Научи меня дышать заново

Этот день надвигался на них с неотвратимостью товарного поезда, у которого отказали тормоза. Июнь накрыл шотландские нагорья густым, удушающим зноем, от которого воздух в коридорах Хогвартса казался тяжелым и вязким, как сироп. Летнее солнцестояние. Самый долгий день в году, астрономический пик света, который для троих человек в этом замке ощущался как глухая, беспросветная ночь. Они были готовы. Насколько вообще можно быть готовым к тому, чтобы своими руками вырезать кусок собственной души в угоду равновесию вселенной. Проблему с местом для проведения ритуала Хогвартс решил за них сам, тихо и без лишнего пафоса, еще неделю назад. Это случилось в один из тех изматывающих вечеров, когда они втроем возвращались в башню восьмого курса после скудного ужина в Большом зале. Гермиона, бледная от недосыпа, шла впереди, на ходу растирая пульсирующие виски и бормоча себе под нос расчеты. — Замок слишком перенасыщен фоновой магией студентов, — устало рассуждала она, сворачивая в коридор восьмого этажа. — Любая, даже самая микроскопическая погрешность в контуре из-за внешнего шума, и вектор призыва сместится. Нам нужна комната-изолятор. Абсолютный магический вакуум. Хирургическая палата для реальности. Но где ее взять, если защитные барьеры замка пронизывают каждый камень? Они как раз поравнялись с гобеленом Варнавы Взмиренника. Гарри, шедший плечом к плечу с Драко, внезапно остановился. Он не стал метаться взад-вперед по коридору, не закрывал глаза в театральном сосредоточении. Он просто стоял, глядя на глухую каменную кладку, и чувствовал такую глубокую, свинцовую усталость, что у него ныли кости. В его голове билась только одна отчаянная, молящая мысль: «Нам нужно место, чтобы всё закончить. Нам нужно место, которое выдержит этот разлом и не убьет его». Древний замок, впитавший в себя боль и надежды тысяч поколений, отозвался низким, утробным гулом. С тихим, почти скорбным скрежетом прямо из камня начали проступать контуры двери. Она не была похожа на обычную, приветливую деревянную створку Выручай-комнаты. Это была массивная, усыпанная ржавыми клепками плита из черного железа, испещренная по краям стершимися от времени защитными, сдерживающими рунами. Когда Гарри толкнул ее, перед ними открылся не склад забытых вещей, а огромный, идеально круглый зал, выложенный отполированным до зеркального блеска черным обсидианом. Воздух внутри был стерильным, ледяным и пах озоном — запах изолятора для магических аномалий. В центре черного пола были заранее выбиты глубокие желоба для рунического круга. Искать место больше не было нужды. Замок всё подготовил. И вот теперь, в ночь на двадцать первое июня, время окончательно истекло. В спальне восьмого курса царила душная, осязаемая тишина. Драко лежал на спине, уставившись невидящим взглядом в темный изумрудный балдахин. Гарри лежал рядом, намертво прижавшись к его боку. Его горячая, тяжелая рука собственнически покоилась на груди слизеринца, пальцы мерно, успокаивающе поглаживали кожу сквозь тонкую ткань пижамы, но в этом жесте сквозило отчаяние человека, который пытается удержать воду в ладонях. — Завтра он вернется, — ровно произнес Драко, разрывая хрупкое перемирие с тишиной. В его голосе не было слез, только сухая, вымороженная констатация неизбежного. Пальцы Гарри замерли. Его грудь тяжело, судорожно поднялась и опустилась. — Вернется, — так же глухо ответил Гарри. В его голосе не было радости, лишь свинцовая тяжесть факта. Драко приподнялся на локте, вглядываясь в лицо Альфы, освещенное лишь тусклым серебром лунного света, падающего из окна. Черты Гарри заострились за этот месяц, скулы обтянуло кожей, а под глазами залегли болезненные тени. Ритуал убивал их обоих еще до своего начала. — Тебе ведь странно, да? — негромко спросил Драко, чувствуя, как внутри разворачивается холодный, колючий узел застарелой неуверенности. Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой и болезненной. — Я пахну этой проклятой зимней вишней, мое тело идеально отзывается на твою магию... но я просто фальшивка. Идеальная копия. Ты смотришь на меня, касаешься меня, но видишь в отражении его. Гарри нахмурился. Зелень его глаз в полумраке казалась почти черной. Он мягко, но непреклонно перехватил руку Драко. — Ты дурак, Малфой, если правда так думаешь. — А кем я должен себя считать, Поттер? — Драко горько, зло процедил эти слова, пряча за едкой интонацией пульсирующую боль. Он не пытался вырваться, но его спина напряглась, как натянутая струна. — Давай будем честны хотя бы в последнюю ночь. Вся эта любовь, эта забота, которой ты меня душишь — она по праву принадлежит ему. Это он спасал твоего крестного, он сражался за вас, он научился быть смелым. Он твоя истинная пара. А я — просто трус