P!NK NEVERLAND

подводка была долгой, почти идеальной. три месяца серафим строил мост. из особого внимания, понимания, которого глебу так не хватало. он слушал его бесконечные рассказы о школе, о вечно ссорящихся родителях, о будущем, которое давит. поддерживал, кивал, говорил: «я тебя понимаю». он делился музыкой — не той, что слушают все, а особенной, странной, с текстами, которые будто бы говорили про них. он создавал ощущение клуба из двоих, секретного места, куда нет входа никому другому. их собственный мир, их закон. глеб купился. полностью. для него серафим стал не просто старшим другом, а единственным человеком во всей вселенной, который видит его настоящего. и когда тот в шутку называл их встречи «побегом в другое измерение», глеб только счастливо улыбался. вечер который стал началом конца. тот вечер начался как обычно. глеб пришел после уроков, скинул рюкзак. — скучно, — заявил он, плюхаясь на старый диван. — а что не скучно? — серафим стоял у окна, курил, глядя куда-то вдаль. — всё. школа, дом, эти гребаные… всё. — значит, пора менять правила игры, — серафим обернулся. улыбка была на месте, но в глазах что-то сместилось. стало пристальнее, тяжелее. — какие правила? — наши. ты же хочешь быть здесь? со мной? — конечно, хочу, — ответил глеб, чувствуя легкий укол тревоги. вопрос прозвучал как-то уж слишком прямо. — «хочу» — это когда готов чем-то платить. не деньгами. вниманием. доверием. послушанием. серафим подошел и сел рядом. близко. слишком близко. его рука легла глебу на шею, большой палец провел по линии челюсти. раньше такие прикосновения были мимолетными, случайными. сейчас оно было владеющим. — ты что делаешь? — глеб попытался отодвинуться, но рука на его шее слегка надавила. — показываю, что ты здесь не гость. ты — часть этого места. моя часть. а раз так, то и слушаться надо моих правил. первое правило: не отстраняться. глеб замер. мысли путались. это было не то, не то, о чем он мечтал в своих самых смелых фантазиях. там была взаимность, нежность, а не это… владение. — я не… я не понимаю. — поймешь. — серафим наклонился и поцеловал его. жестко, не оставляя выбора. губы глеба были сжаты, он не отвечал. когда серафим оторвался, в его глазах мелькнуло раздражение. — расслабься. ты же этого хотел. все эти месяцы смотрел на меня, как голодный щенок. — не такого! я не такого хотел! — вырвалось у глеба. он попытался встать, но серафим легко притянул его обратно, теперь уже удерживая обеими руками. — а какого? сказок? нет тут сказок, глеб. есть только я и ты. и пора тебе становиться взрослым. по-настоящему. паника, наконец, накрыла с головой. глеб начал вырываться по-настоящему, толкая серафима в грудь. — отстань! отпусти меня! я уйду! — уйти? — серафим засмеялся, и это был ужасный, леденящий звук. — куда? обратно в свой скучный, никчемный мирок? после всего, что я тебе дал? после нашей музыки, наших разговоров? ты обязан. мне. в его словах не было сказочных метафор. была голая, уродливая реальность долга, который глеб, оказывается, на себя взял, сам того не понимая. борьба была короткой. серафим, используя вес и опыт, опрокинул глеба на диван, придавив своим телом. одной рукой он зажал ему рот. — кричать не надо. никто не придет. а если и придут… кто ты для них? подросток, который влез в чужую квартиру. кто я? уважаемый человек. кому поверят? шантаж подействовал, как удар под дых. глеб замер, глаза расширились от ужаса. серафим почувствовал это и усмехнулся. — вот и умница. теперь лежи смирно. но когда он потянулся к поясу джинсов глеба, тот снова затрепыхался, забился в тихом, беззвучном ужасе. слезы текли по вискам. — ну вот, — вздохнул серафим с досадой. — придется обездвижить. он слез с него, но не отпустил. резким движением перевернул глеба лицом вниз, придавил коленом к спине. глеб крикнул от неожиданности и боли. серафим достал из кармана куртки тот самый моток крепкой бечевки, который всегда валялся у него на полке «для бытовых нужд». — нет! не надо! серафим, прошу! я никуда не денусь, я буду лежать смирно, клянусь! — глеб заливался слезами, голос срывался на истерический шепот. — слишком поздно для обещаний. доверие кончилось. он связывал ему запястья быстро, профессионально, будто делал это не в первый раз. веревка впивалась в кожу, оставляя красные жгучие полосы. глеб рыдал, уткнувшись лицом в потрепанную ткань дивана, задыхаясь от запаха пыли и собственного страха. — почему?.. за что?.. мне же всего 17 серафим….. — всхлипывал он. — потому что пора. пора тебе понять, как устроен мир на самом деле. никаких побегов. только цена. и ты сейчас ее платишь. 17..пора взрослеть, глеб. связав руки, серафим перевернул его обратно. вид глеба — растерянного, униженного, с мокрым от слез лицом и диким страхом в карих глазах —, казалось, не вызвал в нем ничего, кроме холодного удовлетворения. он приступил к тому, для чего все затевал. без нежностей, без подготовки. это был акт доминирования, присвоения, сведения счетов с наивностью, которую он же сам и взрастил. глеб кричал. сначала от боли, острой, разрывающей. потом, когда боль стала тупой и невыносимой, он кричал просто так, потому что иначе было невозможно. он кричал в пустоту квартиры, в молчаливые стены, которые были свидетелями их прежних, тихих разговоров. он кричал, пока голос не сел, превратившись в хрип. серафим не уговаривал его «не орать». он просто делал свое дело, изредка шипя сквозь зубы: «тише. прими это. так надо». когда все кончилось, серафим отстранился. он отдышался, поправил волосы. потом встал и без всякой спешки развязал веревку на запястьях глеба. кожа под ней была багровой, почти синей. — ванная там. приведи себя в порядок. глеб не двигался. он лежал, смотря в потолок, по которому ползла трещина. он больше не плакал. внутри была только огромная, оглушающая пустота и боль. физическая и та, что глубже — предательство всего, во что он верил. — и послушай меня хорошенько, — голос серафима прозвучал над ним четко и ясно, как приговор. — если ты кому-то хоть слово проболтаешься… я покажу всем твои сообщения. твои восторженные цитаты из наших песен. твои признания. все подумают, что ты просто обиделся, что тебя бросили. что ты маленький истерик. или того хуже. подумают, что ты сам все это придумал. понял? глеб медленно кивнул, не отрывая взгляда от трещины на потолке. он понял. понял, что его «другой мир», его «побег» был всего лишь красивой клеткой. и дверь в нее открывалась только изнутри. извне же был только замок. серафим ушел в другую комнату. глеб поднялся. каждое движение отзывалось болью. он оделся, не глядя на себя в зеркало в прихожей. просто вышел, закрыв за собой дверь в тот самый мир, который только что с такой жестокостью его из себя изгнал. на лестнице было тихо. он спускался, держась за перила. в ушах, вместо их особенной музыки, стоял звенящий тихий гул. и в такт шагам в висках стучало одно-единственное предложение, теперь звучавшее как приговор и проклятие одновременно: пора покидать неверленд.