Кафе для заблудших душ

Даби абсолютно не понимал, что вообще происходит вокруг него. И еще меньше понимал, как он снова здесь оказался. Он сбежал из подземной лаборатории, от безумного доктора, который вытащил его из пожара на горе Секото и три года держал в коме, лишь ради одного — вернуться домой. Но, добравшись до поместья Тодороки, Тоя осознал: всё было бессмысленно. Ничего не изменилось. Его отец не изменился ни на йоту. Даже то, что старший сын заживо сжег себя на той горе, пытаясь привлечь его внимание, не заставило Старателя раскаяться. В тот момент Тое казалось, что внутри него сломалось вообще всё. Его просто вычеркнули из семейной истории. Словно ничего не произошло. Словно его никогда не существовало, а вся его тринадцатилетняя жизнь была глупой, досадной ошибкой. Имя Тодороки Тои исчезло из документов. Его заменили младшим братом — более удачным, более «правильным» шедевром, родившимся с идеальным балансом льда и пламени. Тоя ненавидел Старателя. Ненавидел Шото. Ненавидел Нацуо и Фуюми. Они все забыли его, оставили в прошлом, стерли. В тот день Тодороки Тоя окончательно умер. И родился Даби. Ему пришлось собирать себя по кусочкам. Жить на улице, вечно быть в бегах, вечно чувствовать опасность каждой клеточкой кожи. Он месяцами нормально не ел, перебиваясь случайными заработками и воровством. И когда Даби в очередной раз потерял сознание от истощения в каком-то заваленном мусором переулке, он меньше всего ожидал проснуться… в чистой постели. Он не спал на мягком матрасе целую вечность. Тогда в комнате никого не было. Только надоедливая чёрная кошка, которая принялась громко, требовательно мяукать, стоило ему приоткрыть глаза. А потом послышались шаги. Резкий всплеск инстинкта самосохранения — и яростное голубое пламя само собой рвануло вперед, готовое испепелить любого, кто приблизится. Дверь открылась. Вошла бледная девушка с огромными синяками под глазами. И именно в ту секунду он впервые это почувствовал. Спокойствие. Всё дикое, натянутое до предела внутреннее напряжение, вся привычная тревога и страх, которые въелись в его подкорку за время скитаний, испарились за считаные минуты под воздействием её странной причуды. Даби это пугающее, чужеродное чувство категорически не понравилось. Повинуясь животному страху перед ментальным контролем, он сбежал из кафе при первой же возможности. И был абсолютно уверен, что больше никогда сюда не вернется. Но когда его ранили — серьезно, глубоко, ножом в бок, — воспаленный лихорадкой мозг подкинул единственный безопасный адрес. И он, сам того не осознавая, на чистых рефлексах приполз обратно. К ней. Только в этот раз его уже никто не собирался отпускать. Даби злился. Точнее, он изо всех сил напоминал себе, что должен злиться. Потому что на самом деле, находясь в радиусе действия её причуды, он уже давно не чувствовал ничего, кроме этого мягкого, убаюкивающего, почти осязаемого спокойствия. И это пугало его сильнее любой физической боли. Если он позволит себе расслабиться, если отпустит свою выжигающую изнутри ненависть к отцу — что вообще от него останется?Пустая, обгорелая оболочка? Он не мог перестать ненавидеть Старателя. Эта слепая, яростная жажда мести была единственным топливом, благодаря которому его искалеченное тело всё еще продолжало дышать.

