Научи меня дышать заново

Время превратилось в палача. Пока остальной Хогвартс радостно сбрасывал ледяное оцепенение, подставляя лица робкому апрельскому солнцу, Драко физически чувствовал, как внутри черепа тикает таймер. Девяносто дней. Восемьдесят. Шестьдесят. Каждый распустившийся подснежник, каждый беззаботный смех в коридорах били по оголенным нервам. Этот украденный, чужой, но ставший до одури родным мир с каждым новым днем всё сильнее выжигал его изнутри своей удушающей идеальностью. Библиотека по-прежнему оставалась их главным штабом, но теперь в их поисках появилась сухая, хирургическая конкретика. Им нужно было не просто понять, как вернуть Драко назад в день летнего солнцестояния, им нужно было понять механику самой ошибки. В один из таких вечеров, когда за окном барабанил весенний ливень, Драко, Гермиона и Гарри склонились над заваленным пергаментами столом. Гермиона, с маниакальным блеском в глазах, чертила сложные пространственные графики. Гарри потер лицо руками, оставляя на щеке чернильное пятно. Он выглядел измотанным. Осознание того, что он своими руками должен будет отправить Драко обратно в 1997 год, висело на нем свинцовой плитой. — Мы не сможем смоделировать обратный резонанс, пока досконально не поймем, что именно пошло по пизде в том туалете, — процедила Гермиона, яростно зачеркивая очередную формулу. — Малфой, давай еще раз. До мельчайших деталей. Как именно твой Поттер это сделал? Драко закрыл глаза, заставляя себя вернуться в тот промозглый, провонявший сыростью и животным страхом день. — Я уже говорил. Он загнал его в угол. Я был готов кинуть в него Круциатус. Он запаниковал. Когда я разнес трубу, пол залило водой, и он поскользнулся. Он взмахнул палочкой и выкрикнул заклинание, но... — Сектумсемпра, — тихо перебил Гарри, глядя на темную поверхность стола. — Заклинание от врагов. Я помню его. У меня в этой реальности тоже был учебник Принца-полукровки на шестом курсе. Я знал об этом проклятии, но никогда его не использовал. Даже против Нотта. — Если бы твой двойник произнес его правильно, — Драко подался вперед, опираясь локтями о стол и впиваясь серыми глазами в лицо Альфы, — я бы остался валяться на том блядском кафеле, захлебываясь собственной кровью с распоротой грудной клеткой. Но на мне не было ни царапины. Меня просто вышвырнуло из реальности. Гермиона судорожно закивала, придвигая к себе копию записей из Отдела Тайн. — Малфой прав. Сектумсемпра — это режущее проклятие. Оно режет плоть. Но оно не режет ткань пространства. Если только... Гарри, вспоминай учебник. Что еще было написано на той странице? Гарри нахмурился, глубоко дыша, воскрешая в памяти испещренные мелким, убористым почерком страницы старой книги. — Там было много сносок. Снейп... то есть Принц... он много экспериментировал с режущими чарами. Рядом с Сектумсемпрой была еще одна формула. Перечеркнутая несколько раз. Что-то вроде... Сектум-Спатиум. Или Сектум-Семита. Рассечение пути. Рассечение барьера. Он писал на полях, что это нестабильная штука, которая может схлопнуть заклинателя в сингулярность. — Бинго, — прошептала Гермиона, и ее глаза загорелись безумным, академическим азартом. Она начала лихорадочно строчить на пергаменте. — Сектумсемпра и Сектум-Семита. Окончания фонетически близки. Малфой, как именно дернулась его рука, когда он поехал по мокрому полу? — Это не был четкий рубящий удар сверху вниз, — медленно проговорил Драко, по крупицам восстанавливая в памяти тот смазанный, хаотичный момент. — Его повело в сторону. Рука дернулась, описав в воздухе ломаный зигзаг. И голос... он сорвался на гласных. Он выкрикнул что-то смазанное. Драко откинулся