Вся вечность

· · ─────── ·𖥸· ─────── ·

Буря отступила с рассветом с тихим, уставшим вздохом. Дождь сменился моросью, а потом и вовсе прекратился. Серые тучи разорвались, уступая место бледно-голубому небу, и первый луч солнца, робкий и тёплый, упал на порог открытой террасы. С этим светом вернулась и жизнь. И не только за стенами. Юра проснулся первым. Он потянулся, и его крылья, лежавшие на Отабеке, мягко приподнялись, рассыпав в воздухе искорки подсыхающей пыльцы. Рыцарь, пролежавший всю ночь почти без движения, осторожно приподнялся, чувствуя, как затекшие мышцы ноют. — Смотри, — прошептал Юра, указывая на дверь. В проёме толпились зверьки. Они несли в лапках, на спинках, в зубах дары леса: спелые, налитые соком ягоды, похожие на рубины и аметисты, ломтики странных, душистых фруктов, орехи в позолоченной скорлупе. Они сложили эту щедрую дань на низком столике и, попискивая, уселись вокруг, наблюдая за своими повелителями ожидающими глазами. Юра рассмеялся — первый по-настоящему беззаботный смех за последние сутки. Он поднялся, всё ещё бледный, но уже сияющий изнутри, и принялся за работу. Он брал ягоды и с мурлыканьем совал их в маленькие рты зверьков, гладил их по головам, шептал похвалы на их птичьем, зверином языке. Потом взял ломтик плода, похожего на персик, но светящегося изнутри, и повернулся к Отабеку. — Открой рот, — сказал он просто, с той же нежной серьёзностью, с которой кормил своих питомцев. Отабек замер. Что-то острое и колючее кольнуло его в груди. Он сидел на полу, огромный и неуклюжий среди этой хрупкой лесной идиллии, и чувствовал себя… питомцем. Ещё одним диковинным существом, которого приручил капризный повелитель леса. Его честь, его рыцарское достоинство, всё, что от него осталось, сжалось в тугой, болезненный комок. — Юра, я… — он начал, но фейри уже поднёс ломтик к его губам. — Не спорь. Ты же тоже голоден. И ты тоже заслужил. — Сок, сладкий и прохладный, разлился у него во рту. А вместе с ним — унизительная, жгучая неловкость. Его накормили с рук. Как пса. Он отвёл взгляд, сжав челюсти. Зверьки, казалось, чувствовали его дискомфорт и перестали попискивать, уставившись на него круглыми глазами. И тогда Юра отложил фрукт. Придвинулся ближе на коленях. Его руки, ещё пахнущие соком и лесом, обвились вокруг шеи Отабека. И прежде чем рыцарь успел что-либо понять или отстраниться, Юра поцеловал его осознанно-нежно в губы, поцелуй, в котором чувствовалась вся сила цветущего сада и обещание бесконечного лета. Отабек остолбенел, не в силах пошевелиться, захлёбываясь этим вкусом, этой близостью, этой немыслимой красотой, обрушившейся на него. Юра оторвался, но не отпустил. Его лоб прижался ко лбу Отабека, а губы, влажные и сияющие, шептали прямо ему в дыхание: — Глупый. Глупый железный человек. Ты думаешь, ты для меня как они? — Он кивнул на зверьков, которые, притихнув, наблюдали за сценой с нескрываемым интересом. — Они — мои дети. А ты… ты мой рыцарь. Мой. Я нашёл тебя в чаще. Я выбрал тебя. И я никогда не отпущу. Никогда. Отабек дрожал. Вся его броня, вся выстроенная защита рассыпалась в прах от этого поцелуя и этих слов. В его голове гудел хаос. Он, изгнанник, грубый солдат, не мог, не смел поверить, что такое возможно. — Почему? — вырвалось у него хрипло. — Почему ты… почему я? Я же… я ничего. Я чужой здесь. — Потому что ты сказал «нет» своему королю, но сказал «да» моим зверькам, — прошептал Юра, проводя пальцами по его коротко стриженным волосам. — Потому что ты боишься сломать мои крылья, но не боишься молчать, когда мне страшно. Ты не чужой. Ты… ты человек. Самый настоящий, какой у меня есть. И я хочу, чтобы ты был здесь. Он снова поцеловал его, мягче, но так же властно, запечатывая свои слова. И на этот раз Отабек ответил. Немного неуверенно, с той осторожностью, с которой берут в руки самую драгоценную и хрупкую вещь на свете. Он ответил, потому что не мог иначе. Потому что против этой магии, этой нежности, этой детской, но бездонной уверенности не было защиты. Когда они наконец разъединились, зверьки радостно запищали, как будто одобряя происходящее. Солнце заливало комнату золотым светом, а на камине лунный шар сиял так ярко, что отбрасывал на стены мягкие, танцующие блики. Отабек смотрел в синие, бесконечно близкие глаза фея и чувствовал, как та последняя, ледяная стена внутри него тает, уступая место чему-то тёплому, светлому и пугающе