Вся вечность

· · ─────── ·𖥸· ─────── ·

Он проснулся от ощущения невесомости. Не физической, а той, что рождается от непривычной мягкости и тишины. Отабек открыл глаза и забыл, как дышать. Никакого бревенчатого потолка. Над ним простирались высокие своды, украшенные фресками, изображавшими танцующие среди звёзд существа с переливчатыми крыльями. Он лежал не на сене, а на ложе, утопающем в шёлковых подушках и перинах цвета облаков, так мягко, так прекрасно, так невозможно великолепно, кажется, мя было лишл в утробе матери и больше никогда в эизни. Он резко сел. Его доспехов нигде не было. Вместо них на стуле из светлого дерева, похожего на сплетённые ветви, лежали простые, но невероятно тонкой работы одежды из мягкой льняной ткани и тёплого, лёгкого шерстяного плаща. Отабек, движимый инстинктом и смущением своего голого тела, облачился в них. Ткань оказалась удивительно приятной к телу. Дверь уютной комнаты вела в длинный, просторный коридор. Стены выложены гладким, тёплым на ощупь камнем, в котором мерцали вкрапления, похожие на кварц или крошечные самоцветы. Повсюду стояли вазы с живыми, сияющими цветами, а высокие арочные окна пропускали потоки солнечного света. Сердце Отабека забилось тревожно. Засыпал он в милом домике, а сейчас перед ним воздвиг целый… дворец. Роскошный, изящный, сотканный из волшебства, света и красоты. И он был здесь один. Рыцарь вышел, прислушиваясь к зову своих шагов, глухо отдававшемуся под сводами. Комнаты, мимо которых он проходил, как одна пусты, но полны красоты: библиотека с книгами в переплётах и золотыми тиснениями, музыкальный зал с инструментами невиданной формы, зал для пиров с длинным столом, на котором уже стояли хрустальные кубки. Он поднялся по витой лестнице на небольшую смотровую площадку под самым куполом. И снова его дыхание перехватило. Отсюда, с высоты, лес открывался во всей своей немыслимой красоте, не дикая чащоба. Деревья шумели своими свежими кронами, реки искрились, как расплавленное серебро, а луга пестрели узорами из цветов, складывающимися в живые, медленно меняющиеся орнаменты. Вдалеке он разглядел водопад, падающий в облако тумана, которое переливалось всеми цветами радуги. Красота этого места абсолютна… пугающая. Потому что она совершенна, нетронутая, и он, грубый, изгнанный человек в простой одежде, чувствовал себя тут чужеродным пятном, варваром, ворвавшимся в святилище. Он спустился вниз. В конце главного коридора увидел дверь плотную, из тёмного дерева, с инкрустацией в виде спиралей и звёзд. Она была закрыта. Рука Отабека непроизвольно потянулась к рукояти меча, которого не было. Он замер. Тронуть эту дверь? Войти без приглашения? Его рыцарское воспитание, его внутренний кодекс, пусть и поколебленный, кричали: «Нет». Это было последней границей, приватностью невидимого хозяина, который проявил к нему такую невероятную щедрость. Он отдернул руку, сжал кулаки и снова пошёл по коридорам, на этот раз громко зовя: — Эй! Хозяин! Прошу, покажитесь! Кто вы? Почему вы это делаете? Мне нужно поговорить с вами! Я благодарен, но… Я не понимаю! Пожалуйста! Отзовитесь! Его голос, обычно такой уверенный, звучал глухо и терялся в огромных, прекрасных залах. Ему отвечала лишь тишина. Глубокая, полная, настороженная. Но не враждебная. Скорее… выжидательная. Как будто лес, принявший форму дворца, затаил дыхание, наблюдая, что он сделает. Отчаяние, тихое и холодное, начало подкрадываться к нему. Три ночи. Три ночи он спал под этой крышей, меняющей облик. Три ночи его кормили, о нём заботились, его окружали немыслимой красотой. И три ночи он не видел ни души. Он вернулся в свою опочивальню. Солнце