Вся вечность

· · ─────── ·𖥸· ─────── ·

Дождь начался внезапно, как и сомнения принца, — крупными тяжёлыми каплями, хлёсткими и холодными. Они прервали прогулку, заставив бежать к замку. Отабек сдёрнул с себя плащ и набросил его на Юру, стараясь укрыть в первую очередь любимые хрупкие бесполезные крылья. Гроза, обрушившаяся вслед за ливнем, кричала невиданной силы. Даже для этого волшебного леса. Раскаты грома сотрясали самые камни фундамента, молнии рвали свинцовое небо за окнами, ослепительные и яростные. Войдя в покои, Юра отряхнулся, стараясь придать лицу выражение лёгкой досады, а не страха. — Ну вот, испортил всё, — пробормотал он, не глядя на Отабека. — Не надо было ходить так далеко. Я… Я в порядке. Мне не страшно. Совсем. Ты можешь не… Но Отабек уже действовал. Старый, отлаженный ритуал. Он прошёл по комнатам, плотно закрывая ставни, глуша грохот бури. Отдал тихие, чёткие указания зверькам: принести больше дров, сухих трав для очага, мягких тканей. Он разжёг камин, и пламя, подхваченное сквозняком, взметнулось вверх, наполнив комнату треском и тёплым, дрожащим светом. Юра стоял посреди комнаты мокрый и обиженный — не на грозу, а на себя. На свою слабость, на свои вопросы, которые, как ему казалось, и навлекли эту ярость небес. Он вытирал полотенцем светлые волосы, а потом, с неловкой осторожностью, начал промокать крылья. Движения его стали резкими, почти злыми. Он боялся. Боялся, что Отабек, видя его таким — мокрым, дрожащим, с беспомощно обвисшими лоскутками, — найдёт его… неприятным. Недостаточно прекрасным. Ведь рыцарь всегда был таким великолепным в своей стойкости, в своей тихой силе. Отабек закончил свои приготовления и повернулся к нему. Он видел эту борьбу. Видел, как Юра кусает губу, стараясь не выдать дрожь, как его пальцы неумело мнут тончайшую ткань крыльев. Молча Отабек подошёл, взял из его рук полотенце — уже почти промокшее. Выбросил его. Взял другое, большое, пушистое и тёплое, только что принесённое зверьком-слугой. — Дай, — тихо сказал он. — Я сам! — Юра попытался отпрянуть, защитить своё уязвимое место. — Дай мне, — повторил Отабек, и в его голосе не было приказа, лишь просьба. Возможность помочь. Юра замер, и напряжение из его плеч ушло, сменившись усталой покорностью. Он позволил Отабеку взять его за плечи, развернуть спиной к огню. И тогда рыцарь начал свою работу. С бесконечной, почти священной бережностью он промокал каждую прожилку, расправляя нежные лепестки к теплу камина. Его движения медленные, методичные, полные такого сосредоточенного внимания, что от одного этого внимания по спине Юры бежали мурашки, затмевая холод. — Они… они сейчас некрасивые, — пробормотал Юра в тишину, нарушаемую только треском огня и воем ветра снаружи. — Неправда, — ответил Отабек, проводя тёплой тканью по основанию крыла, где кожа была особенно чувствительной. — Они настоящие. Мокрые. Дрожащие. Как и ты. В этом нет ничего некрасивого. Он закончил вытирать и, не выпуская полотенца, просто обнял Юру сзади, прижав его спину к своей груди, укрыв его со всех сторон — и от холода, и от страха, и от его собственных мыслей. — Ты не испортил ничего, — сказал Отабек ему прямо в ухо, чтобы перекрыть раскат грома. — И твои вопросы… Они не вызывают бурю. Они просто есть. Как и эта гроза. Она пройдёт. А мы останемся. Вот так. Юра расслабился, окончательно и бесповоротно, обмякнув в его объятиях. Он больше не пытался казаться неуязвимым. Он просто был. Мокрым, испуганным, сомневающимся — и любимым. Принятым целиком. Даже с бесполезными намокшими крыльями, которые сейчас, согретые, начали потихоньку подсыхать, обретая снова свой перламутровый блеск в огненном свете. Рыцарь же, как всегда, был великолепен не броней или силой, а этой незыблемой, тихой готовностью стоять на страже его хрупкого мира, будь то вражеское