Вся вечность

· ─────── ·𖥸· ─────── ·

Холодный дождь стегал по рваному плащу, превращая дорогу в месиво из грязи и опавших листьев. Отабек шёл, не оглядываясь. Спина, привыкшая к тяжести доспехов, сейчас гнулась под невесомым, но куда более тяжким грузом — позором. Его меч, верный спутник долгих лет, болтался у пояса бесполезным ржавым грузом. Он виновен он прошел против воли короля «Нарушил устав. Пренебрёг долгом. Не достоин более служить в стенах этого замка». Голос господина Вейрона, холодный, как сталь, ещё звенел в ушах. Нарушил устав… Да. Он ослушался прямого приказа, чтобы спасти деревню, которую должны были сжечь в назидание другим. Спас детей, стариков, а теперь сам был выброшен на произвол судьбы, как ненужный хлам. Но самое унизительное было не в этом. Перед тем как стража грубо вытолкала его за ворота, лорд в последний раз воззрился на него с высоты своего резного кресла. — Ты веришь в рыцарские идеалы, Алтын? В честь без страха и упрёка? — спросил он, и в его глазах заиграла ядовитая усмешка. — Тогда вот твой шанс их доказать. Отправляйся в черный лес и найди источник вечной молодости… В зале повисло недоумённое молчание. Отабек стоял, стиснув зубы. — Милость вашей светлости безгранична, — пробормотал он, чувствуя, как гнев пульсирует в висках. — Но я не понимаю. — Всё просто, — Вейрон откинулся на спинку. — Говорят, в Чащобе, что к востоку отсюда, живёт фея. Последняя в этих краях. Существо дикое, капризное, наделённое магией древних лесов. Приведи её ко мне. Её сила… дарует жизнь из пустоты Сдержанный смешок прокатился по рядам придворных. Фея. Сказки для детей у камина. Бабушкины выдумки. Это был не приказ, а издевательство. Последняя издевка над униженным рыцарем. Отправить его на поиски того, чего не существует. — А если я не найду? — голос Отабека звучал глухо, как удар меча о камень. Тогда не возвращайся вообще, — просто сказал лорд. — Твоё присутствие оскверняет эти земли. Ищи мне фею или сгинь. Выбор за тобой. И вот он здесь. На краю Черного вечногремучего леса. Деревья вставали перед ним чёрной, непроглядной стеной. Ветви сплетались в арки, словно приглашая в глотку тьмы. Отабек тяжело опустился на поваленный ствол. Доспехи стесняли движения, но снять их значило окончательно признать себя не рыцарем, а бродягой. Он закрыл глаза. Фея. Что он знал о феях? Крошечные крылатые создания из баллад, капризные и злопамятные. Они путали волосы спящим девушкам, воровали блестящие безделушки, могли навести порчу или, если повезёт, указать путь. Но чтобы кто-то видел их в последние сто лет… Ни один свидетель. Ни одного доказательства. Значит, это был элегантный способ сказать: «Умри в лесу, не пятная моих владений». Отабек сжал кулаки. Ярость, беспомощная и глухая, подкатила к горлу. Он воин. Он умел сражаться. Он мог бы найти наёмную работу, уйти в другую землю… но клеймо изгнанника следовало бы за ним повсюду. А без цели, без приказа… кто он? Просто тело в железной оболочке. Рыцарь поднял голову и посмотрел в глубь леса. Сумерки сгущались, окрашивая мир в синие и фиолетовые тона. Где-то вдали заухал филин. Делать было нечего. Ничего, кроме как подчиниться последнему, самому абсурдному приказу. Или лечь и умереть здесь, на мху. С тяжёлым вздохом, похожим на стон, Отабек поднялся. Он поправил меч на поясе, натянул капюшон плаща и сделал шаг под сень древних деревьев. Чащоба поглотила его мгновенно. Свет почти не пробивался сквозь плотный полог. Воздух стал гуще, тишина — звенящей, наполненной шорохами, скрипами и сладковатым, тревожным ароматом. Он шёл, полагаясь на чутьё, туда, где лес казался самым старым, самым непроходимым. Прошли часы. Ноги увязали в подушке из мха, ветви цеплялись за плащ. Ничего. Ни волшебного сияния, ни крошечных следов. Только лес, бесконечный и равнодушный. Отчаяние начало подкрадываться, холодное и липкое. Может, Вейрон был прав? Может, его место — сгинуть в безвестности, как псу? Отабек бродил до тех пор, пока последние лучи солнца не уступили место густым, бархатным сумеркам. Усталость, тяжёлая и неумолимая, валила его с ног. Когда между деревьями он увидел тёмный контур небольшой, покосившейся