Вся вечность

· · ─────── ·𖥸· ─────── ·

Сегодня что-то изменилось. Отабек чувствовал это в каждой мышце, в каждом ударе сердца, всё ещё отдающемся эхом того, как он нёс Юру через лес. Тот доверчиво прижимался к его груди, обвивал его шею тонкими руками, смеясь, когда они перешагивали через бурный ручей, разлившийся после дождей. Он был лёгким, как пушинка, и в то же время — невыносимо реальным в своих объятиях. Сила, что копилась в Отабеке за эти вечности покоя, не растраченная в боях, просилась наружу. И она нашла выход в этой заботе, в этой опеке, в том, чтобы быть опорой. И теперь, стоя в тёплой купели своего покоя, он пытался смыть с себя эту накопившуюся, густую энергию. Бесконечная сонливость леса больше не окутывала его. Напротив, всё внутри напряжено до предела. Он намылился, смыл пену и просто лёг в воду, закрыв глаза, пытаясь обрести хоть тень прежнего покоя. Шум воды заглушил шаги. Он открыл глаза и увидел его. Юра стоял на краю купели, обнажённый, как и он. Капли влаги уже блестели на его плечах и длинных ресницах. Он смотрел на Отабека с тем же сосредоточенным, тихим вниманием, с которым наблюдал за распускающимся цветком. — Можно? — спросил он просто, хотя вопрос был чистой формальностью. Он уже ступил в воду, и она обняла его щиколотку, сделала ещё более хрупким и сияющим. Отабек не ответил. Он не мог. Он лишь смотрел, как фейри приближается, как вода огибает его бёдра, грудь, как его крылья, намокнув, мягко опустились, превратившись в переливчатый шлейф. Время здесь действительно текло иначе. Целыми днями они могли есть, спать, гулять, целоваться — и это было естественно, как дыхание. Низменные желания, грубые инстинкты его старой жизни казались здесь невозможными, стёртыми этой всеобъемлющей негой. Но сейчас, глядя на Юру, который подошёл так близко, что их колени коснулись под водой, Отабек понял: он обманывал себя. Желание явилось существом иномирным, таким же огромным и чистым, как этот лес, и таким же неудержимым, как весенний паводок. Оно копилось в каждом случайном прикосновении, в каждом доверчивом поцелуе, в каждом взгляде этих бирюзовых глаз. И сейчас чаша переполнилась. Юра, казалось, чувствовал это изменение в атмосфере. Он не испугался. Его губы приоткрылись, дыхание участилось. Он медленно протянул руку, чтобы коснуться щеки Отабека, как делал это всегда. Но на этот раз Отабек перехватил его запястье. Не грубо, но твёрдо, чтобы ощутить тонкие кости под кожей. Его движение неожиданно, и в глазах Юры мелькнул вопрос, а потом — понимание, яркое и ослепительное. — Отабек… — прошептал он без протеста, только ожидая дальнейшего возможного слова. И тогда рыцарь сдался. Он приложил свою силу, потянул Юру к себе, не давая тому возможности отпрянуть, и захватил его губы своим поцелуем. Властное, глубокое заявление о их чувствах, полное всей тоски и нежности, что он так долго сдерживал. Он вёл этот поцелуй, диктуя ритм, приоткрывая его губы, вкушая его, как самый сладкий и самый запретный плод этого леса. Юра издал тихий, задыхающийся звук — не испуга, а потрясённого открытия. Его руки вцепились в мокрые плечи, его тело прижалось к его груди, отзывчивое и гибкое. Он отвечал на поцелуй с той же жадной искренностью, но теперь это был не его диктат. Впервые Отабек взял инициативу, обнажив часть своей души — ту, что просила не только служить, но и обладать. Ту, что хотела не просто охранять, но и быть желанной. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, вода вокруг них волновалась. Юра смотрел на него распахнутыми глазами, его губы были влажными и покрасневшими. — Вот ты какой, — выдохнул он, и в его голосе звучало восхищение, смешанное с лёгким трепетом. — Когда ты, наконец, показываешь себя… целиком. Отабек не отпускал его. Его руки скользнули по мокрой спине, почувствовали под пальцами основание крыльев, заставив Юру вздрогнуть от нового, неизведанного ощущения. — Ты позволишь, мой принц? — голос Отабека был низким, хриплым от сдерживаемой страсти. Это была не просьба рыцаря, а вопрос человека к человеку. Вернее, к фейри. Юра улыбнулся солнечной, победоносной улыбкой, которая обещала вечное лето и согласие единение. — Я всё