из другой вселенной, который удачно вписался в чужие габариты и греется в лучах чужой славы. Гарри резко сел на постели. Он обхватил лицо Драко обеими горячими ладонями, жестко фиксируя его, не позволяя отвести взгляд. Взгляд Альфы был не сердитым, а бесконечно, пронзительно глубоким и тяжелым. — Послушай меня. Внимательно послушай, — голос Гарри вибрировал от сдерживаемой, концентрированной эмоции. — Мне казалось это странным только в первые несколько дней. Знаешь почему? Потому что я видел твои острые углы. Твой животный страх. Твою тьму, которую из моего Драко уже вытравила война и время. Но ты — это он. А он — это ты. Гарри придвинулся ближе, их дыхание смешалось. — Это просто биология, Поттер, — сцепив зубы, отрезал Драко. Он упрямо попытался отстраниться, чтобы не выдать свою слабость, но Гарри удержал его, властно поглаживая большими пальцами острые скулы слизеринца. — К черту биологию, Драко, — жестко парировал Гарри с такой абсолютной, несгибаемой уверенностью, что слова впечатались прямо в подкорку. — Ты думаешь, дело в запахе? В том, что ты Омега? Послушай меня: в каждой вселенной, в каждой изломанной реальности, Гарри — это Гарри, а Драко — это Драко. Если бы в каком-то другом, извращенном мире всё перевернулось, и я родился бы Омегой, а ты — доминантным Альфой... клянусь своей душой, я бы точно так же смотрел на тебя. Я бы упал перед тобой на колени. Если бы в мире вообще не было вторичных полов, если бы мы были просто обычными людьми... я бы всё равно увидел тебя через весь Большой зал и понял, что пропал. Гарри прижался своим лбом ко лбу Драко. Его голос сорвался на хриплый шепот. — Как бы ни расходились наши пути, какие бы ошибки мы ни совершали, мы всегда будем предназначены друг для друга. Ты понимаешь это? Я люблю тебя не за запах. Я люблю тебя за то, кто ты есть. Драко замер. Колючий, ледяной панцирь, который он так старательно выстраивал вокруг своего уязвленного эго, дал трещину. Он не плакал, но его дыхание перехватило жестким, болезненным спазмом. Слова Гарри рушили саму основу его страхов, выбивая почву из-под ног. Если это была правда... если Поттер любил саму суть Драко, независимую от мира, статуса и чужих героических поступков... — Значит... — Драко сглотнул вязкую слюну, его пальцы с силой, до побелевших костяшек вцепились в футболку Гарри. — Значит, мой Гарри... там, в моем мире... он тоже... — Да, — Гарри крепко прижал его к своей груди, зарываясь лицом в светлые волосы, укрывая его от всего мира. — Да, родной. Тот злой, изломанный мальчишка, который ненавидит тебя в коридорах Хогвартса в 1997 году, способен на точно такую же любовь. Она в нем есть. И когда ты вернешься, когда вы пройдете через этот ад... вы найдете ее. Ты найдешь свой дом. Я обещаю тебе. Драко закрыл глаза и с силой вцепился в плечи Поттера, утыкаясь лицом в изгиб его горячей шеи. Он не проронил ни слезинки. Он просто тяжело, прерывисто выдохнул, чувствуя, как вместе с этим воздухом из его груди уходит весь яд неуверенности. Сквозь едкую горечь расставания в нем прорастала стальная, холодная решимость. Он возвращался не в пустоту. Он возвращался за своим Гарри. Утро наступило серой, безликой дымкой. В их сборах не было театрального пафоса, не было криков или истерик. Была лишь оглушительная, тяжелая рутина людей, выполняющих неизбежный долг. Гарри вел себя не как сломленный подросток, а как мужчина, который принял самое тяжелое решение в своей жизни. Он был сдержан, сосредоточен и собран. Когда у Драко от нервной дрожи не получалось застегнуть пуговицы на рубашке, Гарри молча подошел, мягко отвел его руки и сам, методично, пуговица за пуговицей, застегнул их. Его пальцы слегка подрагивали, а челюсти были сжаты так плотно, что на скулах ходили желваки, но он ни разу не позволил себе сорваться, чтобы не утяжелять и без того невыносимый груз Драко. Они спустились на восьмой этаж в полном молчании. Гермиона уже ждала их внутри обсидианового зала. Она выглядела изможденной, ее глаза лихорадочно блестели от магических стимуляторов и напряжения. На черном, отполированном полу уже была выведена сложнейшая, многоугольная вязь рун. В центре зиял пустой круг для Драко. Гермиона подняла голову, когда они вошли. Замок с глухим, обреченным лязгом запер за ними железную дверь. — До пика солнцестояния двадцать минут, — сухо, по-деловому сказала Грейнджер. Она не плакала. Она была хирургом, готовящимся к сложнейшей операции. — Пепел и лунный камень уже в контуре. Осталась только кровь. Гарри, Драко, подойдите. Они шагнули к границе круга. — Гермиона... — начал было Драко, чувствуя, как слова застревают в пересохшем горле. Девушка подняла руку, останавливая его. Она подошла вплотную к слизеринцу, глядя на него снизу вверх. В ее карих глазах