Кафе для заблудших душ

День для Сору начался на удивление бодро. Она уже очень давно не чувствовала себя такой энергичной и лёгкой на подъём. Этот прилив сил смутно напоминал ей те далёкие времена, когда она жила вместе с Тия и всегда вставала пораньше, чтобы успеть приготовить им обеим полноценный ужин перед началом долгого дня. — Доброе утро, Куро. Черная кошка, разумеется, уже караулила у кровати. Она посмотрела на хозяйку со своим фирменным, полным царственного ожидания взглядом, недвусмысленно требуя законную порцию еды. Сору, впрочем, ничего другого и не ждала. Она привычно потянулась, дошла до кухни и насыпала в миску свежий корм, наблюдая за тем, как Куро с искренним кошачьим счастьем принялась есть. Это напомнило ей, что пора бы отвезти эту прожорливую особу на ежегодное обследование в ветеринарную клинику. Да и себе не мешало бы обновить рецепты. И Даби… Даби тоже нужно было обязательно прихватить с собой к какому-нибудь проверенному врачу Хозяйки. Сору на цыпочках подошла к комнате и аккуратно приоткрыла дверь, чтобы убедиться, что младший всё еще крепко спит. Лишь после этого она спустилась вниз, на кухню. Раны Даби за эти две недели почти затянулись. Его сожжённое, хриплое горло тоже мало-помалу приходило в более или менее нормальное состояние, а значит, можно было наконец-то приготовить что-то повкуснее привычных жидких бульонов. Сору решила побаловать его традиционным японским оякодоном — нежным куриным филе, тушёным в сладковатом соусе со свежим луком и яйцом, которое подавалось на подушке из горячего белого риса. Это блюдо было мягким, питательным и совершенно не острым — как раз то, что нужно для чувствительного желудка. Приступив к готовке, Сору весело, едва слышно напевала себе под нос какой-то незамысловатый мотив. Это утро и вправду ощущалось как начало очень счастливого, спокойного дня.