позволяю, — прошептал он, обвивая его шею руками и притягивая снова к себе. — Ты же мой. А я… Я твой. Вода обволакивала телом и текучей вселенной, стирались последние границы. Отабек уже не целовал — он вкушал. Его губы скользили по мокрой шее Юры, чувствуя под собой тончайшую, как лепесток, кожу, в которой пульсировала жизнь, отличная от человеческой, более яркая и быстрая. Его руки, натёртые мозолями от меча, теперь с благоговейной жадностью исследовали изгибы лопаток, основание голубых крыльев, что трепетали от каждого его прикосновения, рассыпая в воду блёстки влажной пыльцы. — Еще… — выдохнул Юра, запрокинув голову, и его голос похож на стон ручья. — Не бойся. Ты же не сломаешь. Эти слова и разрешение, и вызов одновременно. Отабек повиновался. Его ладонь, смазанная ароматным маслом, что стояло тут же, на бортике из камня, скользнула ниже, обогнув талию, и опустилась на округлость ягодицы, упругую и удивительно маленькую в его широкой ладони. Он слышал, как дыхание Юры оборвалось, видел, как его веки дрогнули. Он действовал медленно, с той же точностью, с какой когда-то готовил оружие к битве, но теперь его целью была не защита, а обладание. Масло, теплое и скользкое, облегчило путь его пальцам. Он искал, нашел, и, чувствуя, как всё тело фейри напряглось, а потом безвольно распахнулось, осторожно, но настойчиво начал входить. Юра вскрикнул — не от боли, а от потрясения, от новизны вторжения, столь отличного от всего, что он знал. Его крылья расправились, ударив по воде, подняв волну, ведь он эфирен, создан из света и магии, но его тело отзывалось с чисто земной, животной отзывчивостью. Отабек, заворожённый, чувствовал каждой клеткой, как тот поддается, открывается, принимает, растягиваясь вокруг его пальцев с тихими, прерывистыми вздохами. Он исследовал, учился, терял остатки осторожности, вёл пальцы глубже, изучая каждую реакцию, каждое изменение дыхания. А Юра… Юра горел. Его возбуждение, первое быстрое и яркое, как вспышка светлячка, нарастало с головокружительной скоростью. Ему не нужны долгие ласки — лишь поцелуи в шею, в ключицу, прикосновение губами к соску, и он уже выгибался, его тонкое тело содрогалось, и с тихим, звонким стоном он достиг вершины, обдав живот Отабека теплотой, растворяющейся в воде. — Какой же ты ласковый. — Но Отабеку было мало. Вид потерянного в наслаждении Юры, его доверчивая отдача только разожгли в нём новую, тёмную и сладкую жажду. Ему мало наблюдать, он хотел быть не свидетелем, а причиной. — Какой красивый. — Грудь его вздымалась, и в глазах, обычно таких сдержанных, горел немой вопрос, мольба и требование в одном флаконе. Юра, придя в себя, увидел этот взгляд. Его бирюзовые глаза, затуманенные, но ясные, встретились с тёмными. Он улыбнулся — усталой, бесконечно нежной и понимающей улыбкой поднял руку, коснулся щеки Отабека, провёл мокрым пальцем по его сжатым губам. — Хочешь больше? — прошептал он. — Хочешь… быть внутри? — Отабек не смог ответить. Он лишь кивнул, сжав челюсти, боясь, что голос выдаст всю бурю в его душе. Юра мягко высвободился от его пальцев, развернулся в воде и притянул его к себе, спиной к его груди. Он наклонил голову, обнажая шею, в универсальном жесте подчинения и доверия. Его рука потянулась назад, к бедру Отабека, направляя, приглашая. — Тогда я тоже хочу, — его шёпот смешался с шумом воды. — Так давно хочу, возьми… И это было высшим разрешением. Большим, чем королевская милость, священнее любой клятвы. Отабек, дрожа от сдерживаемой силы, обнял его за талию, притянул к себе и, найдя путь, проложенный его же пальцами, медленно, невероятно медленно начал входить медленным плавным толчком. Юра ахнул, его пальцы впились в каменный край купели. Это было иное. Глубже, реальнее, всепоглощающе. Но в его стоне не было боли — лишь потрясение от полноты, от слияния. Отабек замер, позволив ему привыкнуть, чувствуя, как каждое биение его сердца отдаётся в теле фея. А потом он начал двигаться неумолимо, властно, в ритме, который диктовала не разум, а сама плоть и накопившаяся за вечность сонных дней жажда. — Да-да, вот так. Пожалуйста, мой рыцарь. — Вода хлопала о камни, смешиваясь со стонами Юры, которые теперь