на спинку стула, чувствуя, как по позвоночнику пробегает ледяной холодок. — Пиздец. Тот гриффиндорский кретин, — выдохнул он, не веря своим ушам. — Он совместил ментальный посыл на уничтожение врага с перековерканным вербальным компонентом пространственного рассечения и закрепил это неправильным жестом. Это один шанс на миллиард. Аномалия. Ошибка системы. Заклинание не нашло физической плоти, чтобы ее разрезать, и вместо этого разрезало саму реальность, вышвырнув меня в тот слой вероятности, где я был ему нужен больше всего. Тишина, повисшая над столом, была тяжелой. Осознание того, что вся их трагедия, вся эта изломанная судьба была результатом мокрого пола и косноязычия Поттера из другой вселенной, казалась злой, сюрреалистичной шуткой. Гарри посмотрел на свои руки, сжимая их в кулаки до хруста. — Я всё исправлю, — глухо сказал он. — Я найду способ открыть эту дверь обратно, Драко. Чего бы мне это ни стоило. Драко лишь молча накрыл его сжатый кулак своей бледной ладонью, переплетая их пальцы. Ему не нужны были клятвы. Он и так знал, что Поттер вывернет мир наизнанку. Напряжение от поисков и подготовки сжигало их нервную систему дотла. Чтобы не сойти с ума окончательно, Гарри начал вытаскивать Драко на улицу. В один из таких апрельских дней, когда солнце неожиданно припекало, прогревая старые трибуны квиддичного поля, Гарри сунул Драко в руки его верный "Нимбус". — Хватит киснуть над рунами, Омега, — Гарри ухмыльнулся, и в его глазах блеснул тот самый мальчишеский, азартный огонь, который Драко так любил. — Давай посмотрим, не растерял ли ты свои навыки, пока протирал штаны в библиотеке. Ловец против Ловца. Победитель выбирает позу на сегодняшний вечер. Драко фыркнул, картинно закатывая глаза, но внутри у него всё сжалось от радостного, щемящего предвкушения. — Готовься скулить, Поттер. Я размажу тебя по этому полю. Они взмыли в воздух. Ветер ударил в лицо, выбивая из головы все тяжелые, гнилые мысли о Мэноре, о Волдеморте, о тикающем таймере. Здесь, на высоте ста футов, не было ни темной магии, ни предначертанного ужаса. Было только бесконечное синее небо, свист ветра в ушах и золотая точка, мечущаяся где-то внизу. Драко прижался к древку метлы, чувствуя, как адреналин заливает кровь жидким огнем. Он летел так, словно от этого зависела его жизнь. Он закладывал крутые виражи, уходя в контролируемое пике, чувствуя за спиной тяжелое, мощное присутствие Гарри. Они играли грязно. Они толкались плечами на огромной скорости, подрезали друг друга, смеялись и орали проклятия, когда кто-то из них вырывался вперед. В какой-то момент золотой блеск мелькнул у самого основания южной башни. Драко сорвался в отвесное пике. Ветер рвал его одежду, слезы выступили на глазах. Гарри шел нос к носу, его "Молния" вибрировала от перегрузки. Земля стремительно приближалась. Сто футов. Пятьдесят. Тридцать. Драко вытянул руку, сжимая пальцы до хруста, и в самый последний момент, буквально в пяти футах от земли, резко выровнял древко, проносясь над самой травой. В его кулаке трепыхались золотые крылышки. Он резко затормозил, разворачиваясь в воздухе. Гарри пронесся мимо, взметая вихрь травы и грязи, и с размаху спрыгнул с метлы. Поттер не выглядел расстроенным. Наоборот. Он подбежал к Драко, который только успел спешиться, сгреб его в охапку и повалил на молодую траву. Золотой снитч выпал из пальцев, но на него всем было наплевать. Гарри навис над ним, тяжело дыша. Его лицо было раскрасневшимся, волосы прилипли ко лбу, а глаза сияли абсолютно чистым, незамутненным счастьем. — Ты сделал меня, — выдохнул Гарри, ни капли не скрывая своего восхищения. — Ты просто сделал меня на моем