оружие ввысь. Ему не подходили кинжалы. Я всегда видела его с огромным двуручным мечом наперевес, но ради меня, он видимо освоил и этих крошек. Уверена, что у него есть все шансы попасть в легендарный список героев этого мира.       — Намекаешь на меня? — он приподнял бровь. В голосе мелькнуло что-то игривое.       — Ха-ха, — н этот раз рассмеялась уже я, ткнув его кинжалом в грудь. Острие встретилось с тканью рубашки. — Ты дружишь с каким-то старым дедом, который разговаривает как занудный мудрец, и теперь пытаешься выдать его за…       — Этот старый дед, — Элиан перехватил мой кинжал, снова уводя его в сторону. — Уложит тебя в три приема.       Я смотрела на него не мигая. Если даже такой опытный воин восхищается этим человеком… может, он прав. Может, когда-нибудь мне стоит с ним познакомиться? Взять у него пару уроков? В голове мелькнула безумная идея. Наверно стоит пригласить этот таинственного друга в наше королевство, когда эта война закончиться. Точнее… если она закончится когда-нибудь.       — О, — я вложила все силы, чтобы изобразить безразличие, чтобы голос звучал ровнее, но сердце все равно бешено колотилось где-то в горле. — Надеюсь, твой друг также хорош в действиях, как ты, в работе языком.       Элиан замер. Секунда. Две. А потом его губы медленно, очень медленно расползлись в улыбке. У меня мурашки побежали по спине — от шеи вниз, по позвоночнику. Черт, опять самса же нарываюсь.       — Откуда ты знаешь, как я в этом хорош? — спросил он тихо, почти шепотом, наклоняясь ближе.       Я открыла рот, чтобы ответить. И в этот момент он резко развернулся, ударив по моей руке. Кинжал вылетел из моей расслабленной руки. Я даже не почувствовала боли, только потерю веса. Клинок описал в воздухе дугу, блеснул на солнце и воткнулся в траву в трех шагах от нас.       — Один — ноль, — улыбнулся Элиан, отступая.       Чтоб тебя!       Я рванула за кинжалом, но он уже поддел его носком сапога, подбросив в воздух. Поймал. Протянул мне рукоятью вперед.       — Хах, — его смуглое лицо исказилось сияющей ухмылкой, белоснежная улыбка сверкнула на контрасте с кожей. — Предсказуемо!       Злость полоснула острым лезвием по самолюбию. Предсказуема? Я? В одно движение, в котором не было ни грации, ни красоты, а только голая, отчаянная решимость, я вырвала кинжал из его цепких пальцев. Пальцы сжали рукоять до хруста, до боли в костяшках. Я уже открыла рот, чтобы выплюнуть в его сторону какую-нибудь язвительную, уничтожающую колкость, чтобы стереть эту самодовольную ухмылку с его лица, как вдруг... Мир сузился до одной точки.       Сначала пришла пустота. Странное, ватное онемение, которое длилось лишь долю секунды. А следом за ним — боль. Резкая, острая, бешеная, она вонзилась в запястье раскаленной иглой и рванула вверх, к локтю, выжигая на своем пути нервные окончания. Я даже не успела понять, что случилось, как мышцы предплечья свело чудовищной, неестественной судорогой. Так внезапно, так сильно, что мир перед глазами на миг потемнел, и из груди вырвался не крик, а сдавленный, полный боли и неожиданности всхлип.       — А, черт! — выкрикнула я, и в этом слове, выплюнутом сквозь стиснутые зубы, можно было различить несколько десятков оттенков агонии.       Пальцы, еще секунду назад мертвой хваткой сжимавшие рукоять кинжала, разжались сами собой. Оружие глухо стукнулось о мягкую траву, но звук этот долетел до меня словно сквозь толщу воды. Я вцепилась левой рукой в правое запястье, пытаясь унять эту чудовищную пляску мышц под кожей. Но это было бесполезно. Пальцы правой руки скрючило, свело в неестественную, болезненную фигуру. Я пыталась их разогнуть, приказывала, умоляла, но они не слушались. Мышцы под тонкой кожей ходили ходуном. Я видела, как дергаются, сокращаются пучки, и это зрелище наполнило меня животным ужасом. Я чувствовала каждое микроскопическое движение, каждое болезненное натяжение. Это было так, словно внутри меня поселилась чужая, злая воля, которая взяла под контроль часть моего тела.       Ноги подогнулись. Сначала я даже не поняла, что падаю. Просто вдруг земля стремительно рванула навстречу, выбив из легких остатки воздуха. Меня словно парализовало. Ничего не оставалось, кроме как рухнуть на колени, а потом и вовсе осесть на траву, скорчившись вокруг собственной руки, и надеяться, что она не откажет раньше, чем ей положено. Солнечный свет, такой яркий, такой безжалостный, бил в глаза, заставляя щуриться, и я чувствовала себя подопытной, пришпиленной к земле.       — Что случилось?! — Голос Элиана полоснул по тишине, и в нем не осталось и следа от прежней ленивой насмешки. Это был настоящий, дикий животный страх.       Звон падающего на землю оружия прозвучал похоронным звоном для нашей тренировке. Я даже не увидела, как он подлетел, просто в одно мгновение он оказался рядом. Рухнул на колени прямо передо мной, в траву, не заботясь о том, что пачкает штаны. Весь его образ опасного, циничного бойца рассыпался в прах. Остался только мужчина с побелевшим лицом и расширенными зрачками.       Без каких-либо колкостей, без церемоний, одним резким, но невероятно бережным движением моя искалеченная рука оказалась в его больших, сильных ладонях. Контраст был разительным: моя бледная, дрожащая кисть, скрюченная судорогой, и его смуглые, теплые руки. Настоящий защитник. Эта мысль кольнула где-то в груди.       — Руку свело! — прошипела я сквозь зубы, едва сдерживая поток ругательств, который рвался наружу. Слова давались с трудом, голос срывался на хрип. Я пыталась справиться с болью, пыталась обмануть собственное тело, заставить его расслабиться силой мысли, но боль только нарастала, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. — Судорога!       — Дай сюда! — Это был уже рык, а не просьба. Команда, не терпящая возражений. Словно от моего состояния зависела его собственная жизнь. — Блум, покажи руку немедленно!       Осмотр начался прямо на залитой солнцем зеленой лужайке. Я была лишена даже воли к сопротивлению. Мои волосы, выскользнувшие из простой прически, разметались по траве алыми прядями, похожими на реки крови. Он держал мое запястье. Бережно и одновременно крепко, будто боялся, что я вырвусь. Может быть, в другой ситуации я бы и вырвалась, но не сейчас. Сейчас я сама вцепилась в него, как в единственный якорь в этом мире боли. Другой рукой он быстро, но методично провел по моей ладони, запястью, каждому пальцу. Проверял, нет ли переломов, вывихов, повреждений. И тут я заметила странную вещь: мое тело начало трясти. Мелкой, противной дрожью, от которой не получалось избавиться. Пальцы Элиана были теплыми, но сквозь эту дрожь я чувствовала, как они тоже подрагивают. Он волновался. Сильно.       — На первый взгляд никаких повреждений, — наконец вынес он вердикт. В его голосе не было облегчения. Только сгустившееся до предела напряжение.       — Спасибо, умник! — огрызнулась я инстинктивно, пытаясь вырвать руку. Защитная реакция сработала быстрее разума. В моменты слабости и уязвимости я превращалась в настоящий комок нервов, которые больно жалили каждого, кто пытался приблизиться. — Без тебя бы я точно не поняла!       Но «целитель поневоле» не отпустил. Наоборот, сжал мою руку крепче, до легкой боли, игнорируя мою попытку освободиться. И вдруг замер. Весь. Абсолютно. Я видела, как меняется его лицо. Как исчезает с губ привычная усмешка. Как каменеют скулы. Как зрачки расширяются, затмевая светлую радужку. Волосы на моем затылке зашевелились от первобытного, ледяного страха перед тем, что сейчас скажут эти побелевшие губы. Воздух между ними стал вязким, как патока.       — Погоди, — выдохнул он. — Где порезы?       Сердце пропустило удар. А потом рухнуло вниз, в ледяную пропасть. Я перестала вырываться. Смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается холод. Медленный, тягучий, от желудка к груди, сковывая легкие. Моя маленькая тайна, которую я так тщательно скрывала, начала трещать по швам.       — Блум, — его голос стал тихим. Пугающе тихим. Почти страшным в этой звенящей тишине, нарушаемой лишь моим сбитым дыханием и пением очередной птицы в лесу неподалеку. — Где порезы, которые были у тебя вчера? Не думай, что я не рад, что твои нежные ручки вернулись в свое первоначальное состояние, но… где твои раны?       Я сглотнула. Во рту пересохло так, будто я жевала солярийский песок. Язык прилип к небу, отказываясь ворочаться. Я не могла произнести ни слова. Между нами воцарилась давящая, тяжелая атмосфера недосказанности, которая душила хуже любого удавки. Стоит ли рассказывать ему все? Глаза нервно заметались по лужайке, выискивая хоть какую-то точку опоры, цепляясь за травинки, за брошенный кинжал, за все, что угодно, лишь бы не встречаться с этим требовательным, испуганным взглядом. Голова раскалывалась от бешеного хоровода мыслей.       — Я думала, что это ты залечил, — выдавила я наконец. Голос прозвучал жалко, тонко, по-детски.       — Я? — он уставился на меня так, словно я сказала величайшую глупость в своей жизни. В его глазах читалось такое искреннее, абсолютное непонимание, что мне стало не по себе.       — Ну а кто? — я почти выкрикнула это. Паника поднималась внутри, сжимала горло ледяными пальцами, мешая дышать. — Больше некому! Ко мне никто не приходил со вчерашнего дня! Никто! Не может же обеззараживающая настойка за пару часов затянуть рваную рану! Это невозможно!       — Не может, — как эхо, отозвался Элиан.       Он не сводил взгляда с моей руки. С того места на внутренней стороне предплечья, где еще вчера зияли глубокие, рваные порезы, которые я сама же себе и нанесла. Сейчас там была чистая, розовая, чуть более нежная, чем вокруг, кожа.       — Не может, Блум. Совсем не может.       Он медленно поднял на меня глаза. И я увидела в них то, чего не видела никогда раньше. Это был не страх. Нет. Что-то другое. Что-то, от чего у меня внутри все похолодело окончательно и бесповоротно. Смесь благоговейного ужаса, недоверия и... знания. Этот сукин сын явно что-то знал. Спросить сейчас? Нет. Я только спугну его своим потоком вопросов. Лучше выждать момента, когда он точно не сможет мне отказать.       — Что еще ты почувствовала? — вопросы посыпались резко, как камнепад. — Вспоминай. Каждую мелочь. Не упускай ничего.       Я попыталась собраться с мыслями, но в голове было пусто и звонко, только паника и тупая, ноющая слабость в руке, которая начинала потихоньку отступать все с тем же покалыванием, которое я чувствовала сегодня после пробуждения. Точно! Вот оно!       — Ну… — шестеренки в голове заскрипели, с трудом прокручивая события этого утра. — Я проснулась и почувствовала покалывание на запястьях. Ну, знаешь, как иголочки такие, будто руку отлежала. Я предположила, что просто отлежала…       Я смотрела на него, ища подтверждения, отчаянно желая, чтобы он сказал: «Да, это оно, ерунда». Я крепко вцепилась в эту надежду.       — Так ведь? — спросила я тихо, почти шепотом. — Магия же не так действует? Если бы это была магия, я бы почувствовала что-то другое?       Элиан молчал долго. Неприлично долго. Его пальцы все еще сжимали мое запястье, и я чувствовала, как они дрожат. Он смотрел куда-то сквозь меня, в свои собственные и по всей видимости очень мрачные мысли.       — Нет, — ответил он наконец. Голос звучал глухо, словно издалека, из глубокого колодца. — Я не знаю, что это. Но пока никому не говори.       Лжец!       — Почему? — я подалась вперед, пытаясь поймать его ускользающий взгляд, заглянуть в самую суть.       Элиан посмотрел на меня. И в его глазах я увидела ту правду, которую он изо всех сил пытался скрыть за маской спокойствия. Он знал. Он определенно что-то знал, но не говорил. И это пугало его до дрожи в руках.       — Нужно узнать природу этого явления, — сказал он, тщательно подбирая каждое слово, будто шел по полю с ядовитыми змеями. — Чтобы понять, угрожает ли тебе опасность. Или… Я этим займусь, а ты пока всем говори, что это я помог.       Он увидел мой взгляд — недоверчивый, цепкий, въедливый. Усмехнулся. Усмешка вышла натянутой, как струна перед разрывом.       — Что? Не смотри так на меня. Мелисса же видела, как ты вчера истекала кровью. Она будет задавать вопросы. Много вопросов. Поэтому нам придется немного соврать. Опять. — Он, наконец, отпустил мою руку. Судороги больше не было, но вопросов стало в тысячу раз больше. — Нам не впервой, — добавил он уже тише, себе под нос.       Я тоже встала, опираясь на его протянутую руку. Ноги дрожали. Не только от усталости после тренировки, но и от пережитого потрясения. Я смотрела на него снизу вверх и чувствовала, как в груди, на смену страху, закипает что-то новое. Азарт. Упрямство. Желание не просто принять его помощь и покорно ждать в сторонке, а получить что-то взамен. Уравнять шансы.       — Хорошо, — сказала я. Голос, к моему удивлению, зазвучал тверже, в нем появились металлические нотки. — Тогда у меня будет ответное условие для сохранения этой маленькой тайны.       Элиан приподнял бровь. В его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся одобрением. Он узнавал во мне ту самую Блум, с которой имел дело все эти годы.       — Торгуешься? — вкрадчиво бросил он. В голос начали понемногу возвращаться привычные, ленивые, опасные нотки. — Моя школа. Ну, давай. Чего хочет принцесса?       — Проведи меня на сегодняшние переговоры о мире.       Элиан замер.              В лазарете сегодня было нечем дышать. Воздух стоял плотный, тяжелый, пропитанный такой густой смесью запахов, что каждый вдох приходилось делать с усилием. Гниение плоти от тяжелых проклятий смешивалось с железным привкусом крови, которая уже запеклась коркой на полу, на простынях, под моими ногтями. Едкая вонь обеззараживающих настоек щипала глаза и оседала на языке горькой, невыносимой пленкой, от которой не получалось избавиться, сколько ни сглатывай.       