новому. Он был пленником. Но это была самая странная и прекрасная неволя, о которой он мог только мечтать. — Пойдемте, нужно всё убрать. — Приказ был отдан легко, почти мимоходом, между команд зверькам убрать лужу у восточного крыла и всех окон. — А ты, рыцарь, пойдёшь со мной. В мои покои. Ты устал, тебя нужно умыть… И Отабек, уже наученный, что спорить бесполезно, послушно последовал за ним. Они прошли через длинные галереи, миновали две массивные, но бесшумные двери из светлого дерева и вошли. Отабек замер на пороге. Он думал, что видел роскошь в главных залах. Но это… Это было иначе. Комната принца огромна. Больше тронного зала лорда Вейрона. Высокие, почти от пола до потолка, окна с витражными стеклами, обрамленные живыми вьющимися растениями, открывали вид на лес, который сейчас, после дождя, пылал изумрудной и сапфировой зеленью. Пол выложен гладкими речными камнями, и на них ещё стояли лужицы дождевой воды, отражающие небо — зверьки как раз старательно вытирали их пушистыми хвостами и всякими тряпочками, наводили в порядок. Здесь не было золота или гобеленов. Всё убранство на самом деле живое или сделанным из природных материалов: мебель из причудливо изогнутых ветвей, столы из цельных срезов деревьев, подсвечники в виде обвитых плющом древесных стволов. На широком ложе три сотни одеял и столько же подушек. И повсюду — следы недавнего ливня: влажный блеск на листьях, капли, свисающие с потолочных балок, словно хрустальные бусины. Юра, казалось, не замечал этого беспорядка как чего-то недопустимого. Для него это была просто ещё одна грань жизни леса. Он покрикивал на зверьков, указывая на особенно большую лужу, те послушно кивали и бежали за тряпками из паутины и мха. А потом он повернулся к Отабеку и взял его за руку. — Идём. Пока они тут всё приведут в допустимый вид. — Он повёл его в глубь покоев, через арку, завешанную струящейся тканью, похожей на водопад. И Отабек увидел ванную. Настоящий природный грот прямо в стене замка. Гладкие, отполированные водой камни образовывали чашу, в которую струилась тёплая, парящая вода из скрытого источника где-то в стене. Над водой висел туман, а по краям росли влаголюбивые папоротники и цветы, похожие на орхидеи, испускающие мягкое свечение. Юра остановился на краю и, не выпуская руки Отабека, обернулся к нему. Его бирюзовые глаза в полумраке грота казались огромными. — Помой мне волосы, — попросил он. И в этой просьбе явилась непосредственность и доверие. — Они все в пыльце и… в страхе от той грозы. Я не могу добраться сам. И прежде чем Отабек успел что-либо сказать, отреагировать, смутиться, Юра просто… разделся. Легким движением сбросил с себя тонкую ночную одежду, и она упала на камень бесшумным облачком. Стоял перед ним обнажённый, хрупкий и прекрасный, как статуя из молочного мрамора и лунного света. Его крылья, сложенные за спиной, чуть вздрагивали. Отабек резко отвёл взгляд, чувствуя, как жар поднимается к его лицу и шее. Он видел наготу и в походных банях, и в спартанских условиях казарм. Но это… это было иным. Это было нарушением какой-то последней, священной границы. Он не смел смотреть. — Юра… я… — его голос сорвался. — Что? — фей наклонил голову, искренне не понимая. Для него его тело — такая же естественная часть леса, как ствол дерева или поток воды. Смущение смертного ему непонятно. — Ты же мой рыцарь. Ты должен заботиться обо мне. И сейчас мне нужно, чтобы ты помыл мне волосы. Они спутались. Он произнёс это с такой детской, беззащитной логикой, что все протесты Отабека рассыпались. Сжав зубы, подавив в себе бурю стыда, трепета и чего-то ещё, более глубокого, он кивнул. Юра улыбнулся, довольный, и осторожно вошёл в воду, опустившись по грудь. Повернулся к Отабеку спиной, и тот, всё ещё в своих простых одеждах, опустился на колени на влажный камень у края. Он взял кувшин из причудливой раковины, зачерпнул тёплую, ароматную воду и осторожно, стараясь не задеть крылья, полил её на золотые шелковые пряди, взял странное, пахнущее мёдом и хвоей мыло-растение и начал намыливать. Его пальцы, привыкшие к грубым застёжкам доспехов и рукояти меча, теперь водили по нежнейшей коже головы, распутывая узлы в тонких, как нити, волосах. Юра издал тихое, блаженное урчание, похожее на мурлыканье большого котёнка. — Вот видишь? Ничего сложного. Твои руки… Они сильные. Но сейчас они мягкие. Отабек не отвечал. Он сосредоточен