войско или просто дождевая туча. Третий день. Небо рыдало в истерике, изливая на лес потоки воды, смешанные с ледяной изморосью. Гроза не утихала ни на час, лишь меняла тембр: с яростного рёва на монотонный, унылый гул, и снова на пронзительные вопли ветра, рвущего листья с ещё живых деревьев. В замке, обычно таком просторном и тихом, теперь стало тесно и шумно. Спасаясь от разгулявшейся стихии, сюда пришли все, кто мог. В углах залов свернулись клубками испуганные олени с сияющими рогами, по коридорам метались семьи лисиц с мехом, переливающимся, как масляная плёнка. На люстрах и карнизах устроились нахохлившиеся птицы с хрустальным опереньем, а под столом дрожала семья ёжиков, чьи иголки искрились в полумраке. Даже обычно невидимые духи деревьев и ручьёв проявлялись в углах как дрожащие сгустки тумана, от которых веяло холодом и страхом. Юра больше не притворялся. Он стоял у огромного окна в тронном зале, теперь больше похожего на переполненный зверинец, прижав ладони к холодному, мокрому стеклу. Его лицо бледно, а в бирюзовых глазах читалась леденящая догадка. — Это не просто гроза, Отабек, — сказал он тихо, но так, что его голос был слышен даже над общим гулом и писком. — Она не слушает меня. Я пытаюсь её успокоить, поговорить… но там, в сердце бури, пустота. Или… не пустота. Что-то чужое. Оно пробралось в лес. И пьёт его силы. Отсюда этот нескончаемый ливень. Отабек, который только что распределял принесённые зверьками сухие мхи и ягоды среди новых постояльцев, замер. Слова Юры, произнесённые с такой непривычной серьёзностью, как ледяная вода, окатили его. Он почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло — не проснулось, нет, оно никогда и не спало по-настоящему, а просто ждало своего часа. Он медленно подошёл к принцу, повернул его к себе. Взгляд его стал уже не томным, не затуманенным вечной негой. Он показался острым, сфокусированным. Таким, каким смотрел когда-то на поле предстоящей битвы. Он притянул Юру к себе и крепко, не по-ласковому, а по-деловому поцеловал в лоб, как бы ставя печать: «Я здесь. Я понимаю. Дальше — моя работа». — Успокойся, — сказал он, и его голос звучал низко и ровно, как удар меча о точильный камень. — Паника ничего не даст. Расскажи всё, что чувствуешь. Детально. Где это «что-то»? Что оно делает? И чем дольше лил за окном дождь, чем больше тревоги копилось в глазах его фея, тем больше «просыпался» Отабек. Не в смысле возвращения в старую жизнь — эта жизнь давно мертва и похоронена. Просыпался воин. Защитник. Тот, чьё место — между угрозой и тем, что дорого. Он вёл Юру в их общую уже спальню, усадил его, заставил пить тёплый чай с мёдом. Сам же ходил по замку, но теперь его взгляд оценивал не красоту линий, а толщину стен, узость окон, слабые места. Он отдавал зверькам новые приказы — не о комфорте, а о безопасности: расставить наблюдателей у дальних подступов к замку, слабым голосам поручить следить за запасами еды и воды, самым быстрым и незаметным — попытаться пробраться вглубь леса и высмотреть, не изменилось ли что в самом его сердце, в Чащобе. Вернувшись, он застал принца всё в той же позе, с чашкой в руках, но взгляд его был устремлён внутрь себя, в самую суть его магии. — Оно… как паразит, — прошептал Юра, когда Отабек сел рядом, положив руку ему на колено. — Не ломает, не крушит открыто. Оно тянет соки. Из земли, из воздуха, из… из меня. Этот дождь — это слёзы леса. Его силы утекают. И я не могу перекрыть эту рану. Отабек кивнул. Его мозг, заржавевший от бездействия, заработал с прежней, солдатской чёткостью. — Значит, нужно найти источник и устранить его. Как в осаждённой крепости находят подкоп. — Но это опасно! — Юра схватил его за рукав. — Если оно может так влиять на весь лес… что оно сделает с тобой? Ты же… ты из плоти и крови. — А ты — из света и магии, и оно