уже садилось, окрашивая фрески на потолке в кроваво-золотые тона. Он не лёг на роскошное ложе, сел на пол у камина, где уже самовозгорелись поленья, обхватил колени руками и уставился в огонь. — Что ты хочешь от меня? — прошептал он в тишину, обращаясь к самому дворцу, к камням, к воздуху. — Я выполнил твои немые просьбы. Помогал твоим созданиям. Я не тронул твою дверь. Что ещё? Чего ты ждёшь? Ответа не последовало. Лишь тень от языков плава в камине заплясала на стене, приняв на мгновение форму то ли птицы, то ли падающего листа. Отабек закрыл глаза. На этот раз он не молился о сне. Он молился о понимании. Или, на худой конец, о простой, честной битве с врагом, которого можно увидеть и на которого можно поднять меч. Утро пришло с тихим, бархатным перезвоном, будто кто-то трогал хрустальные подвески. Отабек открыл глаза, всё ещё сидя на полу у камина. Огонь потух, но в комнате было тепло. На низком столике возле ложа, которого он не касался, стоял новый завтрак. Не просто хлеб и похлёбка, а настоящая миниатюрная пиршественная трапеза: запечённые фрукты в сиропе, сверкавшие, как драгоценности, воздушные лепёшки с душистым мёдом, орехи в золотой скорлупе и чаша напитка цвета утренней зари. Рядом на стуле лежала одежда, наряд, достойный герцога или даже самого принца. Кафтан из ткани, переливавшейся, как крылья пёстрого жука, с вышивкой серебряными нитями, изображавшей бегущих оленей и летящих птиц. Плащ, лёгкий, как паутина, отливавший всеми оттенками зелени. Отабек долго смотрел на это. Искушение было огромным. Примерить. Ощутить на плечах эту немыслимую красоту. Он, чья жизнь была сталью, грубой шерстью и потом. Но это было бы капитуляцией. Признанием, что он повелся на все дары, что он безволен, что им легко управлять. Сжав зубы, он отвернулся. Одел вчерашние простые одежды. Скромно позавтракал, поблагодарив невидимого хозяина шёпотом. Еда таяла во рту, как сладкий сон, но горечь на душе не растворялась. Как только он вышел в коридор, его ждало новое, тихое поручение. Маленький пушистый зверёк с глазами-блюдцами, похожий на помесь хорька и белки, тыкался мордочкой в тяжелую портьеру, явно пытаясь пробраться за неё. Другой, с переливчатой шкуркой, застрял в резных ножках стола, неловко прыгнув за своей игрушкой — светящимся шариком. Работа была простой, почти домашней. Отодвинуть занавес, чтобы первый зверёк мог проскочить. Осторожно приподнять тяжёлую столешницу, освободив второго. Потом — переставить высокую вазу, закрывавшую проход к уютной нише в стене, где, судя по пуху и блестящим камушкам, было гнездо. Он слушал их писк, чириканье и странные, мелодичные трели, будто понимая суть, если не слова. Они не боялись его. Один даже забрался к нему на плечо, устроился там, мурлыча, и наблюдал, как великан осторожно передвигает мебель в волшебных покоях. И вот, перемещая один из лёгких, ажурных столиков, он увидел шар, сотканный, казалось, из застывшего лунного света и тумана. Внутри него медленно кружились, переливаясь, крошечные звёзды и силуэты неведомых созвездий. Он излучал собственный, призрачный серебристый свет и тихую, едва слышную музыку сфер. Красота его была такой чистой, такой не от мира сего, что у Отабека перехватило дыхание. Он никогда в своей жизни — жизни скромного рыцаря, сына небогатого оруженосца — не видел и не мог вообразить ничего подобного. Его пальцы сами потянулись к нему. Жажда обладания, физическая, почти болезненная, сжала горло. Хочу. Моё. Только взять. Спрятать. Никто не увидит. Никто не узнает. Он замер, рука в сантиметре от сияющей поверхности. Сердце колотилось, как в бою. Это было испытание. Не на силу, не на