Вся вечность

· · ─────── ·𖥸· ─────── ·

Вернувшись в замок, Отабек снял грязные и закопчённые доспехи у входа. Вода стекала с них на каменные плиты, нарушая тишину, которая теперь осела тяжестью, как похоронный звон прошёл по знакомым залам, где раньше царил свет, а теперь он казался стонущим, ржавым, болезненным. Он нашёл его в их спальне. Юра лежал на их увядшей кровати из шёлка лепестков. Его крылья, всегда переливавшиеся перламутром, стали тусклыми, почти серыми, и лежали за его спиной, как сброшенные, ненужные шёлковые шали. Сияние, исходившее от его кожи, померкло. Самое страшное — его глаза. Те невероятные, зелёные глаза стали поблёкшими, потускневшими, полными тихих, беззвучных слёз, которые катились по бледным щекам и впитывались в лепестки под головой. Он услышал шаги и медленно повернул голову. Увидев Отабека, его губы задрожали, но он не протянул руки. В его потухшем взгляде был не страх, а глубокая, обречённая печаль. — Думал… ты уйдёшь с ними, — прошептал он, и его голос чуть надорвался, отражаясь волнами от стен. — Зачем? — Отабек подошёл и опустился на колени у ложа, не решаясь прикоснуться к такой хрупкости. — Потому что теперь тебе есть куда вернуться, — Юра закрыл глаза, выжимая новые слёзы. — Твой король… он звал тебя. Я чувствовал. Теперь у тебя есть выбор. Ты можешь быть… королём. Там. Отабек медленно покачал головой, взял его холодную, почти прозрачную руку и прижал к своей щеке, к губам, которые ещё помнили вкус дождя и пепла. — Прошла сотня лет, Юр. Сотня. Пока мы спали в этих комнатах, там прошёл целый век. Мне теперь нет места среди живых. Я для них — призрак. Легенда. Или предатель. Но не король. — Но ты человек, — настаивал Юра, но уже без сил, его пальцы слабо сжали ладонь Отабека. — Тебе нужно… знать, когда и во сколько встаёт солнце. Иметь свои дела, своих подданных, таких же людей. Я… Я слишком долго держу тебя у себя. Как пленника. В его голосе звучала такая искренняя, разъедающая душу горечь, что Отабек не выдержал. Он приподнялся, наклонился над ним, загородив своим телом весь мир, и посмотрел прямо в эти потускневшие глаза. — Помнишь твой первый приказ? — спросил он тихо, но так, чтобы каждое слово отпечаталось. — Ты сказал, что я буду с тобой, пока не надоеду. Разве я надоел? Юра замер. Потом его лицо исказилось, и он, казалось, готов был разрыдаться, но вместо этого выдохнул сдавленное: — Нет. Нет, Бек. Нет. Не надоел. Никогда. Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, что от одной мысли, что ты можешь уйти… мне нечем дышать. Я не смогу тебя отпустить. Я эгоист. Я ужасный, я… Отабек не дал ему договорить. Он наклонился и прижался лбом к его лбу, закрыв глаза. — И я не смог уйти, — прошептал он прямо в его дыхание, смешивая его со своим. — Потому что я тоже тебя люблю. Не за замок. Не за вечную жизнь. Не потому, что некуда идти. А потому, что ты — ты. Капризный, мудрый, смешной, испуганный грозой, разговаривающий с деревьями и духами. Мой принц. Мой дом. Здесь. Только здесь. Он поцеловал его. Медленно, нежно, с той бесконечной бережностью, которая могла смыть любой яд, исцелить любую рану. И по мере того как их губы соприкасались, а дыхание сливалось в одно, произошло чудо. Медленное, как рассвет. Сначала лёгкий розовый румянец тронул бледные щёки Юры. Потом его крылья дрогнули, и по ним пробежала слабая, но заметная волна перламутрового свечения. Его глаза, когда он наконец открыл их, всё ещё блестели влажными, но бирюза в них снова стала глубокой и живой. Они не говорили больше ни слова. Отабек лёг рядом, осторожно обвил его руками, прижал к своей груди, где билось сердце, отдавшееся навсегда этому месту и этому существу. Юра уткнулся лицом в его шею, его крылья, набирая силу, мягко укрыли их обоих, как живой, сияющий балдахин. — Спи, мой принц, — и он уснул, наверное, почти вечным сном, наверное, даже с радостью. Рассвет пришёл не спеша, размывая акварельные разводы по влажному небу. Последние капли дождя, тяжёлые и прозрачные, как хрусталь, замерцали на каждом листе, на каждой травинке, прежде чем сорваться вниз. Чистый воздух заполнил всё вокруг. В замке веяла приятность. Непривычная, но благословенная тишина. Зверьки, чувствуя, что опасность миновала, один за другим покинули свои временные убежища в залах и разбежались по лесу, в норы и дупла. Духи, успокоенные, растворились в солнечных лучах, пронизывающих листву, или вернулись обнимать свои ручьи и деревья тихим, тёплым туманом. А в покоях принца… Юра проснулся не сразу, медленно, сладко, будто прощаясь с странным прошлым. Он выплывал из глубин исцеляющего сна, как цветок, медленно раскрывающий чашечку к солнцу. Первым делом он потянулся всем своим существом. И потянулся он к теплу, к твёрдости, к знакомому запаху кожи и доспехов, что теперь был для него роднее любого лесного аромата. Его руки нашли Отабека ещё до того, как открылись глаза, и вцепились в него с силой, которую нельзя было назвать хрупкой. Он не отпускал. Он вплетался в него, как плющ в каменную стену, ногами, руками, всем телом, будто боясь, что если ослабит