хижины дровосека, это показалось чудом. Войдя внутрь, он обнаружил лишь холодный очаг, слой пыли и труху от сена на единственной лавке. Но для него, закованного в сталь и пропахшего дождём, это было спасением. Сбросив плащ и расстегнув самые неудобные части доспехов, он упал на сено, и сон накрыл его, как чёрная волна, почти мгновенно. Он проснулся от запаха тёплого, душистого хлеба и варёных трав. Солнечный свет, тёплый и ясный, лился через аккуратно застеклённое окошко. Отабек резко сел, и сено зашелестело под ним. Вернее, не сено. Под ним был мягкий, шерстяной половик, проснулся не в заброшенной лачуге, а в… комнате. Маленькой, но невероятно уютной. Стены домика сложены из аккуратных светлых брёвен, на столе из неструганого дерева стояла глиняная миска с дымящейся похлёбкой, ломоть тёмного хлеба и кувшин. Очаг не дымил, но в нём весело потрескивали поленья, наполняя пространство теплом. Отабек встал, оглушённый. Его доспехи и плащ аккуратно сложены на табурете, меч стоял у двери. Сердце заколотилось тревожно. Магия. Тихое, ненавязчивое, но неоспоримое вмешательство. — Извините, — сказал он громко, обращаясь к пустой, казалось, комнате. Его голос прозвучал неестественно громко. — Я… я заблудился. Не хотел вторгаться. Позвольте мне возместить ущерб или… или поблагодарить хозяина. В ответ ему досталась лишь тишина, нарушаемая потрескиванием огня и щебетанием птиц за окном. Чувство, что за ним наблюдают не отступало ни на минуту Но взгляд хозяина он так и не нашел. Осаждённый голодом и странной гостеприимностью этого места, он подошёл к столу. Пища под серым полотенцем простая но свежая и вкусней любой замковой снеди. Он ел медленно, почти церемонно, благодарный за каждый глоток. Потом, движимый внутренним кодексом, вымыл миску и ложку в стоявшем во дворе ведре с чистой водой и аккуратно поставил их на крыльцо. — благодарю тебя хозяин но более не смею теснить тебя. Кем бы ты ни был спасибо — Отабек поклонился дому и направился дальше по лесу. Погода существенно улучшилась и жить даже немного захотелось. Прислушиваясь к лесу, чтобы сориентироваться, он услышал тихий, жалобный визг. За кустами лежало существо, напоминавшее лисицу, но шерсть его переливалась, как перламутр, а большие уши парусники увенчаны кисточками. Оно запуталось в грубых, самодельных силках — явно не волшебных, а поставленных каким-то лесным браконьером. Без раздумий Отабек опустился на колени. Его сильные, ловкие пальцы, привыкшие к застёжкам доспехов, осторожно разобрали узлы, не причинив зверю боли. Тот замер, смотря на него огромными, полными страха янтарными глазами. Достав из кармана остатки хлеба, Отабек протянул ему. Зверь осторожно, а потом жадно схватил угощение, лизнул ему руку шершавым языком и, освободившись, метнулся в чащу, растворившись в зелени без единого шороха. Отабек выпрямился, отряхнул колени и только тогда поднял взгляд. И замер. Лес изменился. Вернее, он стал самим собой. Чащоба, мрачная и угрюмая, отступила. Теперь он стоял на краю поляны, утопающей в цветах невероятных оттенков: лазурных, алых, серебристых. Воздух дрожал от аромата, такого густого и сладкого, что им можно было наесться. Бабочки размером с ладонь порхали между стеблями, а с ветвей свисали диковинные плоды, светящиеся мягким внутренним светом. Где-то вдали журчал ручей, и его звук тихий неприметный похож на тихий смех. Это его мечта, воплощённая в жизнь вдали от черного замка от грязи и голода болезней воцарилась мечта добрая до глубины души. В этом месте не могло быть жестокости, предательства, ложных приказов. Лес ставший теперь таким красивым, казалось, решил проверить его. Не на силу меча или отвагу в бою — всё это было бесполезно здесь. Он испытывал его терпение и внимание. На следующий день, бродя по всё тем же, но каждый раз новым тропинкам, Отабек услышал тонкий писк. Под корягой сидел птенец странной птицы с хвостом, как у павлина, и глазами-бусинками. Он выпал из гнезда. Отабек, сняв латную перчатку, осторожно поднял теплый комочек и водрузил его обратно, в сплетённое из веточек и радужных перьев жилище. Родители, кружившие над головой с тревожными