***

Иногда по ночам в спальне на втором этаже Даби кричал. Он кричал во сне, содрогаясь от кошмаров. Не всегда громко — чаще это были лишь рваные, хриплые обрывки слов, произнесенные сорванным, сожженным голосом. Иногда он звал мать. Иногда — умолял отца наконец-то посмотреть на него. Иногда просто хрипел, прося невидимого палача остановиться. Сору слышала эти крики снизу. Но она никогда не пыталась разбудить его. Вместо этого она просто тихо, заходила в комнату, ставила на прикроватную тумбочку кружку свежезаваренного, горячего чая на травах и молча садилась на пол рядом с кроватью, укутавшись в свой невидимый купол анонимности и покоя. Так повторялось из ночи в ночь. Пока однажды Даби не распахнул глаза чуть раньше, чем она успела подняться со своего места и уйти. В спальне стояла густая полутьма, нарушаемая лишь слабой полоской неонового света, падающей из коридора. Сору уже собиралась бесшумно встать, когда из темноты донесся его глухой, надрывный голос: — Почему ты продолжаешь это делать? В его интонациях не было прежней злости или едкого сарказма. Он звучал просто смертельно, бесконечно уставшим. Сору замерла, так и не выпрямившись: — Делать что? — Возиться со мной. Заботиться. Тоя тяжело, с присвистом усмехнулся в подушку, но в этом звуке не было ни капли веселья: — Я тебе не ребенок. И не бездомная псина, которую можно подобрать на помойке, обогреть и оставить себе. Сору молчала несколько секунд, глядя на силуэт подростка в темноте. — Я знаю, — тихо ответила она. — Тогда зачем? — Даби повернул голову и посмотрел на неё прямо, в упор. В его ярко-синих глазах, отражавших слабый свет из коридора, читалось искреннее, глубокое желание понять. И это было огромной редкостью. Обычно он намертво закрывался от мира, прячась за напускной агрессией, угрозами или язвительными шуточками. Но сейчас, обессиленный кошмарами, он был слишком вымотан, чтобы держать оборону. Сору перевела взгляд на глиняную кружку, от которой в темноте лениво поднимались струйки ароматного пара. — Когда я была младше… у меня была близкая подруга, — очень тихо, почти шепотом заговорила она. Даби ничего не ответил, но взгляда не отвел, жадно впитывая каждое её слово. — Она однажды сказала мне вещь, которую я запомнила на всю жизнь, — Сору слабо, горько улыбнулась, мысленно возвращаясь в тот далекий, давно уничтоженный мир. — Она сказала: «В этой вселенной нет ни одного человека, который стоил бы твоих слез или твоей ненависти». В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим, заунывным воем зимнего ветра за оконным стеклом. — Звучит как полнейший бред, — хрипло отозвался Даби, дернув обожженным плечом. — Возможно, — Сору мягко пожала плечами. — ..… Самая лучшая, самая сокрушительная месть людям, которые растоптали нашу жизнь и причинили нам боль — это вопреки всему стать счастливым. Назло им всем. Даби резко, судорожно усмехнулся. В этот раз в его смешке отчетливо скользнула привычная ядовитая злость: — Счастливым? Назло? — он выплюнул эти слова, словно какую-то нелепую, абсурдную шутку. — У меня никогда не будет никакой счастливой жизни. Сору спокойно, с бесконечным пониманием посмотрела на него. — Может быть, — согласилась она, и её голос прозвучал так просто и обыденно, что Тоя невольно нахмурился. — А может быть, ты просто никогда в жизни даже не пробовал жить ради самого себя. Эти слова были произнесены слишком тихо. Слишком мягко. И именно поэтому они ударили Даби под дых сильнее любого физического удара. Подросток резко отвернулся к стене, натягивая одеяло до самого подбородка. Он ненавидел подобные разговоры. Всем сердцем ненавидел то странное, щемящее и ноющее чувство в груди, которое неизменно расцветало после её слов. Словно там, под наслоениями обугленной кожи и пепла, глубоко внутри него всё еще теплилось что-то живое, человеческое. Что-то, что он так отчаянно и безуспешно пытался сжечь дотла много лет назад. Сору плавно поднялась со своего места у кровати. — Пей чай, пока совсем не остыл, — коротко бросила она напоследок и бесшумно скрылась за дверью спальни. Даби еще очень долго лежал неподвижно, сверля взглядом пустоту коридора, куда ушла девушка. А затем медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, протянул дрожащую, перебинтованную руку к тумбочке и взял кружку.