плескалась глубокая, искренняя печаль. — Знаешь, Малфой, — тихо сказала она, и уголки ее сухих губ дрогнули в горькой улыбке. — Когда мы только начали всё это, я думала исключительно о том, как вернуть Гарри его мужа. Но за эти месяцы... ты стал для меня не просто заменой. Ты стал мне другом. Таким же упрямым, язвительным и невыносимым другом, как они оба. Драко криво, надломленно усмехнулся. — Не порть мне репутацию, Грейнджер. Чистокровные не дружат с... — С грязнокровками, я знаю, — она фыркнула, смахивая невидимую пылинку с его плеча. — Если в том, твоем мире, когда всё закончится, я вдруг отупею настолько, что решу встречаться с Роном... Найди меня и врежь со всей силы тяжелым словарем. Понял меня? Драко шмыгнул носом, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Спасибо тебе. За всё. Гермиона кивнула, взяв себя в руки. Она достала ритуальный серебряный атам. Гарри шагнул вперед, молча протягивая раскрытую ладонь. Лезвие резануло по коже. Поттер даже не поморщился, хотя порез был глубоким. Густая, темная кровь тяжело упала в серебряную чашу. Драко протянул свою руку следом. Вспышка боли отрезвила, возвращая в реальность. Кровь Альфы и Омеги смешалась, образуя идеальный, неразрывный якорь. — Становись в центр, — скомандовала Гермиона, выливая рубиновую жидкость в главный желоб. Как только кровь коснулась рун, обсидиановый зал вздрогнул. Руны вспыхнули агрессивным, ядовито-белым светом. Воздух мгновенно потяжелел, гравитация словно увеличилась вдвое, вдавливая их в пол. В ушах нарастал низкий, вибрирующий гул, похожий на звук турбин, разрывающих ткань пространства. Драко встал в центр. Его обдало волной ледяного холода. Гермиона начала читать заклинание. Ее голос, громкий и властный, выкрикивал гортанные, рваные звуки древнего шумерского наречия. С каждым словом свечение становилось всё невыносимее. Пространство вокруг Драко пошло рябью, как марево над раскаленным асфальтом. Он почувствовал, как невидимые крючья впиваются в саму его душу, начиная с чудовищной силой тянуть его вверх и в сторону, выдирая из этой реальности. Боль была ослепляющей, будто с него заживо снимали кожу. — Гарри! — крикнула Гермиона сквозь нарастающий рев магического шторма. — Контакт! Держи якорь! Гарри сорвался с места. Он не вошел в круг — это мгновенно расщепило бы его на атомы. Он остановился на самой границе, там, где руны полыхали белым огнем, и, преодолевая сопротивление искаженного пространства, с силой протянул руку сквозь рвущийся барьер реальности. Драко, задыхаясь от боли, ослепленный светом, сделал шаг навстречу и вцепился в протянутую руку Поттера. Их пальцы переплелись мертвой, стальной хваткой. Кожа к коже. Как только они коснулись друг друга, разрывающая боль отступила на второй план. Через их сцепленные руки хлынул колоссальный поток сырой, первобытной магии. Гарри стал живым громоотводом, стабилизатором, удерживающим душу Драко от расщепления в межпространственной пустоте. Драко смотрел на Гарри сквозь искаженное марево. Лицо Поттера было маской абсолютной, напряженной концентрации. Магическая отдача хлестала по нему невидимыми плетями, ветер трепал его черные волосы, но он не издал ни звука. Он не пытался эгоистично втянуть Драко обратно. Он стоял непоколебимо, отдавая все свои силы, всю свою магию только для того, чтобы переход для слизеринца был безопасным. Зеленые глаза смотрели прямо в душу Драко с отчаянной, пронзительной нежностью и гордостью. Гул превратился в оглушительный визг рвущегося металла. Комната начала растворяться в белом шуме. Драко почувствовал, как его ноги отрываются от пола. Тяга из другой вселенной стала непреодолимой. Голос Гермионы сорвался на крик, произнося последнюю, замыкающую фразу ритуала. «...Solvere vincula, redire ad originem!» Время замедлилось до вязкой, прозрачной смолы. Драко понял, что если он не отпустит руку прямо сейчас, он утащит Гарри за собой, и их обоих размажет по изнанке миров. Он посмотрел в эти зеленые глаза в последний раз. В глаза человека, который научил его не бояться. — Спасибо, — прошептал Драко. Он знал, что сквозь рев магии Гарри не услышит ни звука, но Альфа прочитал это по его губам. — Я полюбил тебя. Собрав всю свою волю, всю смелость, которую он впитал от этого невероятного Героя, Драко разжал пальцы. Гарри дернулся вперед. Его лицо исказилось в гримасе абсолютного, нечеловеческого горя потери, но он не попытался схватить его снова, позволяя ему уйти. Пальцы Драко выскользнули из тепла чужой ладони. В ту же секунду реальность с оглушительным, стеклянным хрустом схлопнулась. Яркий, ослепляющий, выжигающий всё на своем пути белый свет вспыхнул в центре черного зала, стирая руны, стирая боль, стирая лицо Гарри Поттера. А затем наступила абсолютная, звенящая пустота.