на своей задаче, как на самой сложной миссии. Смыть пену, ещё раз прополоскать. Каждое движение выверено почтительным. Он боялся причинить боль, сделать что-то не так. Когда он закончил, Юра обернулся. Вода стекала по его лицу, с ресниц. Он прекрасен, как водяная лилия, и абсолютно беззащитен. — Спасибо, мой рыцарь, — прошептал он. И его улыбка в туманном воздухе грота стала ему наградой дороже любого королевства. — Теперь твоя очередь. Отабек лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он помог ему выйти, подал лёгкую, сухую ткань, похожую на паутину, и отвернулся, пока тот вытирался. Его сердце всё ещё бешено колотилось. Он только что прикоснулся к самой сути магии этого места, и она ответила ему взаимностью. Лес, наконец утоливший жажду после долгого дождя, сиял и благоухал с удвоенной силой. Юра, убедившись, что каждый дух, каждый олень, каждая бабочка и даже самый мрачный паук-ткач довольны жизнью, устроился на ветви старого плакучего дерева у ручья. Рядом с ним, в переливающемся пятне света, колыхалось что-то бесформенное и тёплое — дух этого самого дерева, древний и мудрый. Юра болтал с ним, болтал без умолку, как ребёнок, который наконец нашёл того, кто выслушает все его секреты. — …И представь, он даже шара не взял! — его голосок звенел, полный восхищения. — Самого прекрасного, что у меня есть! А все другие люди… Помнишь тех? Они ломали ветки, чтобы сделать себе посохи, давили грибы просто так, пугали птиц громкими криками. А он… Он вошёл и сразу начал помогать. Поднял птенца, освободил зверька из силков. И его нельзя было соблазнить ничем из его старой жизни. Ни властью, ни славой, ни возвращением домой. Он сказал «нет» даже своему королю, прямо у меня в голове! — Юра таинственно понизил голос, хотя Отабек, стоявший в тени крон чуть поодаль, слышал каждое слово. Дух дерева мягко светился, будто улыбаясь. Юра продолжал, раскачивая ногами: — Мне так повезло. Он мой. Мой рыцарь. Он не железный внутри, понимаешь? Он… тёплый. И тихий. И смотрит на меня так, будто я… будто я не фея, а просто я. Отабек стоял, прислонившись к стволу берёзы в своих потрясающих, живых доспехах, которые теперь казались ему не броней, а второй кожей. Он слушал этот наивный, восторженный лепет и чувствовал, как что-то в груди сжимается — не больно, а… щемяще-нежно. Всех соблазнов моей старой жизни я избежал, — думал Отабек, глядя, как солнечные зайчики играют на серебряных волосах фея. Власть, месть, восстановление чести — всё это рассыпалось в прах перед его тихими просьбами и капризами. Но в одном… В одном он ошибся, мой принц леса. Отабек закрыл глаза, впуская в себя журчание ручья, бормотание Юры, тёплый ветерок, несущий аромат тысячи цветов. Одной вещью он всё же смог меня соблазнить. Собой. Он остался не из-за волшебства. Не из-за вечного лета или дворца из света. Не из страха или долга. Он остался из-за этих рук, которые кормили его с такой же естественностью, как и зверьков. Из-за этой безоглядной доверчивости, с которой тот засыпал рядом, подставив свою хрупкую шею. Из-за поцелуев, которые были не магией, а просто… лаской. Честной, жадной, детской. Из-за того, как Юра говорил «мой рыцарь», вкладывая в эти слова не власть, а счастливое обладание. Из-за его смеха, разлетающегося по лесу. Из-за его страха перед грозой, который делал его не повелителем, а просто живым существом, нуждающимся в защите. Этого не было в его мире. Никогда. Там были клятвы, долг, субординация, преданность делу. Но не было этой простой, пронзительной нежности, которая не требовала ничего взамен, кроме присутствия. Нежности, которая могла быть вечной здесь, в этом месте, где время текло, как мёд. Юра закончил свою исповедь духу, спрыгнул с ветки и, увидев Отабека, сияюще улыбнулся. Он подбежал, схватил его за руку, его пальцы легко вплелись в пальцы рыцаря. — Всё в порядке? Ты не устал стоять? — спросил он, заглядывая ему в лицо. Отабек посмотрел на него — на эти синие, бесконечно чистые глаза, на улыбку, способную растопить лёд в самой окаменевшей душе. — Всё в порядке, — тихо ответил он. И это была правда. Самая полная правда за всю его жизнь. — Нисколько не устал. Потому что соблазн оказаться здесь, быть «его рыцарем», быть тем, кого целуют, кому доверяют, кем дорожат не за подвиги, а просто за то, что он есть — этот соблазн оказался сильнее всего, что он знал до этого. И он сдался ему. Не