смелость. На алчность. На благодарность. На умение уважать чужое. Собственное желание кричало в нем так громко, что звенело в ушах. Он закрыл глаза, вспомнил тихий смех на поляне, уют хижины, зверька, лизнувшего ему руку в благодарность. Вспомнил, что всё здесь — подарок. И он уже столько взял. С тяжёлым, глубоким выдохом, будто выдыхая из себя саму жажду, он опустил руку. Не тронул шар. Вместо этого он осторожно взял его, ощутив под пальцами не холод, а прохладную, пульсирующую энергию, и отнёс к камину в своей опочивальне. Поставил на самую видную полку, как самую ценную вещь в комнате, которая, по сути, и была ему доверена. Не спрятал. Выставил напоказ. Как признание: «Я видел. Я оценил. Я не взял». Вечером он снова не лёг на перину, сел на пол у камина, спиной к волшебному шару, глядя на пустую золу. Усталость, на этот раз — моральная, была всепоглощающей. Он снова заснул там, на полу, в простой одежде, отвернувшись и от роскоши кровати, и от красоты шара, заснул с одной мыслью, похожей на молитву или на вызов: «Я не тронул твою дверь. Я не взял твою вещь. Что дальше, хозяин? Сколько ещё тихих игр? Покажись. Или отпусти». И в ту ночь ему не приснились ни замки, ни сражения. Ему приснилась только тёмная, уютная хижина и запах хлеба. Отабека разбудил голос низкий, властный, пронизанный холодной сталью власти. Голос лорда Вейрона. — Алтын. Встань. Ты нашёл это, глупец. Ты в самом её логове. Отабек открыл глаза. Он стоял в тронном зале своего бывшего замка. Перед ним на возвышении сидел Вейрон, а вокруг — придворные, лица которых были скрыты тенями. И прямо перед Отабеком, на бархатной подушке, лежал тот самый лунный шар, сияя в сотни раз ярче. — Это оно, — сказал Вейрон, и его губы растянулись в улыбке без тепла. — Сила древнего леса, сконцентрированная в одном предмете. Возьми его. Принеси мне. И всё будет забыто. Ты вернёшься. Ты снова будешь моим рыцарем. Всё, чего ты желал. Желал? Да, он желал этого. Искупления. Своего места. Чести. Рука его сама потянулась к шару. Идеальный, блистающий путь к спасению лежал перед ним. Никаких загадок, никаких невидимых хозяев. Взять и уйти. Но что-то внутри, что-то глубокое и тихое, что выросло за эти дни в лесной тишине, восстало громче голода, громче усталости, громче самой тоски по дому. Честь. Но чья честь? Честь того, кто приказал сжечь деревню? Честь того, кто выгнал его на верную гибель в насмешку? Отабек опустил руку. Он выпрямился, глядя прямо в ледяные глаза своего бывшего повелителя. — Нет, — сказал он, и его собственный голос прозвучал твёрдо и ясно в мёртвой тишине зала. — Вы изгнали меня. Вы отреклись от моей службы. Я больше ничего не должен вашему замку. И я не возьму то, что мне не принадлежит. Даже для вас. Лицо Вейрона исказилось яростью, зал пошёл трещинами, как разбитое стекло, и рассыпался… Отабек вздрогнул и открыл глаза по-настоящему. Он лежал на полу у камина в прекрасной комнате. Сердце колотилось. Это был сон, испытание самое страшное в его верной жизни. И тогда он увидел Его. Прекрасный стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, и наблюдал. Отабек жадно впился в образ единственного человека за всё время, в этого красивого загадочного человека. Он был хрупким, как стебель полевого цветка, с лицом неземной, почти болезненной красоты. Большие бирюзовые глаза смотрели с бездонным любопытством, золотые волосы падали на острые изящные плечи. Он был воплощением всего, чего Отабек не понимал и потому боялся: магии, хрупкости, абсолютной иной сущности. И рыцарь, выдержавший видение своего короля, испугался. Глупо, по-детски, животно он отпрянул от красоты, отполз назад, за