же поле. — Я всегда был лучше тебя, Поттер, — самодовольно протянул Драко, задыхаясь от смеха и тяжести Альфы на своей груди. — Просто признай, что ты бездарность. Гарри наклонился и заткнул его долгим, жадным поцелуем, кусая его губы, сминая их, вжимая Драко в сырую землю. Драко обвил руками его шею, отвечая с не меньшей страстью. В этот момент, лежа на траве квиддичного поля под весенним солнцем, Драко чувствовал себя настолько живым, настолько правильным, что ему захотелось разрыдаться. Он хотел, чтобы время остановилось прямо здесь, прямо сейчас, навсегда замуровав их в этом идеальном, кристально чистом мгновении янтаря. В конце апреля они сбежали в Хогсмид. Это не было официальным выходом в деревню. Гарри просто достал Мантию-невидимку, накинул ее на них обоих, и они, прижимаясь друг к другу, стараясь дышать в унисон, чтобы не выдать себя, пробрались по тайному ходу за зеркалом на четвертом этаже. Деревня встретила их запахом хвои, сливочного пива и жареных каштанов. Они не пошли в шумные «Три метлы». Вместо этого Гарри утащил его в "Кабанью голову" — грязный, пропахший кислым элем и козьей шерстью паб Аберфорта Дамблдора, где в темных углах всегда сидели личности сомнительной криминальной наружности. Зато здесь никто не обращал внимания на Национального Героя и его слизеринскую Омегу. Они заняли самую дальний стол и взяли две кружки Огденского огневиски. Гарри сидел близко, его бедро плотно прижималось к бедру Драко, а пальцы лениво, успокаивающе вычерчивали круги на тыльной стороне ладони слизеринца. Алкоголь обжигал горло, развязывая языки и стирая внутренние барьеры. — Знаешь, что самое смешное? — Гарри сделал большой глоток. Его взгляд затуманился, устремившись куда-то в глубину темного, пропахшего кислым элем и козьей шерстью зала. — Если бы кто-то на четвертом курсе сказал мне, что я буду сидеть в грязном пабе с Драко Малфоем и держать его за руку, я бы сдал этого кретина в Мунго без лишних разговоров. Драко криво усмехнулся, медленно крутя в длинных пальцах стакан с Огденским. — Я бы не просто сдал в Мунго. Я бы бросил в него Аваду, — тихо отозвался он. — В моем мире мы ненавидим друг друга до тошноты. До дрожи в коленях. И это абсолютно чистая, ничем не разбавленная ненависть. — У нас тоже. Была, — согласился Гарри, и его голос стал ниже, пропитываясь темными, сложными обертонами. Он не отрывал взгляда от лица Драко, словно ища в нем отголоски того, другого человека. — А потом, на пятом курсе, у нас случился гормональный сдвиг. Презентация. И вся эта наша школьная вражда... она никуда не делась. Она просто мутировала, трансформировалась во что-то дикое, животное и извращенное. Я смотрел на него за столом в Большом зале и одновременно хотел свернуть ему шею и вжать в каменную стену так, чтобы он задохнулся. Мой внутренний Альфа просто сходил с ума от его запаха, рвался наружу, чтобы разорвать одежду и пометить, а мозг орал, что передо мной — избалованный слизеринский ублюдок. Это был мой личный, непрекращающийся ад. Драко сделал еще один глоток, чувствуя, как огневиски обжигает горло и согревает заледеневшие внутренности. Слушать о том, как Поттер сходил с ума по другому Малфою, было странно. Это вызывало иррациональный, царапающий изнутри укол ревности к самому себе, к той версии себя, которая разделила с Героем это безумие. — И как он реагировал? Твой Драко? — спросил слизеринец, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — В моем мире все это, видимо, прошло мимо нас. Никаких запахов. Никаких инстинктов. Только чистый страх и приказы Лорда. — Он сопротивлялся до последнего, — на губах Гарри мелькнула горькая, но полная абсолютного