тебя уже ранит, — парировал Отабек. Он поймал его взгляд. — Ты мой повелитель. Ты дал мне приказ защищать этот лес. Я собираюсь его выполнить. Но мне нужна твоя помощь. Твоё знание. Где искать? Юра сжал губы, борясь с желанием просто приказать ему остаться, запереть здесь, в самой безопасной комнате. Но он видел — в Отабеке не осталось и тени той сонной покорности. Перед ним рыцарь. Его рыцарь, и сейчас он был прав. — В Чащобе, — выдохнул Юра. — Там, где мы встретились. Там самый старый дух леса. Если что-то проникло… оно будет там, у самого корня, он может помочь. — Хорошо. Расскажи мне всё, что знаешь о том месте. Какие ловушки может поставить лес сам по себе? Какие твари там обитают? И… — он на мгновение запнулся, — …что может навредить такому, как ты? Чтобы я знал, с чем могу столкнуться. И они засиделись далеко за полночь. За окном бушевала чужая буря, а в комнате, освещённой дрожащим огнём камина, шла своя, тихая подготовка к войне. Фей, хранитель леса, делился своими тайнами с железным человеком, а рыцарь, наконец обретя настоящую цель, слушал, планировал и снова чувствовал в руках вес невидимого меча — тяжесть ответственности за того, кого любишь, и за мир, который стал ему домом.

***

Дождь хлестал ему в лицо, но не мог смыть решимости. Прекрасные доспехи, подаренные Юрой, теперь были не украшением, а боевым облачением. С каждым шагом вглубь Чащобы Рыцарь чувствовал, как знакомый аромат цветов и жизни подменяется запахом гнили и отчаяния. Он думал о Юре. О том, как тот плакал от бессилия в его объятиях, о потускневшем шаре на камине — прямом отражении угасающей силы его принца. И вот он на месте. Но не один. На поляне, где они впервые встретились, теперь царила мерзость запустения. Дождь превратил землю в чёрную жижу, в которой, у позорно жалкого, дымящегося костра, сидели люди. Вернее, тени людей. Во главе — его бывший король. Но это уже не тот надменный владыка, а лишь древний, ссохшийся старик, кожа которого висела жёлтыми складками, а в мутных глазах горела лишь одна неистовая, животная жажда. Рядом — несколько рыцарей. Молодых. Слишком молодых. Их доспехи воняли железом, ржавые и плохо сидящие, лица — измождёнными голодом и долгой дорогой. Они смотрели на Отабека не как на предателя, а как на призрака, как на самого дьявола. Старик поднял голову. Его голос обернулся скрипом сухой ветви. — Зачем ты жив, Алтын? Или ты уже забыл своё имя? — Старик попытался усмехнуться, но получился лишь болезненный оскал. — Я вижу… Я вижу! На тебе доспехи не из этого мира. Ты нашёл её. Фею. Значит, камень вечной жизни — у тебя. Отдай его мне… Отабек стоял, не двигаясь, вода стекала с его плаща. Он смотрел на этого когда-то могущественного человека, теперь валяющегося в грязи, и понимал, что прошли не годы. Прошли десятилетия. Может, целый век. Время в лесу текло иначе, но за его пределами оно сделало свою чёрную работу. — Нет тут никакого камня, — голос Отабека прозвучал глухо, но чётко, перекрывая шум ливня. — Уходите. Пока живы. — Врёшь! — Вейрон закашлялся, его тело сотрясал спазм. — Почему ты тогда всё так же молод? Свеж, как в день изгнания! Я знаю! Ты служишь ей! Она дала тебе вечную жизнь! Я требую свою долю! — Я служу ему, — поправил Отабек, и в его словах впервые прозвучала не служба, а гордость. — Это его лес. И вы в нём незваные гости. Уходите. Молодые рыцари зашевелились, руки их потянулись к мечам. В их глазах читалась не злоба, а отчаянная надежда. Они верили своему королю. Они верили в сказку про камень, потому что альтернатива — возвращаться в холодную, разваливающуюся крепость, полную голода и безнадёги, — живым невыносима. Спор перерос в перепалку. Вейрон, охваченный старческим бешенством, кричал о предательстве, о долге. Отабек, сжимая рукоять меча, пытался втолковать им простую правду: — Магия здесь — не