широкую оконную портьеру, желая скрыться, исчезнуть, стать невидимым. Из-за шторы раздался смех живой, человеческий, полный самого настоящего, озорного веселья. — Ха-ха-ха! Ты чего там? Испугался? Большой, сильный рыцарь испугался меня? — голос юноши звучал так резво, будто ребёнок, наконец нашедший игрушку. Осторожно выглянув из-за складок ткани, Отабек увидел, как фейри подошёл к его укрытию, присел на корточки и заглянул за портьеру. Их взгляды встретились. Юноша смотрел на него без злобы или магии, требующей поклонения, лишь с чистым, незамутнённым любопытством и добротой. — Ты мне нравишься, железный человек, не прячься! Я же тебя не съем! Хотя… — он прищурился, делая вид, что обдумывает. — Может, и съем, если ты очень вкусный. Но ты, наверное, жёсткий и пахнешь дымом. Из-за ног феи, из-под мебели, из всех углов комнаты высыпали маленькие зверьки, которым Отабек помогал. Они облепили своего хозяина, а некоторые подбежали к самой портьере и, встав на задние лапки, принялись весело попискивать и цокать, явно смеясь над огромным смущённым человеком, забившимся за занавес. Отабек, краснея до корней волос — от стыда, от облегчения, от нелепости ситуации — медленно выполз из своего укрытия. Он встал на колени перед сидящим на корточках феем, чувствуя себя великаном-гоблином на детском празднике. — Прости, — пробормотал он. — Я… Я не ожидал. — Что не ожидал? Что я настоящий? — фей улыбнулся, и его лицо озарилось такой теплотой, что зимний холод в душе Отабека дрогнул и дал трещину. — Или что я такой… невеликий? А ты думал, я буду с короной и громовым голосом? — Я… не знал, что думать. — Правильно, — кивнул фей, словно делая важное заключение. — Думать иногда вредно. Лучше чувствовать. А ты чувствовал. И всё делал правильно. Не тронул дверь. Не взял шар. Даже во сне не поддался. Ты… ты хороший, железный человек. Пусть и очень, очень странный. И тогда фей протянул ему руку, просто коснулся кончиками пальцев его щеки, там, где блестел уродливый шрам от уха. Прикосновением столь лёгким, как падение лепестка, и жгучим, как прикосновение к живому пламени. — Меня зовут Юра. А тебя? Тот, кто боится фей, но не боится сказать «нет» своему королю? Отабек замер, глядя в эти бирюзовые, полные жизни глаза. Страх ушёл. Осталось лишь изумление, тихая радость и понимание, что его путешествие в темноту наконец-то завершилось. Он нашёл её… В смысле, его нашёл, последнюю фею. И источник вечной жизни оказался не предметом, не силой, а этим смеющимся, хрупким и бесконечно храбрым существом. — Отабек, — выдохнул он. — Меня зовут Отабек. — Ота-бек, — растянул Юра, пробуя имя на вкус. — Буду звать тебя Бека, мне нравится. Звучит крепко. Как дуб. Останешься? Ненадолго? Пока не надоешь? А то тут без тебя скучно — зверюшки всё шалят, а передвигать мебель им не по силам. И Отабек, изгнанный рыцарь без дома и титула, понял, что получил новое, куда более странное назначение. И кивнул. — Ты, наверное, голоден. Ешь всегда так мало, пойдём! — и Юра потянул его из комнаты в коридор. Рыцарь мог вдоволь насмотреться на его крылья, прозрачные, лёгкие, будто написанные акварелью. Трепетные, нежные крылья соответствовали убранству дворца. Впервые они ели вместе в большом светлом зале, где солнечные лучи, преломляясь через хрустальные витражи, рисовали на полу радужные пятна. Стол уютный, заставленный свежими плодами, лепёшками и сладким соком в графинах из цельного аметиста. Юра сидел, поджав под себя ноги, и смотрел на Отабека широко раскрытыми глазами. Он забрасывал его вопросами, как любопытный ребёнок. — А твой замок? Он тоже такой высокий? Со сводами? Там есть витражи? — он