как пленник. А как человек, нашедший, наконец, то, ради чего стоит отбросить меч и снять старые, тяжёлые доспехи. Чтобы надеть новые, лёгкие, и охранять уже не границы королевства, а этот смех, эту доверчивость, эту странную, вечную, настоящую сказку. Дни в замке из света и зелени слились в одно сплошное, сонное полотно. В нём не было чётких границ между утром и вечером, между «до» и «после». Был только плавный, гипнотический поток. Отабек гулял по саду, теперь уже не чужеземцем, а скорее… его частью. Засыпал в зарослях гортензий, чьи огромные соцветия, синие и розовые, были мягче любой перины. Его будил не боевой рог, а гул тысяч пчёл и шелест крыльев бабочек, садящихся ему на руки и лицо, словно признавая своим. Его дни наполнялись не только стальной истомой долга, на которую он молился в первые дни изгнания. Теперь они были пропитаны покоем, да, но и чем-то новым, трепетным и навязчиво-сладким. Поцелуями. Юра, казалось, сделал это своей новой любимой игрой. Каждая их встреча теперь неизбежно заканчивалась его прикосновением. Он мог подкрасться сзади, когда Отабек чинил птичью кормушку, обвить руками его шею и, заставив наклониться, прижать свои губы к его губам — влажные, прохладные, пахнущие лесными ягодами. Он мог приказать: «Опусти голову», — и когда Отабек послушно склонялся, целовал его в лоб, в веко, в уголок рта, как бы ставя печати собственности. «Открой губы», — и тот повиновался, и вкус солнца, мёда и чистой, дикой радости заполнял его, лишая воли к сопротивлению. Ночью, уже ставшей привычным ритуалом, Юра приходил в его опочивальню. Не всегда испуганный, теперь чаще — просто желающий близости. Он ложился рядом, его крыло-одеяло накрывало Отабека, а тонкая рука искала его руку в темноте, чтобы сплести пальцы. Иногда он просто засыпал так, дыша ему в плечо. Иногда — будил тихими, настойчивыми поцелуями в шею, в плечо, пока Отабек не просыпался и не отвечал — сначала сонно, потом всё осознаннее, теряясь в этой немой, тёплой ласке в кромешной тьме. — Спасибо, — Отабеку… приятно. Слишком приятно. Это и пугало. Его натура, выкованная в лишениях и дисциплине, не понимала этой лёгкости, этой постоянной неги. Ему нравилось целовать Юру. Нравилось чувствовать, как тот трепещет в его объятиях, слышать его сдавленный смешок, когда поцелуй становился глубже. Ему нравилось служить ему как… как нечто большее, чем просто солдат. Помогать в саду, переставлять тяжёлые валуны для нового цветника, чинить то, что ломалось от буйной жизни леса. Но в тишине, в те редкие моменты, когда он оставался один (а таких было всё меньше), его охватывала странная, смутная тревога. Он ловил себя на мысли, пытаясь подсчитать дни. Неделю? Месяц? Год? Время здесь было эластичным, как смола. Солнце вставало и садилось, но сезоны, казалось, не менялись. Вечное лето стояло в саду, лишь изредка прерываемое теплыми дождями. Сколько я уже тут? — думал он, глядя на свои руки. Шрамы от старых ран побледнели почти до невидимости. Кожа стала мягче, ладони — глаже, мозоли от меча и уздечки исчезли. Он физически чувствовал, как его тело, его дух приспосабливаются, становясь частью этого мягкого, неторопливого ритма. Это было похоже на сон. Прекрасный, сладкий сон, из которого не хотелось просыпаться. Но иногда, в самые неожиданные моменты — когда он вдыхал аромат влажной земли после дождя, слишком похожий на запах поля после битвы, или когда видел, как Юра со строгим видом отчитывает забравшегося слишком высоко зверька, — в нём просыпалась тень прежнего Отабека. Того, что знал цену времени, долгу, цели. Того, чья жизнь измерена шагами, ударами сердца, сроками. Он ловил на себе взгляд Юры в такие моменты. И фейри, казалось, понимал. Он не говорил ничего. Он просто подходил, обнимал его за талию, прижимался щекой к его спине и шептал что-то нежное и бессмысленное на своём языке, пока напряжение не таяло, смытое этой настойчивой, всепоглощающей лаской. Отабек тонул в этой вечности, сотканной из лепестков и поцелуев. Он был счастлив — таким странным, непривычным, почти болезненным счастьем. Но где-то в самой глубине, под слоями покоя и неги, тикал крошечный, неустанный механизм тревоги. Он забыл, кто он был. И боялся однажды забыть об этом окончательно, растворившись в прекрасном, безвременном сне, где единственным законом были прихоти и поцелуи хрупкого повелителя, который никогда не собирался его отпускать.