Я металась между коек, и каждый шаг отдавался глухой, пульсирующей болью в дрожащих ногах. Икры горели огнем, ступни ныли так, будто я прошла босиком по раскаленным углям. Кровати стояли так плотно, что приходилось протискиваться боком, задевая бедрами холодные железные спинки, цепляясь окровавленным передником за торчащие пружины, которые больно впивались в кожу сквозь тонкую ткань нижнего платья. Одними синяками на этот раз явно не отделаться. Я уже чувствовала, как на бедрах и ребрах зацветут лиловые пятна, и почему-то эта мысль показалась почти смешной на фоне того, что творилось вокруг.       Тошнота подкатывала волнами. Я научилась с ней бороться — глубокий вдох, задержка дыхания, взгляд в одну точку, — но сегодня она была слишком настойчивой. Слишком сильной. Особенно когда я меняла повязку очередного воина.       Пальцы скользили по мокрой ткани. Бинт никак не хотел ложиться ровно — липнул к влажным ладоням, путался, сбивался в комки. Я шипела сквозь зубы, пытаясь справиться с непослушной тканью, и чувствовала, как по позвоночнику стекает липкая и раздражающая струйка пота.       Воин, молодой совсем, мальчишка, сжимал зубами край подушки и шипел сквозь них, впиваясь пальцами в матрас так, что костяшки побелели. Я старалась не смотреть ему в лицо. Тяжело было видеть глаза, полные боли, страха и одновременно какой-то мальчишеской гордости, что он терпит, не кричит. Стыдно. Мне было стыдно смотреть на него. И страшно.       Все свое внимание пришлось сосредоточить на ране, чтобы вновь не утонуть в собственных мыслях. Глубокая. Рваная. Через всю грудь, от правого плеча до левого подреберья. Края воспалены, кое-где запеклась черная корка. Верный признак того, что оружие было зачаровано темной магией. Я взмолилась Создателю, зажмурившись на секунду, пока мои руки продолжали работать сами собой. Только бы не было заражения. Только бы он выжил. Только бы темная магия не поползла дальше, к сердцу, к легким, не превратила его в один из тех трупов, которые выносили на задний двор каждую ночь.       В этот раз пострадавших было сильно больше обычного. Я привыкла. Мы все привыкли. Лазарет все время переполнен первые несколько дней после очередной атаки, кроватей едва хватает, целители работают на износ. Но в этот раз все было иначе. Я даже не помнила, когда в последний раз видела лазарет таким. Кажется, только в первые месяцы. Они лежали в проходах, и мне приходилось перешагивать через чьи-то ноги, руки, перевязанные головы. Они сидели, прислонившись к стенам, с серыми лицами и закатившимися от боли глазами. Они занимали даже смежные комнаты, где мы обычно складывали чистые простыни и хранили запасы бинтов. Теперь там на полу, на грудах чистого белья, лежали раненые, и никто даже не думал их оттуда выгнать. бедняги лежали даже на наших столах, где обычно в ряд были расставлены наши целебные настойки. Кто-то пристроился прямо на подоконниках, свесив ноги вниз. Это был хаос в чистом виде. Настоящий, животный, первобытный хаос смерти и боли.       Фигура Мелиссы то и дело мелькала где-то в другом конце зала. Я видела только ее седеющие волосы, стянутые в тугой, безупречный узел, и быстрые, отточенные движения рук, когда она заживляла очередную рану своей магией. От каждого ее прикосновения в воздухе разносился слабый зеленоватый свет и слабый цветочный запах. Мне даже не удавалось поговорить с ней. Да что там поговорить — просто встретиться взглядом.       Может быть, это и к лучшему.       Мысль кольнула где-то под ребрами острой, холодной иглой, когда я распрямилась, разминая затекшую спину. Хрустнули позвонки, по пояснице разлилась тупая боль. Именно Мелиссе мне придется врать, если она спросит про мои руки. Если увидит, что порезы бесследно исчезли.       Мелисса не Элиан. Ее так просто не обманешь.       — Вставай, — сказала я мальчишке, затягивая узел на бинте. Голос прозвучал хрипло, сорвано. — Готово. Следующий раз меняй повязку через два дня. Если будет лихорадить, если рана начнет гноиться или почувствуешь жжение, которого быть не должно — сразу ко мне. Не жди. Понял?       Он кивнул, бледный как мел, сжимая побелевшие губы, и я уже развернулась к следующей койке, когда до моих ушей долетел обрывок разговора.       — ...я тебе говорю, этой войны могло и не быть!       Голос звучал яростно, с надрывом, с такой убежденностью, что пробивался сквозь общий гул стонов, кашля и всхлипов. Он принадлежал немолодому уже воину с седой щетиной, глубоким шрамом через всю щеку и глазами, в которых горел не просто гнев, а фанатичная вера в свою правоту. Мне он знаком не был. Он сидел на своей койке, сжимая перевязанную руку, и сверлил взглядом соседа, с которым, видимо, спорили уже не первый час. Пальцы его здоровой руки впивались в предплечье.       Я продолжала работать. Руки двигались сами собой. Накладывали повязку новому пациенту, бинтовали, затягивали, закрепляли. Тело функционировало на автомате, пока сознание полностью переключилось на тот разговор. Я не могла устоять. Я кружилась вокруг них как лист по ветру, подбираясь все ближе, находя новые предлоги. Поправить чью-то подушку, сменить воду в тазу, принести чистой ткани. Лишь бы не упустить ни слова.       Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.       — Пять лет назад, — гневно продолжал седой, и его голос дрожал не от слабости, от той силы убежденности, что распирала его изнутри. — Пять лет назад эти твари предлагали условия. Самые обычные условия! Нормальные человеческие условия! А наши правители взяли и отказались. И вот что теперь?       Он обвел здоровой рукой лазарет. Медленно, с расстановкой, будто хотел, чтобы каждый здесь прочувствовал вес его слов. Я проследила за его жестом и словно впервые увидела все это глазами постороннего: забитые койки, искалеченные тела, умирающих на полу, мечущихся целителей, лужи крови на каменных плитах. Я первые почувствовала облегчение. Никто даже не услышал его.       — Люди гибнут, — голос старика упал до шепота. — А за что? За что, я вас спрашиваю?       В ушах зазвенело. Высокий, противный звон, заглушающий все остальные звуки. В голове набатом била одна-единственная мысль, одно слово, один вопрос, пульсирующий в такт бешено колотящемуся сердцу.       Мы могли закончить все еще пять лет назад?       Окружающий мир перестал для меня существовать. Все крики, стоны, всхлипы, запахи — все исчезло, смытое этой мыслью, как грязную воду с пола. Остались только они — двое воинов, и слова, разъедающие мою душу.       — Ты откуда знаешь? — хмыкнул его собеседник, молодой парень с перевязанной головой. В его голосе звучала насмешка, но я видела, как он подался вперед, как впился взглядом в седого, как побелели его пальцы, сжимающие край одеяла. — Сидел на тех переговорах?       Склонившись над тазом с мутной, розоватой водой, я делала вид, что очень занята промывкой грязных бинтов. Пальцы машинально терли ткань, но я не чувствовала ни температуры воды, ни фактуры бинтов. Все ощущения сосредоточились в ушах, ловящих каждое слово.       — У меня друзья в соседнем королевстве, — старик снова сбивчиво зашептал, но в наступившей вдруг тишине я слышала каждое слово так отчетливо, будто он говорил мне на ухо. — Торговцы. Часто пишут. Говорят, живут там и бед не видят. Ни в чем нужды не знают. Торговля цветет, дети родятся здоровыми, старики умирают своей смертью. И воюют только тогда, когда их вынуждают. Если бы наши согласились тогда...       Ярость внутри меня закипала с новой силой. Она поднималась откуда-то из живота, горячая, обжигающая, застилающая глаза красной пеленой. Руки задрожали, и я сжала мокрый бинт так сильно, что вода брызнула во все стороны. Как? Как человек, которому было доверено охранять наши границы, который сам носит форму и держит в руках оружие, может сидеть здесь, в лазарете, среди искалеченных товарищей, и оправдывать действия этих тварей за стенами?       Чем мы вынудили их? Чем? Это мы, после всего, что они сделали, должны были пойти войной на них. Мы должны были стереть их с лица земли за каждую каплю нашей крови, за каждую слезу наших матерей, за каждый сожженный дом. А он сидит и рассуждает об «обычных условиях»? Рука соскочила с края таза. Металлическая посудина покачнулась, жалобно звякнув о каменный пол, вода выплеснулась через край, залив мои туфли и подол платья ледяной, мутной жижей. Гулкий, резкий звук прокатился под высокими сводами лазарета, на миг перекрыв стоны и всхлипы. Я замерла, ожидая, что сейчас на меня обернутся, что кто-то заметит мою реакцию. Никто не обратил внимания. Это было мне на руку. Я перевела дыхание, чувствуя, как холодная вода пропитывает ткань туфель, как противно хлюпает между пальцами, и снова прислушалась.       — Ага, — снова вступил в разговор молодой, и в его голосе зазвучала насмешка, но какая-то натянутая, неестественная, будто он сам в нее не верил. — Смысл тогда в этой войне, если все так радужно? Нет, я думаю, есть что-то еще. Не просто так нас стравливают раз в месяц, а затем дают время отлежаться. Не просто так. Кому-то это выгодно.       — Да что еще? — седой почти кричал. В его глазах стояли слезы — настоящие, мужские, скупые слезы бессильной ярости. — Что может быть важнее жизней? Скажи мне! Что?       Впервые за весь разговор я была согласна с этим безумным, выжившим из ума стариком.       Что может быть важнее жизней людей?       Я застыла над тазом, в ледяной воде, с окровавленными руками, и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Как трещит по швам та картина мира, которую мне рисовали с детства. Как рушатся устои, на которых я строила свою ненависть, свою боль, свою готовность сражаться до последнего вздоха.       Меня отвлекли. Какой-то воин застонал рядом, громко, требовательно, хрипло выкрикивая что-то нечленораздельное. Стоило взглянуть на него одним взглядом, чтобы понять природу этих всхлипов. Ранение в живот. Самые громкие, самые беспокойные пациенты. Мне пришлось отвлечься. Пришлось подойти, склониться, начать успокаивать, менять повязку, вливать в пересохший рот обезболивающую настойку. Но слова засели в голове занозами.       Пять лет назад.       Условия.       Мирный договор, который мог все остановить.       Слова пульсировали в голове в такт ударам сердца, пока я перебирала в памяти все, что читала за эти годы. Доклады, исторические хроники, даже личные письма послов, которые мне удалось раздобыть благодаря моему дурацкому любопытству и умению оказываться там, где не следует. Но про мирный договор пятилетней давности... Ни слова. Ни намека. Ни единого упоминания в документах, которые должны были бы его фиксировать, обсуждать, анализировать. Словно его и не существовало вовсе. Словно кто-то взял и вычеркнул целый кусок истории из всех архивов.       Как такое возможно?       Я вновь терла окровавленную тряпку в тазу, но руки двигались сами собой, на автомате. Вот о чем мне нужно думать. Не о загадочном исцелении, не о том, что скажет Мелисса, не о странной дрожи в пальцах Элиана. А об этом.       Может, если бы я узнала хотя бы условия, на которых предлагалось закончить эту войну, если бы поняла, что именно пять лет назад предложили моему отцу и почему он отказался — я могла бы хоть что-то предложить сейчас. Не зря же у меня была почти высшая оценка по истории магических войн.       Эта цель и заставила меня попросить у Элиана услугу сегодня утром.       Я знала, что у него есть приятели в королевской гвардии. Шумные, вечно подвыпившие парни, с которыми он обычно опустошает все запасы алкоголя в казарме. Эти приятели состоят в королевском эскорте, который сопровождает правителей на всех важных выходах в свет, на всех переговорах, на всех тайных встречах. Если Элиану удастся уговорить их на подобную авантюру, если они согласятся провести меня туда, куда принцессам хода нет...       Я представила это на секунду — и по спине пробежал холодок азарта. Это будет самое безбашенное и самое лучшее, что я когда-либо делала для Домино.       Мысль пульсировала в голове. Я думала, что просто хочу узнать побольше об этих чудовищах, об этом мире, от которого меня так тщательно ограждали. Думала, что это просто юношеское любопытство, жажда приключений, желание вырваться из золотой клетки. Но теперь... теперь мне нужно было узнать правду. Настоящую правду. Пальцы сжали край окровавленной простыни так, что костяшки побелели.       — Блум!       Я вздрогнула так сильно, что склянка с настойкой едва не выскользнула из рук. Сердце подпрыгнуло к горлу и забилось там испуганной птицей. Голос был знакомым, но таким слабым, таким выцветшим от боли, что я не сразу узнала его.       Я обернулась и тут же просияла улыбкой, увидев того, кому принадлежал этот голос. На койке у стены, полусидя, опираясь на подушки, лежал мужчина средних лет. Бинты на плече и груди — свежие, белые, но уже кое-где пропитанные розоватым. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами темные круги. Это был тот самый весельчак, которого мы с Мелиссой перевязывали несколько дней назад. Ранение в бок тогда было серьезным, но не смертельным. Я думала, его отправят в тыл, в дальние казармы, долечиваться, подальше от этой мясорубки. Но он был здесь. И судя по свежим бинтам на плече, по той бледности, что покрывала его лицо, по мутным от боли глазам — он успел побывать вчера на поле сражения.       — Вы? — неприкрытое ничем удивление сочилось из каждого моего слова, капало с губ, как та вода, что стекала с моих рук. Было бы неправильно пытаться его скрыть. — Вас же должны были...       Я подошла ближе, почти подбежала, присаживаясь на край его койки. Пружины жалобно скрипнули под моим весом. Его улыбчивое лицо — даже сейчас, в таком состоянии, с этим серым оттенком кожи — никак не вязалось с окружающим нас хаосом. Не вязалось со стонами, с запахом гнили, с тем ужасом, что творился вокруг.       — Отправить в тыл? — он слабо улыбнулся, и в его глазах мелькнула знакомая теплая искра. Та самая, что я запомнила еще в прошлый раз. — Не получилось, дорогая. Некем заменить. Совсем некем. Слишком много народу нужно на передовой. Вот я и...       