криками, умолкли и уселись рядышком, провожая его благодарным щебетом. Потом он увидел огромный, почти невидимый паутинный путь, перекрывавший тропу. В самой его середине бился, запутавшись, огромный мотылёк с крыльями из фиолетового бархата. Отабек аккуратно, кончиком кинжала, освободил хрупкое создание, и тот, взметнувшись, осыпал его блёстками, похожими на звёздную пыль. Дальше — больше. Нужно было поправить камень в ручье, чтобы он не преграждал путь малькам, светящимся, как серебряные иголки. Отогнать назойливого, но незлого духа-шалуна, который пытался стащить у белки её зимние запасы — блестящие орехи с золотой скорлупой. Помочь древнему, мшистому троллю, который неудачно наклонился за грибом и застрял между двумя деревьями. Каждое действие отнимало не силы, а… время. И внимание. И с каждым таким поступком ощутимая усталость оседала в костях Отабека глубже. Но это была не изнуряющая усталость от марша или сражения даже наоборот на него наступала приятная, тёплая тяжесть, будто его тело постепенно наполнялось не свинцом, а тёплым мёдом. Голова становилась лёгкой и пустой. Мысли о замке, о лорде Вейроне, о бесчестье и абсурдном задании теряли чёткость, расплывались, как чернильные кляксы в воде. Они ещё были где-то на заднем плане, но уже не жгли, не резали. Они просто… были. Как старая, почти забытая сказка. Отабек сделал шаг на поляну. Трава мягко обняла его сапоги. Он снял шлем, вдохнул полной грудью. Аромат цветов ударил в голову, очищая голову от странных приказов его короля. Мысли о долге, о позоре, о невыполнимом задании начали таять, как утренний туман. В голове, обычно занятой тактикой, уставами и тревогой, воцарилась непривычная, блаженная пустота. Море цветов на пустой полянке открытый чистый воздух и полная свобода сделали свое дело Он опустился на траву, потом лёг на спину, глядя на проплывающие в вышине пушистые облака. Солнце грело его лицо, а земля, казалось, принимала его тяжесть. Веки налились свинцом. Сопротивляться такой неге немыслимо. Последним, что он ощутил, прежде чем сознание уплыло в тёплые волны покоя, пойманный лёгкий, невесомый поцелуй будто кончик крыла бабочки или падающий лепесток коснулся его щеки. И где-то на границе слуха, прямо над ним, пронеслось смущённое, любопытное хихиканье. «Железный человек… и добрый. Странно». Когда солнце снова начало клониться к вершинам деревьев, окрашивая волшебную поляну в алые и золотые тона, Отабек с удивлением понял, что инстинктивно ищет глазами знакомую тропинку. Ту, что вела к хижине. Нет, не к хижине. К домику. Он вернулся. Дверь, как и вчера, была не заперта. Внутри снова горел огонь в очаге, на столе стояла простая еда. Но сегодня рядом с тарелкой лежала веточка незнакомого цветка, сияющего нежно-голубым светом. Чувство вторжения, вины подступило комом к груди еще сильнее. Он стоял на пороге, не решаясь войти. — Простите, — снова сказал он в тишину, которая, казалось, прислушивалась. — Я снова пришёл. Я не знаю, кто вы, и почему проявляете такую щедрость к незваному гостю. Я… мне нечем отплатить. Ему вновь никто не ответил только теплый воздух окутал его волосы и шею. Отабек ведомой человеческой тягой к теплу переступил порог. Он снова скромно поел, вымыл посуду. Потом, движимый внутренним порывом, вышел и принёс охапку сухих веток, аккуратно сложив их у очага — хоть какая-то помощь невидимому хозяину. Только потом он позволил себе лечь на мягкую постель из душистого сена и накрыться лёгким, тёплым покрывалом, которого не было вчера. Глаза его сами закрывались. Перед сном он поймал себя на мысли, что уже два дня не тосковал по своей прежней жизни. Вейрон, замок, рыцарство — всё это казалось сном. А реальностью была эта поляна, этот лес и этот тихий, уютный дом. На краю сознания, прямо перед тем как погрузиться в сон, ему снова почудился звук тихое, задумчивое напевание. Мелодия простая и бесконечно печальная, и от неё на глаза Отабека, против его воли, навернулась влага. Он не знал, почему. Но в этой печали не было боли. Была лишь тихая, всепонимающая грусть самого леса, принимающая его, заблудшего железного человека, в свои вечные, зелёные объятия.