бездушный артефакт, а живое существо, которое они убивают своим присутствием. Чем яростнее лил дождь — слёзы леса, — тем злее становились люди. И тем холоднее, твёрже и смертоноснее становился сам Отабек. Он смотрел на этих людей и видел не бывших соратников, а угрозу. Угрозу Юре. Угрозу его дому. Теперь он готов уничтожить их. Всех. И тогда король, в припадке безумия и отчаяния, выхватил из костра пылающую головню и швырнул её в сторону древнейших, намокших деревьев Чащобы. Сухая кора внутри, питаемая чужеродной гнилью, вспыхнула с ужасающим, ядовито-зелёным пламенем, которое не тушил даже ливень. Боль, острая и живая, пронзила грудь Отабека. Это горело не просто дерево. Это горела сама суть этого места. Он услышал бы далёкий, пронзительный крик — голос Юры, отозвавшийся на боль леса. Инстинкт велел броситься тушить. Разум говорил — сначала устранить угрозу. Но в его сердце, слитом с сердцем леса, родилось третье, отчаянное решение. Он опустил меч и вместо этого упал на колени в грязь, впившись пальцами в землю. — Услышь! — закричал он не людям, а самому лесу, духам, небу. — Я твой рыцарь! Дай мне силу! Изгони их! Не моей рукой… твоей! Это была не просьба, а волевое, пронзительное требование. Приказ стражника своей цитадели. И лес откликнулся. Корни под ногами солдат ожили, вырвались из почвы, чёрные, скользкие удавы. Ветви древних деревьев склонились для удара. Сам воздух сгустился, стал вязким и удушающим отвержением. Мир, который так долго кормил их своей силой, теперь изрыгал их из себя. Старик, обезумев от ужаса, захлёбываясь грязью и магией, испустил последний хрип и затих, раздавленный невидимой тяжестью корня. Его молодые рыцари, крича от страха, подхваченные живыми корнями, оказались буквально вышвырнуты за пределы поляны, в сторону границ леса, как сор. Когда хаос улёгся, Отабек поднялся. Пожар уже гас под яростным напором дождя, который теперь лил с удвоенной силой, смывая саму память о костре и захватчиках. Он стоял один посреди опустошённой, дымящейся поляны. Его прекрасные доспехи в грязи и копоти, кажется, запекшейся крови не его, чьей-то чужой. И тогда он услышал шаги. Человеческие. Это вернулся один из молодых рыцарей, самый юный, с лицом, искажённым страхом и потерей. — Сэр… — прошептал он, не решаясь подойти ближе. — Он… он мёртв. Что нам делать? Наша крепость… она в руинах. Там нет никого, кто мог бы вести нас. Мы… — парень сглотнул, и в его глазах стояли слёзы. — Мы зовём тебя. Вернись. Без всякого камня. Просто… вернись. Ты же наша легенда, ты вечный, как этот лес. Последний, кто застал величие замка! Это последний мост. Последний шанс вернуться в мир людей. Пусть в мир разрухи и печали, но в свой, человеческий мир с понятным временем, с понятной жизнью, с разумом и целями. Отабек посмотрел на этого мальчишку в ржавых латах. Посмотрел на дымящиеся деревья. Вспомнил сияющие глаза, доверчиво прижавшиеся к его плечу во время грозы. Вспомнил обещание, данное не королю, а фею. — Нет, — сказал он тихо, но так, что слово прозвучало громче грома. — Мой дом здесь. Мой долг — здесь. Уходите. И не возвращайтесь. Иначе лес вас не пощадит во второй раз. Он повернулся к всадникам спиной, демонстративно, и направился прочь, к чащобе, где ещё тлел лесной пожар. Он слышал, как за его спиной ругаются и спотыкаются удаляющиеся шаги. Отабек остался один. Под проливным, очищающим дождём, который медленно гасил последние угли. Он не чувствовал победы. Только тяжёлую, свинцовую усталость и холод в груди, где горела ярость. Он убил своего прошлого. Сжёг последний мост. И теперь ему предстояло вернуться в замок из света и рассказать своему принцу, что угроза устранена. Ценой, которую он только начинал осознавать. Он ждал, пока дождь не смоет с его доспехов грязь и запах смерти, чтобы не нести этот запах в их общий дом.