***

Даби встал через полчаса и молча спустился вниз. На мгновение остановившись в дверях кухни, он несколько секунд спокойно наблюдал за тем, как Сору увлеченно готовит, напевая под нос. В этом не было прежнего напряжения — просто ленивое утреннее созерцание. После чего он тихо вышел в зал кафе, сел на диван и включил телевизор, бездумно щёлкая каналы один за другим. Их тихая совместная жизнь продолжалась своим чередом. Раны Даби почти зажили, но ни один из них ни разу не завел разговор о том, когда парень должен покинуть этот дом. Сору не собиралась указывать ему на дверь, а сам Даби ловил себя на мысли, что сознательно избегает любых размышлений о будущем. Так они и оставались в странном, подвешенном состоянии, словно застыв во времени и не зная, что делать дальше. Парень то и дело напоминал себе, что он здесь лишь временный гость. Он угрюмо твердил себе: как только она скажет ему уйти — он соберет свои немногочисленные новые вещи и молча сделает это. Без лишних вопросов и сцен. Но Сору молчала, и это молчание окутывало его странным, пугающим уютом. Внезапно на экране замелькали яркие вспышки, и из динамиков донесся восторженный голос репортера. Даби замер, крепче сжав в руке пульт. На канале появилось до боли знакомое лицо. Увидев своего отца, парень мгновенно почувствовал, как в груди закипает привычный, обжигающий гнев. Старатель. Энджи Тодороки. Гордо вышагивающий перед камерами в своем вечном венце из эгоизма и яростного пламени. Даби уставился в экран, и волна чистой, концентрированной ненависти едва не заставила его выпустить синий огонь прямо из ладоней. Но в этот раз, благодаря присутствию Сору и двум неделям покоя, этот гнев не был таким слепым и разрушительным, как раньше. Острота безумия спала, уступая место тяжелой, ледяной обиде. Он смотрел на этого человека, который разрушил его детство, сломал жизнь, а теперь спокойно давал интервью, словно ничего не произошло. Словно его старший сын, не сгорел на той горе из-за его амбиций. Парень чувствовал себя призраком, наблюдающим за чужим триумфом. Мир за стенами этого кафе продолжал крутиться, Старатель продолжал быть героем, а он, Тойя, сидел здесь, укутанный чужой заботой, скрывая изуродованное лицо. И эта несправедливость жгла изнутри сильнее любого перегрева. Даби продолжал сидеть перед телевизором, погружаясь в свои мрачные мысли о семье, мести и собственной беспомощности, пока из кухни не потянулся аппетитный, сладковатый аромат готового оякодона. Еда была готова. Сору весело подозвала его к столу. Оякодон выглядел хорошо, аппетитно, но этот вид домашней, теплой кухни вновь всколыхнул в Даби плохие мысли о собственной семье. Куро сидела на плече Сору, лениво размахивая хвостом, пока хозяйка ела. Парень молча принялся за еду. Сору, конечно, заметила его подавленное настроение, но ничего не сказала, позволяя ему самому открыться, когда он будет готов. Как раз когда ужин был почти закончен, Даби глухо спросил: — Где твоя семья? Сору аккуратно положила палочки для еды и посмотрела на него. Она ожидала этот вопрос, но это не означало, что она с ходу знала, какой ответ дать. Её прошлые родители из реального мира и родители «настоящей» Сору, в чье тело она попала, —и те и другие, были не особо хорошими людьми. Но раз он спрашивал о её семье, было бы справедливо говорить о своей собственной жизни, а не о прошлой владелице тела. — Мои родители мертвы, — спокойно сказала она, и в её голосе не было ни капли притворного траура. — И это, наверное, лучшее, что они сделали для меня в этой жизни. Сору не считала нужным врать о таких вещах. Да, она была счастлива, что они мертвы, и да, она бы никогда не хотела, чтобы они были живы. — Не потому, что я их ненавижу. Просто мне всё равно. Я перестала их ненавидеть, как только съехала. Мой отец был типичным домашним тираном. И самое ироничное во всем этом то, что у него даже не было ничего, чтобы удерживать мою мать. Она работала, она приносила в дом деньги… просто она была слишком слабой женщиной, чтобы уйти от него, вот и всё. Сору сделала короткую паузу, погружаясь в воспоминания. — Я сбежала из дома в семнадцать. И с того самого дня жила вместе с… подругой. Сору на секунду отвела взгляд в сторону. Это была ложь — она и Тия были далеко не просто подругами. Но это была та часть её прошлой жизни, о которой она не хотела говорить. По крайней мере, пока. — Они погибли, когда мне исполнилось двадцать один. И я, как единственная наследница, получила их деньги. Я тут же продала всё имущество, полностью оборвала связь со всей остальной родней и, забрав средства, улетела в другой город. Я не вижу причин их ненавидеть, но и любить тоже. Моя жизнь продолжается без них. Мне всё равно. Даби молчал. Сору, глядя на его застывшее лицо, прекрасно могла понять, о чём он думает. Он был абсолютно потерян. Он не знал, что делать со своей жизнью дальше и в каком направлении ему идти. Ему ведь было всего тринадцать лет, когда случился тот пожар на горе Сэкито. Всего тринадцать. Он всё еще оставался ребенком, даже если его тело выросло. Все те годы, проведенные в глубокой коме, не дали ему повзрослеть по-настоящему. А последующее время, проведенное в одиночестве на улице, явно не сделало его мягче — это если еще не говорить о том, какой кошмар творился в его родном доме. Сору слишком хорошо знала, как разрушительна ненависть и какой всепоглощающей она может быть, если дать ей волю. Для этого мальчика было бы намного лучше, если бы он смог перешагнуть через это и просто жить дальше. Месть — неплохая штука, пока она не становится единственной и финальной целью твоей жизни, выжигающей тебя дотла. Сору тихо встала со своего места и начала убирать со стола, оставляя Даби наедине с его тяжелыми размышлениями. Она понимала, что изменила что-то что может сильно повлиять на дальнейший сюжет. Это не было тем, к чему она так уж сильно стремилась, но этого требовала её собственная совесть. И, опять же, именно так поступают хорошие люди — помогают тем, кто находится в беде. Положив грязную посуду в раковину, Сору на минуту закрыла глаза, мысленно вспоминая яркую, теплую улыбку, которую не видела уже целую жизнь. Так поступила бы она. Тия бы точно одобрила её поступок.