восхищения улыбка. — Он ненавидел свою омежью суть так же сильно, как ненавидел меня. Он заливал себя нейтрализаторами запаха, огрызался, смотрел на меня с таким брезгливым презрением, будто я кусок дерьма на его ботинке. Но его зрачки... каждый раз, когда я проходил слишком близко, они расширялись на всё глазное яблоко, выдавая его с головой. Мы ходили по лезвию бритвы. Шаг вправо — и мы бы поубивали друг друга проклятиями. Шаг влево — и мы бы потрахались прямо в коридоре на глазах у всей школы. Драко завороженно слушал эту историю болезни. Историю чужого, животного магнетизма, который в итоге привел к такой нерушимой, железобетонной привязанности. — И что стало точкой невозврата? Как вы... перешагнули через это? — тихо спросил Драко, чувствуя, как пальцы Гарри крепче сжимают его ладонь. Лицо Гарри внезапно помрачнело. Вся мягкость исчезла, зелень глаз поглотила холодная, хищная тьма, и аура Альфы над их столом стала густой и удушливой, как патока. Он вспомнил шестой курс. — В этом мире ты сделал выбор. Еще на пятом курсе, спася Сириуса — жестко сказал Гарри, сжимая пальцы Драко до боли. — Но были те, кто выбор не сделал. Нотт. Этот крысиный ублюдок. Имя Теодора прозвучало как ругательство. Драко внутренне напрягся. В его реальности Нотт был тихим заучкой, который боялся собственной тени. — Волдеморт поручил это ему, — Гарри процедил слова сквозь зубы, глядя на темную столешницу. — Нотт чинил Исчезательный шкаф. Он пустил в школу Пожирателей. Фенрира Сивого. Беллатрису. Они устроили бойню. Астория Гринграсс лишилась руки. Колин Криви чуть не погиб. А этот кусок дерьма просто стоял и смотрел, как они громят замок. Гарри поднял на Драко взгляд, в котором плескалась чистая, неприкрытая, первобытная ярость. — Если бы я использовал тогда про Сектумсемпру, Драко... клянусь магией, я бы не ошибся в слогах. Я бы выпотрошил его прямо в коридоре. Я бы смотрел, как он захлебывается собственной кровью, и мне не было бы ни капли жаль. Он предал нас всех. Драко стало нечем дышать. Он сидел в полумраке грязного паба, смотрел на перекошенное от ненависти лицо Героя и чувствовал себя так, словно к его виску приставили заряженный пистолет. Поттер ненавидел Нотта за то, что тот впустил Пожирателей. Поттер хотел убить его за это. «А в моем мире этот крысиный выблядок — это я», — билась в голове Драко паническая, ядовитая мысль. «В моем мире это мне нужно впустить Фенрира. Это я должен привести Беллатрису. Если бы Поттер знал, если бы он видел... он бы убил меня». Он попытался выдернуть руку, чувствуя себя грязным, чувствуя себя мошенником, но Гарри не отпустил. Наоборот, Альфа притянул его руку к своим губам и крепко поцеловал костяшки, словно извиняясь за свою вспышку ярости. — Но потом появился ты, — голос Гарри мгновенно смягчился, превратившись в бархат. — После похорон Дамблдора, когда половина школы была в панике, а слизеринцы прятались по углам, ожидая расправы, ты встал посреди Большого зала. Ты был таким бледным, но таким уверенным. Ты подошел к столу Слизерина, посмотрел на Крэбба и Гойла, на всю эту шваль, которая поддерживала Нотта, и сказал им: «Любой, кто встанет под знамена ублюдка без носа, будет иметь дело со мной. И поверьте, Авада покажется вам милосердием». Гарри улыбнулся, и в этой улыбке было столько гордости, что Драко захотелось провалиться сквозь землю. — Ты плевался ядом так, что у них кровь стыла в жилах. В тот момент, Драко, я понял, что мне не нужно тебя спасать. Ты сам был спасением. Драко слушал рассказ о своем альтер-эго и чувствовал, как по щекам текут безмолвные слезы. Тот Драко был сильным. Тот Драко сделал выбор. А он, сидящий здесь, был