хватку на миг, тот испарится. Потом открылись глаза, и Отабек задохнулся. Они снова были зелёными. Не поблёкшими, не угасшими. Глубокими, как горное озеро в ясный день, и сияющими изнутри немыслимым светом. В них отражалось его собственное лицо, и в них осталась только счастливая ясность. — Ты здесь, — прошептал Юра с благоговейным трепетом восстановившегося порядка. — Здесь, — подтвердил Отабек, его голос, обычно такой ровный, дрогнул под прикосновением губ возлюбленного. Юра как будто наверстывал упущенное за все дни страха и слабости, осыпал его поцелуями. Не только в губы — а в уголки глаз, в виски, в ямочку над верхней губой, в сильный, напряжённый бицепс, в ладонь с новыми уже, почти исчезнувшими шрамами. Каждый поцелуй сопровождался шёпотом, торопливым, горячим, как будто слова могли вырваться и улететь, если не произнести их сразу: — Люблю тебя. Люблю вот здесь, где бьётся твоё сердце. Люблю твои руки, такие сильные. Люблю твои глаза, когда ты на меня смотришь. Люблю твой голос, даже когда ты молчишь. Люблю, люблю, люблю… Отабек слушал этот поток, этот водопад признаний, и в его груди что-то таяло, ломалось и собиралось заново — уже не в строгие солдатские формы, а во что-то живое, трепетное и огромное. Он отвечал ему, целовал, молча выражал любовь действием, перевернул Юру на спину и начал свою медленную, внимательную ласку. Его губы спустились с лица, скользнули по шее, останавливаясь там, где пульс бился чаще всего. Его язык обводил контур ключицы, заставляя того вздрагивать. Он спускался ниже, целуя каждое ребро, плоский, трепещущий живот, останавливался у пупка, оставляя там влажный, горячий след. — Отабек… — стонал Юра, запрокидывая голову, его пальцы впивались в простыни. — Тише, милый, я скучал, — приказывал рыцарь тихо, но властно, и это стало ново. Это стало его обещанием. Он наслаждался своей властью над этим божественным существом. Наслаждался тем, как его принц растекается под его руками и губами, как его кожа покрывается гусиной кожей, как его бедра сами раздвигаются в немом приглашении. Отабек мучил его. Сознательно, сладко, неумолимо. Он обходил самое желанное место, целуя внутреннюю сторону бёдер, слыша, как дыхание Юры срывается на прерывистые, жалобные всхлипы. И брал его в рот медленно, до самого основания, чувствуя, как тонкое тело выгибается дугой, а крик теряется где-то высоко под сводами. И отпускал, не дав достичь вершины, переключаясь на что-то другое — на нежный засос на бедре, на ласковые укусы сосков, на поцелуи в подколенные впадины. — Пожалуйста… — умолял Юра, его глаза заполнили слёзы от переизбытка ощущений, его крылья бессильно били по ложу, рассылая в воздух снопы искрящейся пыльцы. — Пожалуйста, Бек, я не могу… — Мой милый, — шептал Отабек, поднимаясь, чтобы снова поймать его губы в поцелуй, глубокий и влажный. — Ты всё можешь. Для меня. И когда терпение Юры стало на исходе, когда он уже почти плакал от желания, Отабек наконец вошёл в него. Медленно, чувствуя каждую складочку, каждый внутренний трепет, заполняя его собой полностью, до самой глубины, где, казалось, билось второе, маленькое сердце. Они двигались медленно, ритм которого знали, даже не обговаривая, потому что соскучились, потому что переживали. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь окна, разрезали полумрак комнаты золотыми полосами, в которых танцевала пыльца с его прозрачных крыльев. Тела их сливались, то влажные от пота, то скользкие от масел и собственных соков. Отабек смотрел в бирюзовые, бездонные глаза под собой и видел в них отражение всего своего мира. Юра обнимал его за спину, его крылья сомкнулись над ними в таком же влюблённом признании, что они одни во вселенной, в своём собственном, сияющем коконе. «Ты мой». «Я твой». «Навсегда». «Больше никаких бурь». «Только это». «Только мы». Когда сладость переполнила края, влажный мёд удовольствия и признания во всём сменился долгой, глубокой волной, накатывающей с ног до головы, смывая последние остатки страха, боли, одиночества. Юра кончил с тихим, разбитым криком, в котором смешались его имя и что-то нечленораздельное, его тело содрогнулось в серии мелких, сладких спазмов. Отабек, почувствовав это, позволил и себе отпустить контроль, утонув в этом тепле, этом абсолютном принятии, излив в него всю свою накопившуюся нежность, ставшую плотью. Они обнимались, сплетённые, тяжело дыша, пока мир медленно не вернулся в фокус. Солнце поднялось выше, залив комнату ясным, тёплым светом. Новый день в королевстве роз. Принц лежал, прижавшись щекой к груди Отабека, слушая, как бьётся его сердце. Его крылья, сияющие снова, как и прежде, нежно укрывали их обоих. — Навсегда, — прошептал он, и в этом слове была клятва, сильнее любой магии. — Навсегда, — повторил Отабек, целуя его в макушку. Все бури миновали. Все угрозы рассеялись. Принц фей и его рыцарь, нашедшие друг друга на перекрёстке безумного приказа и одинокой вечности, теперь навсегда стали единым целым. Они знали, что будет завтра. И всегда в будущем. Теперь только мир и покой, только тёплые дни и никакого хаоса.