Он не договорил. Глухой, страшный кашель помешал ему продолжить. Он рвался из груди с таким звуком, будто там внутри что-то разрывалось, скреблось, не могло вырваться наружу. Тело его содрогалось, руки вцепились в одеяло, побелевшие пальцы дрожали. Я мгновенно среагировала. Схватила кружку с водой, придерживая его голову, чувствуя, как под моей ладонью бьется мелкая дрожь, как горячая кожа покрывается липким потом. Он пил жадно, захлебываясь, вода стекала по подбородку, смешиваясь с выступившей на губах кровью.       — Тише, тише, — шептала я, убирая мокрые пряди с его лба. — Пейте медленно.       — Как ты? — спросил он, отдышавшись. Откинулся на подушки, прикрыл глаза на секунду, а когда открыл, в них снова была присущая ему теплота. — Вижу, забегалась совсем. Мелисса вон тоже еле на ногах держится. Вы тут герои.       Как и в любой другой день, когда он отлеживался у нас, прежде чем рассказать о своих проблемах, он всегда интересовался моими делами. Всегда спрашивал, как я, не устала ли, не нужно ли помочь. Меня это так подкупало. В этом мире, где каждый думал только о себе, о своей боли, о своем выживании, он оставался человеком.       — Нормально, — отмахнулась я, но тут же подалась вперед, не в силах сдержать любопытство. Оно жгло изнутри, разъедало, не давало покоя. — Я хотела спросить...       — Для принцессы все что угодно! — он попытался улыбнуться шире, но улыбка вышла болезненной, кривой. — Я открытая книга. Читай сколько хочешь.       Открытая книга. Я замялась на секунду, но потом решилась. Спросить про договор? Нет, не здесь, не сейчас, не у него. Он к этому явно никакого отношения не имеет. Но был другой вопрос, который тоже не давал покоя.       — Я в прошлый раз... — я запнулась, подбирая слова. — Услышала ваш разговор с Мелиссой. Это вышло совершенно случайно, я не подслушивала специально, просто проходила мимо и...       — Так, — кивнул он, и в его глазах мелькнуло что-то... настороженность? Или мне показалось?       — Что между вами произошло? — выпалила я на одном дыхании. — Мне показалось, что раньше вы были близки, а теперь... между вами словно стена. Холод. Неловкость. Я вижу, как она отводит взгляд, когда вы рядом. И вы тоже.       Он хотел казаться открытой книгой для меня. Но кажется, я с первого раза нашла страницу, которую он хотел вырвать из себя с корнем, сжечь, развеять пепел по ветру и забыть навсегда.       Лицо его изменилось. Теплота ушла, улыбка погасла. В глазах появилась такая глубокая, всепоглощающая тоска, что мне стало физически больно на это смотреть. Он смотрел куда-то сквозь меня, сквозь стены лазарета, сквозь годы, туда, где осталось что-то очень важное и очень болезненное.       — Хочешь, дам совет? — спросил он тихо, перебив все мои мысли.       Зря я задала этот вопрос. Очень зря. Я уже поняла это по тому, как сжалось сердце, как по спине пробежал холодок предчувствия. Но отступать было уже некуда. Я кивнула, соглашаясь.       — Любовь — это не нежность, — начал он вкрадчиво, и каждое его слово падало в тишину между нами тяжелыми каплями. — Не цветы, не стихи под луной, не вздохи на закате. Любовь — это момент, когда ты раздираешь свою грудь, только чтобы укрыть осколки чужого счастья в своем догорающем сердце. Его покой становится важнее твоей боли. Его улыбка — дороже твоей последней капли крови.       Он замолчал. Всего на секунду, лишь на миг, мне показалось, что в его глазах сверкнули крошечные бусины прозрачных, но горьких слез. Он не позволил им пролиться. Сжал веки, сжал челюсти, сжал кулаки, но я все равно успела увидеть.       Я опустила глаза вниз, уставилась на свои руки, на чужие бинты, на грязный пол. Стыд жег щеки огнем. Я корила себя за то, что вообще решилась начать этот разговор. За свое дурацкое любопытство, за язык, который вечно опережает мысли. Нужно было прикусить его. Прикусить до крови, до боли, до немоты, но не спрашивать. Теперь к физической боли, к усталости в ногах, к ломоте в спине присоединилась и духовная, которую я причинила сама. Своими руками. Своими словами. Горькая усмешка тронула мои губы. Хороша целительница. Ничего не скажешь. Раны на теле залечиваю, а на душе наношу новые.       — Сделай мне одолжение, Блум, дорогая, — хрипло отозвался мужчина, все еще прокашливаясь.       Его большая, теплая ладонь накрыла мои руки. Я вздрогнула от неожиданного прикосновения. Его пальцы были горячими, сухими, чуть шершавыми — и такими живыми на фоне моих ледяных, то ли от холодной воды, в которой я полоскала бинты, то ли от внутреннего стыда.       — Все что угодно! — выпалила я, даже не позволив себе подумать.       Мне хотелось загладить вину. Хотелось сделать хоть что-то, чтобы ему стало легче. Хоть что-то, чтобы стереть это выражение боли с его лица. Я была согласна на все — принести воды, сменить повязку, позвать Мелиссу, достать луну с неба.       — Не влюбляйся никогда, — отозвался он тихо.       Я замерла.       Любовь...       Какая глупость.       Я хмыкнула про себя. В моей жизни не было места для любви. Была война. Были раненые. Была тайна, которую я носила в себе. Была цель, к которой я стремилась. Любовь? Нет. Это не про меня.       Срочная смена темы. Нам нужна срочная смена темы. Я больше не могла смотреть на его изможденное лицо, обрамленное печалью и тоской, обрамленное воспоминаниями, которые причиняли ему боль. Это было выше моих сил.       — Что случилось? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Почему так много раненых в этот раз? Вчерашняя атака... что-то пошло не так?       Мужчина помрачнел. Печаль в глазах сменилась чем-то другим — более острым, более тревожным. Это был страх.       — Вчерашняя атака, — повторил он медленно, и его пальцы, все еще сжимающие мои руки, сжались сильнее, до легкой боли. — Она отличалась. Сильно отличалась от всего, что было раньше.       — Чем? — я подалась еще ближе, почти касаясь плечом его плеча. Внутри все замерло в ожидании.       — Обычно они просто провоцируют, — он посмотрел мне в глаза, и я увидела в них то, от чего по спине побежали мурашки. Не просто страх. Не просто изумление. Что-то первобытное, животное, то, что заставляло забыть о годах опыта и воинской выучке. — Орут, визжат за стенами, пугают, выманивают. А тут... Они были переполнены такой чистой, неразбавленной жестокостью, Блум. Такой, что даже мне, старому псу, прошедшему не одну битву, стало жутко. Как будто они были...       Он закашлялся снова. На этот раз сильнее. Он заходился в хриплом, лающем кашле, от которого содрогалось все его тело, от которого ходуном ходила койка, от которого я сама начала трястись вместе с ним. На губах выступила кровь — ярко-алая, слишком свежая, слишком опасная.       — Тише, тише! — я схватила тряпку, прижала к его рту, поддерживая за плечи, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бьется его сердце — часто, неровно, испуганно. — Не говорите пока. Молчите. Вам нельзя волноваться, слышите? Нельзя!       