трусом, который просто пытался выжить, пока его задницу прикрывал Поттер. — Гарри... — голос Драко дрогнул. — Дамблдор. Его убил Нотт? В моем мире я должен это сделать. Гарри замер. Он посмотрел на Драко долгим, тяжелым взглядом, и в этом взгляде было столько выстраданной, взрослой боли, что Драко стало страшно. — Нет. Это сделал Снейп. Специально сделал. Он никого не предавал, — тихо, но с абсолютной, железобетонной уверенностью сказал Гарри. Драко ошарашенно моргнул. — Что? Но... он же Пожиратель. Раз он убил директора! — Северус Снейп был двойным агентом с самого начала, — Гарри наклонился ближе, его шепот был почти неразличим за гулом паба. — Дамблдор умирал от проклятия на кольце Мраксов. Ему оставалось жить несколько месяцев, и эта жизнь была бы агонией. Он приказал Снейпу убить себя. Чтобы спасти душу того, кто должен был это сделать изначально. И чтобы утвердить статус Снейпа в глазах Волдеморта. Северус пожертвовал всем: своей репутацией, своей жизнью, своей душой. Он был самым смелым человеком, которого я когда-либо знал. Весь мир Драко, вся его система координат рухнула в третий раз за этот год. Снейп. Его крестный. Его декан. Угрюмый, жестокий зельевар, который всегда унижал гриффиндорцев, оказался человеком Света. Он шпионил за Темным Лордом. Он защищал их всех. — Волдеморт убил его в конце войны, — голос Гарри сорвался. — Натравил на него Нагайну. Из-за Бузинной палочки. Снейп истек кровью на полу Визжащей хижины, передав мне свои воспоминания. Гарри внезапно схватил Драко за обе руки, сжимая их с отчаянной силой. — Драко, послушай меня. Когда ты вернешься... ты не должен допустить этого. Пожалуйста. Поклянись мне. Попытайся спасти его. Он будет отталкивать тебя, он будет играть свою роль до конца, но ты знаешь правду. Не дай змее убить его. Обещай мне! Драко смотрел в умоляющие, полные боли глаза Национального Героя. Тяжесть этой новой миссии легла на его плечи гранитной плитой. Вернуться в ад. Спасти родителей. А теперь еще и спасти человека, который играет в шахматы с самим дьяволом. — Я обещаю, — твердо, без единого колебания ответил Драко. В этот момент трусливый мальчишка внутри него окончательно умер. — Я спасу его, Гарри. Чего бы мне это ни стоило. Начало мая принесло в Хогвартс Бельтайн, древний праздник возрождения огня и плодородия, и традиционные весенние каникулы. Замок опустел, студенты разъехались по домам. Гарри и Драко не остались в замке. Они воспользовались камином в кабинете Макгонагалл и шагнули в изумрудное пламя, переносясь в Лондон, на площадь Гриммо, 12. Дом Блэков встретил их суетой, запахом табака и оглушительно громким роком, доносящимся из граммофона. Сириус Блэк, одетый в потертые джинсы и растянутую футболку с логотипом какой-то маггловской группы, лично встретил их у камина. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени, но его улыбка была широкой и искренней. — Наконец-то! Я думал, этот чертов дедлайн в Департаменте сведет меня в могилу раньше, чем это успела сделать моя дорогая кузина! — Сириус сгреб Гарри в медвежьи объятия, а затем, ничуть не смущаясь, притянул к себе и опешившего Драко, похлопав его по спине так, что у того клацнули зубы. — Выглядишь лучше, племянник. Поттер тебя наконец-то нормально кормит? Сириус был рад им до одури. Жизнь в этом огромном, некогда мрачном особняке, даже после косметического ремонта и изгнания большинства темных артефактов, всё еще давила на психику. Блэк пытался социализироваться. Кингсли Шеклболт, ставший Министром Магии, буквально силой затащил его в реорганизованный Аврорат. Но Сириус, проведший двенадцать лет в Азкабане и еще несколько лет в бегах, был