ткнул пальцем в блистающее окно. Отабек медленно пережёвывал сочную грушу, подбирая слова. Как описать Вейронов Утёс? — Высокий? Да. Но не такой. Он… чёрный. Из тёмного камня. Маленькие окна, чтобы лучше обороняться. Никаких витражей — только бойницы. — А сады? У меня сотни тысяч цветов и деревьев! — Юра махнул рукой в сторону террасы, откуда лился водопад ароматов. — Были огороды. Капуста, репа. И двор для тренировок. Утрамбованная земля, иногда — лужи крови после спаррингов. — Юра сморщил нос от сосредоточенности, будто пытался представить. — А… а что делали для красоты? Просто так? Отабек задумался. Красота? На стенах — штандарты с гербами, почерневшие от дыма. На полу — грубые ковры, чтоб не мёрзли ноги. Свет — от факелов, коптящих потолок. — Практически ничего. Красота… У нас непрактична. Враги могли осадить замок в любой момент. — Враги… — прошептал Юра, и в его голосе прозвучала не боязнь, а какая-то грустная заинтересованность. — Они часто приходили? — Часто. Иногда годами жили в осаде. Знали каждый хруст за стенами. Запах дыма от сожжённых деревень… Он въедался в камни. Отабек рассказывал ровно, без пафоса. О стычках на границах, о предательствах вассалов, о том, как хоронили товарищей в сырой земле под стенами. Он говорил о пожарищах, о голоде во время осад, о ржавых доспехах и вечном холоде каменных залов. И Юра слушал. Не перебивая. Его любопытные глаза не тускнели, а, казалось, впитывали каждое слово, каждый тяжёлый образ. Он не спрашивал: «И что, люди и правда такое делают?» Он спрашивал: «А что ты чувствовал, когда это видел?» И Отабек, к своему удивлению, отвечал. О гневе. О долге. Об усталости. О том, как иногда хотелось, чтобы всё это — войны, клятвы, сталь — просто исчезло. Когда он замолчал, в зале повисла тишина. Не неловкая, а полная. Юра смотрел на свои руки, тонкие и бледные. — У нас нет врагов, — тихо сказал он. — Никто не осаждает этот замок. Никто не воюет. Здесь ничего не горит, если я этого не захочу. И никто… никогда не умирает. — Он поднял глаза с щемящей грустью, что слышалась в его ночном напевании. — Иногда мне кажется, что мои стены — ещё крепче твоих. Потому что они из света. И их нельзя пробить. Даже если очень захотеть. — Ты один здесь? — спросил Отабек. — Со мной зверюшки, — Юра слабо улыбнулся. — И духи деревьев. И эхо реки. Но они… они часть всего этого. Они не могут рассказать, каково это — бояться или мёрзнуть, или ненавидеть того, кто приказал сжечь твою деревню. Они просто… есть. Как я. — Он отодвинул тарелку и обхватил колени руками, сделавшись вдруг совсем маленьким. — Твои истории… они страшные. Но они пахнут дымом и потом. Они настоящие. Мои пахнут только мёдом и цветами. Иногда от этого тошнит. Отабек смотрел на это хрупкое, могущественное существо, которое завидовало его прошлому, полному грязи и крови. И его сердце, закалённое в жестоких битвах, сжалось от острой, незнакомой нежности. — Тень нужна, чтобы видеть свет, — неожиданно для себя произнёс он. — Без моей тьмы твой свет… просто был бы данностью. Как воздух. Его не замечаешь. — Юра поднял на него взгляд. В его синих глазах что-то дрогнуло, как поверхность озера от брошенного камня. — Ты останешься? — снова спросил он, но теперь в его голосе была не детская просьба, а тихая, серьёзная надежда. — Ненадолго. Чтобы… чтобы была тень. Чтобы я мог её видеть. Отабек кивнул. Не как рыцарь, принимающий приказ. А как человек, нашедший наконец причину остаться в этом раю. — Останусь. — сказал он. — Пока не надоем. — Не надоешь, — уверенно заявил Юра, и его лицо снова озарила та самая, солнечная улыбка. — Ты же теперь моя самая интересная история.