Он кивнул, обессиленно откидываясь на подушки. Веки опустились, глаза закрылись. Грудь вздымалась тяжело, с хрипами. Я промокнула его губы, убрала окровавленную тряпку и только тогда заметила, что дрожу. Дрожу мелкой, противной дрожью, которую не получается унять.       Я поднялась, чувствуя, как в груди тяжелым, холодным камнем лежит тревога. Оглядела лазарет — ряды коек, стоны, крики, всхлипы, запах смерти, который въелся в стены, в пол, в одежду, в кожу. Где-то здесь, среди этих людей, была правда. Правда о войне. О договоре. О том, почему мы вообще здесь.       И сегодня я собиралась ее найти.       — Блум, — голос Элиана долетел до меня откуда-то из конца зала.       Наконец-то.              Если бы я не разрывалась, замученная этой вечной беготней от лазарета до военных советов и своих личных авантюр, я бы даже признала, что это потрясающая тактика. Сначала измотать врага постоянными атаками, заставить его привыкнуть к мысли, что завтра может не наступить, а потом явиться перед ним за столом переговоров, свежим, отдохнувшим, с любезной улыбкой на устах, и предлагать мир. Условия которого, без сомнения, будут выгодны только одной стороне. И этой стороной, судя по всему, были не мы.       Солнце палило нещадно. От утренней прохлады не осталось и следа. Тяжелая форма гвардейца, которую Элиан где-то раздобыл, натирала в самых неожиданных местах. Ткань, грубая и колючая, впивалась в шею, под мышками быстро пропиталась потом, и теперь каждый вдох отдавался липким, неприятным ощущением на коже. Сапоги были на размер больше и предательски хлюпали на пятках, стоило сделать лишнее движение. Элиан, правда, постарался, чуть подправил мою внешность своей магией, сделал черты лица грубее, волосы темнее, рост чуть выше. Но даже его магия не могла сделать эту форму удобной.       Я даже не хочу знать, что именно он пообещал своим знакомым за подобную услугу. Взгляд, которым он обменялся с начальником караула, когда мы присоединялись к строю, мне совершенно не понравился. Слишком многозначительный. Но спрашивать сейчас было некогда, да и негде. Мы с ним замерли в строю гвардейцев, выстроившихся полукругом за спинами моих родителей. Ближе, чем я когда-либо подходила к врагу. Ближе, чем когда-либо мечтала оказаться.       Отец стоял впереди, словно неподвижная сияющая скала. Его доспехи, начищенные до ослепительного блеска, отражали солнечные лучи так, что больно было смотреть. Каждая пластина сидела идеально, каждая заклепка была на своем месте. Он считал, что нельзя появляться перед врагом в неподобающем виде. Что достоинство и сила должны быть видны сразу, без слов. Его спина была прямой, плечи расправлены, рука лежала на эфесе меча, с готовностью в любой момент выхватить оружие.       Мама стояла рядом с ним, и сердце сжималось при одном взгляде на нее. Бледная, словно призрак, она казалась тенью самой себя. Ее платье, торжественное, темно-синее, расшитое серебром, висело на ней мешком, словно тело внутри него исчезло, оставив только пустоту. Ее не интересовали эти пафосные ежемесячные встречи с тем, кто безнаказанно ходил по этой земле и упивался нашим семейным горем. Я видела это по ее глазам, смотрящим куда-то сквозь вражеский лагерь, сквозь время, сквозь саму реальность.       В один момент она покачнулась. Легкое движение, словно ветер качнул тростник. Но я увидела. Увидела, как ее плечи дрогнули, как колени подогнулись, словно она вдруг перестала весить хоть что-то, и ветер, налетевший с равнины, мог бы унести ее прочь, как пушинку.       Отец среагировал мгновенно. Даже не глядя в ее сторону, словно каждым нервом чувствуя ее состояние, он перехватил ее под руку, придерживая, не давая упасть. Его пальцы аккуратно, но надежно сжали ее локоть. Он не повернул головы. Не подал виду. Но я знала этот жест. Я видела его сотни раз. Так он ловил ее всегда, когда мир становился слишком невыносимым. У этого чудовища, что сидело сейчас в своем черном шатре в паре шагов от нас, явно не было сердца. Заставлять скорбящих родителей смотреть в его бесстыжие глаза каждый месяц, зная, что он может в любой момент отдать приказ, и наш замок падет, и люди погибнут, и память о Дафне сотрется под копытами его армии. Это была пытка. Тонкая, изощренная, ежедневная пытка.       Я инстинктивно дернулась с места. Нога сделала шаг вперед раньше, чем мозг успел подумать. Я хотела быть рядом. Хотела поддержать маму, встать с другой стороны, прикрыть их собой от этого чудовищного зрелища.       — Твою ж...       Элиан рванул меня назад так резко, что я едва не потеряла равновесие. Его пальцы впились в мое запястье стальными тисками. Он дернул меня обратно в строй, заставляя замереть, выровняться, стать тенью одинаковых фигур в одинаковой форме.       Я открыла рот, чтобы выплюнуть ругательство, возмущение, что угодно, но его взгляд остановил меня. Злой, жесткий, требовательный.       «Ты нас выдашь. Ты нас всех погубишь. Заткнись и стой».       Я заткнулась. Замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а пот течет по спине противными, липкими ручьями. И этот человек еще советует мне довериться своим чувствам?       Сбежать от Мелиссы оказалось проще, чем стоять на этой изнурительной жаре в форме, которая, казалось, была сшита из мешковины и колючей проволоки. Голова шла кругом. Перед глазами плыли разноцветные пятна, и я то и дело ловила себя на мысли, что если сейчас упаду в обморок, то это будет самый грандиозный провал в моей жизни.       Я заерзала на месте, пытаясь хоть немного ослабить давление воротника на шею, и краем глаза заметила, как несколько гвардейцев в строю покосились в мою сторону. Надо быть осторожнее. Одно лишнее движение и меня вычислят. Чтобы не грохнуться в обморок в этой ужасно неудобной форме, от которой все тело исходило зудом, словно по мне ползали тысячи мелких муравьев, я решила осмотреться. Просто чтобы занять мозг хоть чем-то, кроме мысли о том, что сейчас я просто возьму и рухну в пыль под ноги врагам.       Я медленно, насколько позволяла амуниция, повернула голову вправо, потом влево. Мы стояли посреди вражеского лагеря. Впервые в жизни я находилась не просто за стенами дворца, а внутри этого гнезда монстров. Внутри территории, которую наши люди проклинали каждый день, каждую ночь, каждую минуту своей жизни. Бесстыжее восхищение и внутренняя агония от желания убить всех, кто здесь находился, смешивались внутри меня в опасный, взрывной коктейль.       Все здесь было иным. Не таким, как у нас. Никакой дисциплины. Никакого уважения. Никто, абсолютно никто не обращал внимания на строй воинов в сияющих доспехах. Перед глазами то и дело мелькали неорганизованные отряды молодых, совсем неопытных юнцов. Они перешептывались, толкали друг друга плечами, насмешливо косились в нашу сторону, показывали пальцами, отпускали шуточки, которых я не слышала, но о значении которых догадывалась по их наглым, самодовольным ухмылкам. Дисциплина и воспитание, которые мои родители вбивали в нас с детства, были чужды этим юнцам. Они вели себя так, словно пришли на ярмарку, а не на переговоры, которые могли решить судьбу тысяч людей.       