солдатом, а не клерком. За ужином, щедро наливая всем огневиски, Сириус не переставал сыпать жалобами, активно жестикулируя. — Вы не представляете, какой это пиздец, — возмущался он, накалывая кусок мяса на вилку. — Они заставляют меня заполнять форму 14-Б каждый раз, когда я конфискую у магглов заколдованный чайник! Я говорю им: «Ребята, я сражался с Пожирателями Смерти, я дрался с дементорами голыми руками, неужели вы думаете, что я не могу просто уничтожить эту прыгающую посуду без трех копий рапорта?!» А этот щегол из Отдела контроля... он посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Правила едины для всех, лорд Блэк». Я чуть не проклял его, клянусь яйцами Мерлина! Гарри смеялся в голос, запрокинув голову, а Драко, попивая виски, ловил себя на том, что искренне, тепло улыбается. Этот лохматый, громкий, абсолютно неаристократичный мужик был его кровным родственником. И он был живым. Поздно вечером, когда Гарри, вымотанный виски и сытным ужином, отрубился на диване в библиотеке, Драко вышел в малую гостиную. За окном шел мелкий лондонский дождь. Сириус сидел в глубоком кресле у камина, вертя в руках хрустальный стакан с янтарной жидкостью. На его лице не было и следа вечерней веселости. Это было лицо человека, который слишком много видел. Драко молча подошел и сел в кресло напротив. Они долго сидели в тишине, слушая треск поленьев и мерное дыхание спящего за стеной Гарри. — Он любит тебя больше жизни, — внезапно сказал Сириус, не глядя на Драко. Его голос был тихим, прокуренным. — Он чуть не свихнулся, когда вы пропали во время битвы за Хогвартс. Он голыми руками разгребал завалы. Драко судорожно сглотнул. Каждое слово было как гвоздь, вбиваемый в крышку его гроба. — Я знаю, — прошептал слизеринец. Сириус перевел на него взгляд. Его серые, блэковские глаза, такие похожие на глаза самого Драко, смотрели пронзительно, считывая всё, что пряталось за ледяной маской. — С тобой что-то не так, Драко, — Сириус вздохнул, ставя стакан на столик. — И дело не в проклятии. Не в потере памяти. Я сидел в Азкабане, парень. Я знаю, как выглядит человек, который живет в ожидании казни. У тебя в глазах... обреченность. Ты смотришь на него так, словно прощаешься каждый гребаный день. Драко вцепился пальцами в подлокотники кресла. Его сердце забилось как сумасшедшее. Он не мог сказать правду. Он не мог разрушить эту иллюзию для Сириуса. — Просто... всё слишком сложно, Сириус, — голос Драко надломился. Он опустил голову, пряча лицо в тенях. — Я боюсь, что не смогу дать ему то, чего он заслуживает. Я боюсь, что тьма, которая была во мне, никуда не делась. Я не герой, понимаешь? Я просто пытался выжить. И я наделал много... чудовищных ошибок. Сириус долго молчал. А затем он подался вперед, положив свои тяжелые, изрезанные шрамами руки на колени Драко. — Послушай меня, племянник. Послушай очень внимательно, — голос Сириуса был жестким, но в нем звучала такая глубокая, выстраданная мудрость, что Драко невольно поднял глаза. — Мы не выбираем время, в котором живем. Мы не выбираем семью, в которой рождаемся. Моя мать была фанатичной сукой, которая выжгла мое имя с гобелена. Твой отец был трусом, продавшимся чудовищу. Мы оба выросли в домах, где ненависть подавали на завтрак, обед и ужин. Сириус сжал колено Драко, заставляя его не отводить взгляд. — Мы не выбираем это дерьмо. Но мы выбираем, как его прожить. Мы выбираем, оставаться ли в этой тьме, или послать ее и тянуться к свету. Ты сделал свой выбор. Ты здесь. Ты с ним. Ты не сломался. Что бы тебя ни ждало впереди, какие бы призраки прошлого тебя ни грызли, помни одно: ты сильный. Сильнее, чем думаешь. Не позволяй