были не звонкими, а низкими, разбитыми, полными невыразимого удовольствия. Он откинул голову на плечо Отабека, его крылья обвились вокруг его груди как защитный кокон. Он был его. Полностью. И Отабек, войдя излишне глубоко, обняв руками его так крепко, излился внутрь. Юноша изогнулся тугой волной удовольствия, дёрнулся с громким криком и обмяк на его плече. — Ты, боги, что ты сделал… — Прости. — Вода в купели остывала, но они не торопились. Юра, с серьёзным видом, достойным самого заботливого лекаря, принялся умывать своего рыцаря. — Не извиняйся, пожалуйста. — Он зачерпнул ладонями тёплую воду, осторожно омыл его лицо, смывая пот, напряжение и тень былой суровости. Потом его пальцы, ловкие и нежные, вплелись в тёмные волосы Отабека, смывая остатки пены, массируя кожу головы, пока тот не закрыл глаза с тихим, глубоким вздохом. — Вот, — прошептал Юра, как будто совершил важный ритуал. — Чистый. Совсем чистый. Он вытер его лицо краем мягкого полотенца, а потом, словно не в силах удержаться, притянул к себе и начал целовать. Не в губы, а в острые скулы, в линию челюсти, в веки — крошечные, благодарные поцелуи, похожие на прикосновения бабочек. — Пойдём, — сказал он наконец, взяв Отабека за руку и вытягивая его из воды. Он вёл его по влажным камням обратно в свои покои, в свою спальню с ложем из мха и лепестков. Его крылья, теперь уже сухие и снова лёгкие, мягко шуршали за спиной. Устроив Отабека на мягком ложе, Юра прилёг рядом, прижавшись к его боку, и начал говорить. Говорить без умолку, как ручей после дождя, выплёскивая наружу всё, что переполняло его. — Это было… Это было как полёт, но внутри, понимаешь? — Его глаза сияли в полумраке комнаты. — И крылья… Они трепетали не от страха. Совсем наоборот. Каждое прикосновение твоё… Оно отзывалось везде, даже в кончиках крыльев. Я не знал, что так бывает. Отабек лежал, слушая этот поток слов, и гладил его по мокрым светлым волосам. Внутри него царила непривычная, глубокая тишина, насыщенное, спокойное умиротворение. Он смотрел на этого диковинного, прекрасного принца, который с детской непосредственностью обсуждал только что пережитое наслаждение, и понимал. Его вечность здесь, в этом замке из снов, только что обрела новое, невероятное измерение. К бесконечным, сонным дням, к вкусной еде, к поцелуям среди цветов, к чтению вслух непонятных книг и тихим прогулкам под руку — теперь добавилось это. Эта близость. Эта власть и эта нежность, сплетённые воедино. Это право видеть фея не только капризным повелителем или испуганным ребёнком, но и любовником, трепещущим в его объятиях. — Мы обязательно сделаем это снова, — заявил Юра уверенно, как будто объявлял о смене сезонов. — И ещё раз. И ещё. Ты покажешь мне всё, что умеют люди. Всю эту… ласку. Я хочу всё знать. Всё чувствовать. Он перевернулся, облокотившись на локоть, и смотрел на Отабека с таким откровенным, безудержным восхищением, что тому стало почти неловко. — Я и не думал, — прошептал Юра, касаясь кончиками пальцев его груди, где ещё оставались капли воды, — что рыцарь из мира железа и дыма… может быть таким. Ты был сильным. Но не чтобы ломать. А чтобы… держать. И чтобы забирать. Но так, что хочется отдаваться снова и снова. Отабек поймал его руку, прижал ладонь к своим губам. Он не находил слов. Всё, что он мог — это смотреть в эти бирюзовые, очарованные глаза и понимать, что он сам очарован не меньше. Очарован этой смесью невинности и мудрости, силы и хрупкости, бесконечной магии и такой простой, человеческой потребности в любви и тепле. — Я тоже не думал, — наконец выдохнул он, — что принц леса захочет… этого. От меня. Юра рассмеялся, легкий, счастливый звук. — Глупый. Я же говорил. Ты мой. Всё твоё теперь — моё. И моё… — Он наклонился, чтобы поцеловать его, сладко и нежно, — теперь твоё. Навсегда. Они заснули так, сплетённые друг с другом, в комнате, где пахло мокрыми цветами, тёплым телом и обещанием новой, ещё более глубокой вечности. Отабек последней мыслью перед сном осознал, что путь «туда, не знаю куда» привёл его не просто к фее. Он привёл его домой. К странному, волшебному, бесконечно любимому дому, где у каждой сказки есть сладкое, реальное продолжение.