Как же, имея такую халатную неорганизованность, они так долго терроризировали нас? Этот вопрос грыз мой мозг, никак не желая отпускать. Я видела перед собой сброд, толпу, а не армию. Но эта толпа почему-то выигрывала битву за битвой. Почему?       Мы стоял посреди кружащих вокруг стервятников. Мы были островком порядка в море хаоса. И это пугало больше всего. Потому что хаос, как известно, непредсказуем.       Я снова повернула голову, насколько позволяла форма. Вокруг, куда ни глянь, развивались имперские флаги. Иссиня-черное полотно, усыпанное сияющей россыпью звезд, среди которых в своем безумном танце застыли три дракона. Их крылья были распахнуты, когти выпущены, пасти оскалены. Величественно. Красиво. Пугающе. Вся суть людей, что живут лишь войной, была выткана на этих знаменах. Сила, власть, уничтожение.       Мой взгляд наконец уперся в огромный черный шатер, что стоял прямо перед нами, в сотне шагов от строя. Это была твердыня. Резиденция. Дворец из плотной, тяжелой ткани, пропитанной чем-то, отчего она отливала на солнце маслянистым, почти живым блеском. Огромный. Почти такой же, как и самомнение того, кто в нем сидел. Шатер вздымался ввысь, увенчанный шпилем с тем же знаком — тремя драконами, сплетенными в вечной битве. Полог, закрывающий вход, был расшит золотыми и серебряными нитями, создающими причудливый узор, который, если долго смотреть, начинал двигаться, переливаться, затягивать в себя. И никакой стражи… Поразительное бесстрашие. Но зато было другое. Воздух вокруг шатра дрожал от магии. Я чувствовала это даже на таком расстоянии.       Голос долетел до меня слева. Тихий, но отчетливый в относительной тишине, что установилась вокруг нашего строя.       — Ты только посмотри на них. Ходят как надменные павлины. Некоторые из них только достигли совершеннолетия, а ведут себя так, словно уже хозяева мира. Дайте мне возможность обнажить меч, и я бы срезал каждую ухмыляющуюся рожу.       Я покосилась в сторону, стараясь не поворачивать головы слишком явно. Шея затекла от долгого пребывания в одной позе, но я не позволяла себе даже пошевелиться. Два гвардейца, стоящие через одного от меня, перешептывались, даже не пытаясь скрыть своего раздражения. От них так и сквозило презрением к этому месту, к этой ситуации, ко всему, что происходило.       — А смысл? — ответил второй, более молодой, нервно переминаясь с ноги на ногу. Металл его доспехов тихо позвякивал при каждом движении. — Чтобы дерево не давало новых ростков, нужно уничтожить корень. Ты предлагаешь бороться со следствием, а не с причиной.       Я отметила про себя, что хотя бы один из них руководствуется не чувствами, а здравым смыслом. Значит, не все еще потеряно. Подняла взгляд на рядом стоящего Элиана, который разделял меня с этими спорящими. На его лице не отражалось ни одной эмоции. Полезный навык. Надо запомнить. Хотя сейчас я бы многое отдала, чтобы прочитать его мысли.       — И что ты предлагаешь? — первый, постарше, с глубоким шрамом на подбородке, хмыкнув, резко повернул голову в сторону оппонента.       С другой стороны, я понимала эту злость, которая взрастала в каждом из нас. Да, я просто никакой переговорщик. Может, поэтому меня никогда сюда не брали. Потому что я не имею собственного мнения и легко соглашаюсь со всем, что говорят старшие. Потому что я слабая, эмоциональная, бесполезная...       — Да просто войти в этот шатер и сжечь этого мерзавца, что привел их к нашим стенам. — Его массивный подбородок резко дернулся в сторону черного шатра перед нами.       Я усмехнулась их мысли. Они пытаются отобрать мою привилегию. Если кто и должен убить этого мерзавца, то только я. Только мои руки имеют право сомкнуться на его горле. Только мой кинжал имеет право войти в его сердце.       Их диалог продолжился уже с новым напором. Голоса стали громче, жесты активнее. В этот момент полог черного шатра колыхнулся. Я перестала дышать. Воздух застрял в горле комом. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в висках, гулко, тяжело, загнанно.       Отец сделал небольшой шаг вперед, увлекая за собой маму. Строй замер, превратившись в единый организм. Я видела, как побелели костяшки отца, когда он сжал мамину руку.       Элиан сзади чуть сжал мой локоть. Пальцы впились в кожу даже сквозь одежду. Недвусмысленное предупреждение, напоминающее, что я должна быть тенью. Ничем не выделяться. Я заставила себя выдохнуть.       — Да, на словах легко, — заговорщицки продолжил один из гвардейцев, — а на деле практически невозможно. Ты только представь, как этот шатер хорошо охраняется.       Я еще раз метнула взгляд в сторону огромного шатра перед нами. Черный, зловещий, с золотыми драконами на пологе. Он возвышался посреди лагеря как насмешка, как вызов, как оскорбление.       — Охраны там нет и никогда не было. — Слова сорвались с моих губ слишком уверенно для того, кто никогда не приближался вплотную. Я даже не заметила, что произнесла это вслух.       — Откуда сведения? — старший прищурился, в упор глядя на меня.       Я молчала. Смотрела прямо перед собой и чувствовала полный осуждения взгляд Элиана своим затылком.       — Навык наблюдения, идиот, — молодой усмехнулся, приходя на помощь, обнажая ровные белые зубы. — Глаза нужны не только для того, чтобы на девок пялиться. Ты посмотри, — рука взметнулась вверх, — стража стоит по периметру лагеря. Он слишком самоуверен, этот их император. Считает, что никто не посмеет.       Я слушала вполуха, краем сознания, потому что основное внимание было приковано к черному шатру. Я представила, что сейчас происходит внутри. Этот человек, этот монстр в человеческом обличье, сидит там и смотрит на нас своими бесстыжими глазами. Упивается горем. Унижением. Нашим вынужденным присутствием здесь, на его территории. Руки сжались в кулаки сами собой. Ногти впились в ладони. Я почувствовала боль, острую, отрезвляющую.       Локоть сжали стальные пальцы. Элиан. Его хватка была недвусмысленным предупреждением. Он не произнес ни слова, но я чувствовала его дыхание за своей спиной, чувствовала напряжение, исходящее от него волнами.       «Тень, — напоминал он мне. — Ты должна быть тенью. Ничем не выделяться».       Я заставила себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Заставила мышцы расслабиться, хотя каждая клетка кричала о действии, о движении, о мести.       — Какого хера мы вообще все это терпим? — голос старшего гвардейца вернул меня к реальности. Он говорил громче, чем следовало, но вокруг было достаточно шума вражеского лагеря, чтобы его слова потонули в общем гуле. — Ты вообще читал условия, которые они нам предлагают?       Я напрягла весь свой слух, превратившись в один большой орган восприятия. Кожа покрылась мурашками, хотя солнце палило нещадно. Это знание могло стать ключом ко всему.       — Если бы я знал, брат, — молодой гвардеец вздохнул и покачал головой, и в его голосе зазвучала глубокая усталость. — Я лишь знаю, что король и королева ни в какую не идут на уступки. Я знаю Оритела. Он скорее умрет, чем отдаст врагу хоть пядь нашей земли. Он воевал за нее, он терял здесь друзей, он... Он не отдаст. Ни за что. Видимо, здесь замешано что-то серьезное. Что-то, чего мы не знаем.       — Думаешь, принцесса? — старший понизил голос до шепота, и я перестала дышать, боясь пропустить хоть слово.       Молодой гвардеец оглянулся по сторонам, проверяя, не слушает ли кто. Я мгновенно отвела взгляд, уставившись в одну точку перед собой, делая вид, что поглощена созерцанием вражеского лагеря.       — Это всего лишь предположение, но… — я почти физически ощущала, как он колеблется, стоит ли продолжать. Воздух вокруг нас загустел, стал тяжелым, как перед грозой. — Сам подумай. За эти пять лет можно было уже договориться обо всем, но война продолжается, а принцессе запрещено покидать пределы замка. Вот и возникает такая закономерная связь.       Сейчас. Возможно, я сейчас узнаю все, что мне нужно.       — Твоя правда, — старший кивнул, и его рука непроизвольно сжала сверкающий эфес огромного двуручного меча, что покоился на его бедрах. — Но в курсе ли об этом сама принцесса?       Молодой хмыкнул, и в его голосе зазвучала горькая усмешка.       — Конечно нет, — голова в шлеме начала совершать ритмичные движения, выражающие несогласие. — Думаешь, ей бы рассказали, зная, как она отчаянно бросается на помощь всем нуждающимся?       — Да, нам определенно повезло с будущей королевой.       — О да. Я тут недавно узнал, как она отчаянно и со всем трепетом лечила одного моего знакомого. Уверяю тебя, с королевой нам очень повезет.       Мне нисколько не понравился тон, которым он произнес эту фразу. Я забыла, как дышать. Тело будто парализовало, как сегодня утром, когда руку свело судорогой. Только сейчас это было хуже. Гораздо хуже. Если он говорит о том, о чем я думаю, то…       — Что ты… Ты шутишь?       — Нет, серьезно. — молодой гвардеец подался ближе к собеседнику, почти касаясь его плечом. — В казарме второго полка. Тогда все ушли на ужин, а мой друг остался на перевязку. Я еще удивился, зачем она ему, если его плечо давно нормально функционировало, но он настоял. Странно было и то, что перевязку решили делать именно в казарме, а не в лазарете. Слишком много привилегий для гвардейца.       Старший смотрел на него, не отрываясь, и я видела, как до него медленно доходит смысл сказанного. Жар разлился по моему лицу, щеки горели огнем. Пот выступил на лбу, на спине, между лопаток.       — И теперь я понял почему.       — Этот сукин сын... — старший выдохнул, и его лицо исказилось гримасой, не то изумления, не то восхищения, не то зависти. — Этот сукин сын трахался с принцессой?       — Этот сукин сын трахался с принцессой, — подтвердил молодой, и в его голосе зазвучало неподдельное уважение.       Мир вокруг меня перестал существовать. Я слышала только эти слова. Они эхом отдавались в голове, множились, разрастались до размеров вселенной. Кровь прилила к лицу, к ушам, к шее. Я чувствовала, как горят щеки, как пульсирует кровь в висках, как предательски дрожат губы.       Этот сукин сын уже труп.       Если кто-то вокруг меня повторит еще раз эту фразу, если кто-то еще посмеет обсуждать мою личную жизнь, мое тело, мои поступки, то отцу придется искать новых гвардейцев для королевского эскорта. А меня отправят на суд за жестокое убийство нескольких человек прямо посреди вражеского лагеря.       О Создатель, а если отец узнает…       Пальцы сами собой сжались в кулаки. Ярость поднималась откуда-то из живота, горячая, обжигающая, требующая выхода. Дыхание сбилось, стало поверхностным и частым.       — И как? — спросил старший, и в его голосе зазвучало неприкрытое любопытство.       Даже не смей.       — Подробностей не знаю, — молодой пожал плечами, но на его губах играла довольная, почти самодовольная улыбка. — Но знаю, что он планирует это сделать еще. И не раз. Мой друг — парень неглупый, понимает, какое счастье ему привалило.       Черт…       — Охренеть, — выдохнул старший, подавшись немного в сторону собеседника, словно не веря в то, что только что сам и озвучил. — Возможно, наше королевство уже определилось с новым королем.       Они рассмеялись. Тихо, чтобы не привлекать внимания, но довольно, сыто, как коты, облизывающиеся после миски сметаны. Смех резанул по моим ушам.       Извини, дорогой…       Улыбаясь, я мысленно обратилась к «счастливчику», который находился в шатре перед нами, заставляя нас ждать, повышая градус своей собственной важности.       Тебе придется немного подождать, пока я прикончу одного болтливого придурка. А потом сразу же вернусь к тебе. Надеюсь, ты не расстроишься.       Я уже представила, как подхожу к этому подлецу. Как вытаскиваю кинжал. Как приставляю его к горлу и спрашиваю, какого хера он творит. И кому еще успел рассказать. Как лезвие входит в плоть, как хлещет кровь, как хрипит этот ублюдок, захлебываясь собственным дыханием.       Знакомый смешок со взглядом «А я тебя предупреждал» уже ожидал меня слева. Элиан сдерживался от того, чтобы не отпустить мерзкую шутку в мою сторону. Черт, он же теперь еще долго не отвяжется, говоря, как же он был прав. Я чувствовала его взгляд на своей щеке, чувствовала, как он прожигает дыру в моем лице.       — Что ты на меня так смотришь? — немного наклонившись вперед, прошептал Элиан. — Я ничего не могу сделать. Более того, меня здесь вообще не должно быть…— Его откровенная насмешка сменилась серьезным взглядом. — Как и тебя, между прочим.       Он снова напомнил мне о моем же безрассудстве. Ну и ладно, сама справлюсь. Все равно я сама виновата в том, что решила поправить свое здоровье с таким… слов не находилось приличных, чтобы описать его. Стыд жег щеки, смешиваясь с яростью, образуя гремучую смесь где-то в груди.       Ожидание хоть чего-нибудь растянулось еще на час. Солнце палило нещадно, плавило доспехи, высасывало последние силы. Ноги затекли так, что я перестала их чувствовать. Голова кружилась от жары и недостатка воды.       Сил уже не оставалось. Он словно издевался над нами, пытался сломить ожиданием, чтобы мы согласились на все, пребывая под тепловым ударом от жаркого летнего солнца. Начались волнения в нашем строю. Кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то тихо переговаривался, кто-то уже откровенно шатался, теряя сознание.       Даже отец начал нервно перебирать пальцы, сплетенные в замке за спиной. Я видела, как ходят желваки на его скулах, как напряжена спина, как он сжимает и разжимает кулаки, пытаясь сохранить видимость спокойствия. Мама уже давно сидела, не выдержав такой пытки ожиданием. Кто-то из слуг принес ей стул. Спасибо хотя б на этом. Она сидела на нем, бледная, с закрытыми глазами, и я видела, как дрожат ее руки, сложенные на коленях.       Время шло. Час. Два. Солнце начало клониться к закату.       Но никто так и не появился.       Впервые за пять лет никто не вышел на переговоры.       Неужели это конец?