страху сожрать то время, которое у тебя есть сейчас. Драко смотрел на Сириуса сквозь пелену слез, которые он больше не мог и не хотел сдерживать. Эти слова были тем самым благословением, той самой индульгенцией, в которой он нуждался больше всего на свете. — Спасибо, — всхлипнул Драко, судорожно вдыхая воздух. — Спасибо тебе. За всё. Сириус просто похлопал его по колену, поднялся и, налив еще два стакана виски, молча сунул один из них в дрожащие руки слизеринца. Поздно ночью, когда дом Блэков погрузился в глухую, тяжелую тишину, Драко сидел за массивным письменным столом в отведенной им спальне. Гарри спал на огромной кровати с балдахином, раскинув руки, умиротворенный и расслабленный. Запах его феромонов — тяжелый мускус и теплый лес — пропитал всю комнату, создавая абсолютную иллюзию безопасности. Драко макнул перо в чернильницу. Его рука не дрожала. Разговор с Сириусом придал ему ту самую холодную, фаталистичную решимость, которая была необходима для того, чтобы сделать этот последний, самый страшный шаг. Он должен был оставить что-то после себя. Что-то, что объяснит всё тому Гарри Поттеру, который останется здесь, когда вернется настоящий Драко Малфой. Перо коснулось плотного пергамента. «Моему Гарри. Когда ты будешь читать это письмо, меня здесь уже не будет. Вернее, здесь будет тот, кого ты любил с самого начала. Тот, кто заслуживает твоего изумрудного свитера, твоих поцелуев и твоей безусловной, невыносимо прекрасной защиты. Я — трус. Я Пожиратель Смерти из 1997, который должен убить Дамблдора, но вместо этого случайно украл у тебя твое счастье. Прости меня. Прости за то, что я был с тобой все эти месяцы. Прости за каждую ночь, за каждый поцелуй, за каждое признание, которое я украл. Но, Гарри... если бы ты только знал, как сильно я не хочу уходить. Ты вытащил меня из такого ада, о существовании которого даже не подозреваешь. Ты показал мне мир, в котором я не должен пресмыкаться, чтобы выжить. Ты заставил меня поверить, что я не просто грязное пятно на гобелене. Ты научил меня смеяться. Ты научил меня любить. Скоро я вернусь в свой мир. В мир, где идет война, где моя мать живет в страхе, а по моему дому ползает чудовище. Мне страшно. Мне так пиздецки страшно, Гарри, что у меня немеют руки. Но я выживу. Я клянусь тебе магией, я выживу. Я сделаю всё, чему ты меня научил. Я спасу Снейпа. Я найду способ уничтожить эту тварь. Я не сдамся, потому что теперь я знаю, ради чего стоит бороться. Я знаю, что где-то там, в другом варианте реальности, есть жизнь, в которой мы с тобой счастливы. Не злись на меня. Пожалуйста, не злись. И люби его. Люби своего Драко так же сильно, как любил меня этой весной. Он — это я, только лучше. Сильнее. Смелее. Я забираю с собой твой запах, твою метку на своей коже и твою веру в меня. Это мое самое великое сокровище. Твой навсегда, даже сквозь разорванное пространство. Драко Малфой». Он поставил точку. Чернила блестели в неровном свете свечи. Драко аккуратно свернул пергамент, запечатал его воском без герба и положил в самый дальний, потайной ящик стола. Он оставит его там в день солнцестояния. Он глубоко вдохнул, задул свечу и, подойдя к кровати, забрался под одеяло. Гарри тут же, инстинктивно, притянул его к себе, зарываясь носом в светлые волосы, бормоча что-то неразборчивое, теплое сквозь сон. Драко прижался к его груди, слушая мерный стук сердца Альфы. У него оставалось чуть больше месяца. Тридцать с небольшим дней, чтобы впитать в себя эту любовь до последней капли, чтобы этого запаса хватило на всю ту долгую, кровавую войну, которая ждала его дома. И он собирался прожить эти дни так, словно завтра не наступит никогда.