Запись
12 февраля 2026 г., 00:36
Запись в дневнике
Лето 1654 от Рождества Христова, месяца июня в 23 день. По григорианскому счислению. Память о днях минувших тяготит сердце моё, и дабы не исчезла она в пыли лет, предаю сие дневнику. Семейство наше жило в стороне от большого торжища и шумных дорог. Дом наш стоял неподалёку от церкви, и звон колокольный был нам и утренним пробуждением, и вечерним упокоением. До рынка же путь лежал неблизкий, однако мы не роптали, ибо тишина и удалённость от суеты считались благом. В нескольких вёрстах от нас проживало иное семейство, людям нашим известное и в почёте пребывающее. Земли наши не соприкасались, но расстояние не было столь велико, чтобы считать их чужими, ведь все мы дети единого Создателя и обязаны держаться друг друга в смутные времена. Главою того дома был человек благонравный, кроткий в словах и щедрый в делах. В молодости, на двадцатом году жизни, взял он в жёны девицу своего круга, с коей по соседству возрастал. Прожили они вместе девять лет в согласии и милосердии. Славились тем, что помогали сирым детям из бедных кварталов: подавали хлеб, тёплую одежду, а порой и серебро. Однако Господь судил им жизнь непростую. Со временем в доме его оказалось не одна жена, но три. Сие не было тайной, по обычаю местному и по особому дозволению духовной власти он принял под кров свой ещё двух женщин, овдовевших и оставшихся без средств. Двум из них недолго суждено было жить. Смерть унесла их в разные годы, и причины тому так и остались неведомы, то ли болезнь тайная, то ли худое поветрие, что тогда по округе ходило. От тех покойных остались трое младенцев, коих первая и вторая жёны не отвергли, но приняли как собственных. Две оставшиеся супруги продолжали рожать, и к исходу лет в доме их было уже семеро детей. И все, девочки. Люди дивились. Одни шептали, что сие знак испытания. Иные, что наказание. Иные же утверждали, будто Господь испытывает терпение праведника, дабы воздать сторицей. Никто не мог разуметь, за что столь доброму человеку послано такое стечение обстоятельств. Ибо он не слыл ни жестоким, ни гордым, ни алчным. Помню рассказ матушки моей, да будет ей здравие. Она видела одно событие собственными очами, и с тех пор часто вспоминала его со странным трепетом. В тот день лил сильный дождь, ветер гнал воду по земле, словно хотел смыть с неё следы людские. Матушка моя пребывала в гостях у супруги того хозяина. Они сидели за столом, пили горячий чай и беседовали о хозяйстве. Внезапно дверь распахнулась, и в дом вошёл сам хозяин. Мокрый от дождя, с плащом тяжёлым от воды. И позади него, едва различимая в полумраке, держалась за край его плаща тонкая детская рука. Матушка рассказывала, что девочка была мала, щупла и бледна, будто тень, вырванная из непогоды. Одежда её прилипла к телу, волосы свисали мокрыми прядями, а глаза, большие, тёмные, смотрели не по-детски серьёзно. Хозяин произнёс тогда, что нашёл её одну у дороги, подле поваленного дерева, и не смог оставить под ливнем. Сказал, что до утра она останется под его кровом, а далее видно будет. Тогда все вскочили со своих мест. Хозяйка и матушка моя, желая расспросить, подать тёплое питьё, осмотреть дитя. Но хозяин дома поднял руку и велел не сеять тревоги, а лишь помочь девочке обсушиться и привести себя в порядок. Так и поступили. На теле её не было тяжких ран, лишь несколько следов, похожих на укусы либо от зверя малого, либо от иной напасти. Матушка желала расспросить её о происхождении и роде, но девочка дрожала всем телом и не произнесла ни слова. Взгляд её был пуст и насторожен, будто у зверька, пойманного силой. Ночь та прошла в беспокойстве. Спали в доме мало, каждый сторожил свои мысли. Далее матушка моя уже не ведала, что сталось, ибо поутру явился отец мой и забрал её домой. История же та, как казалось, растворилась во времени. Ох, к чему я сие вспоминаю… С той самой девочкой я встретился вновь, когда мне исполнилось семнадцать лет, а ей, двенадцать. Возраст её я узнал от неё самой. Она была молчалива, замкнута, с лицом понурым, будто несла бремя, не по летам тяжёлое. Однако на вопросы отвечала прямо, без лукавства. Мы встретились в церкви. Я молился тогда, и по окончании службы заметил её среди прочих. Лика её прежде не видел и, ведомый любопытством юности, подошёл узнать, откуда она родом. В разговоре том и вспомнилась мне история, рассказанная матушкой много лет назад. Не помню уже слов наших, память стёрла их, как вода стирает надписи на песке. Но когда я намеревался проститься, она внезапно схватила меня за край одеяния. Рука её была холодна. Она просила помощи. Я отвёл её в место более укромное, за пределы людских ушей. Там, с трудом подбирая слова, она поведала о тяжком бесчестии, коему подвергалась в доме том. Сказала, что страх её велик и что ныне тело её стало меняться: слабость, дурнота по утрам, отвращение к пище. От иных женщин она слышала, что сие означает. Я был молод. Если кто когда-нибудь читает эти строки, не спеши осуждать. Молодость часто труслива, хотя и не желает в том признаваться. Я не помог ей. Я солгал, сказав, что всё устрою и защиту ей обеспечу. Но сам, убоявшись скандала, людского суда и гнева её хозяина, написал тайное письмо в тот дом, уведомив, дабы внимательнее следили за девицей, ибо поведение её вызывает сомнение. С того дня я более её не видел. Не видел ни её, ни младенца. Иногда думаю: не я ли стал соучастником её исчезновения? Не моё ли перо стало орудием беды? Сии мысли гложут меня сильнее, чем всякий иной грех. Да простит мне Господь. Быть может, и не носила она под сердцем дитя. Кто ведает истину, кроме Господа? Ныне я понимаю, что следовало сперва удостовериться, а после действовать. Но значит, так было угодно Небу. Не нам перечить замыслу, даже если он сокрыт от глаз человеческих. Прочие жёны того человека также были молоды. Третьей едва минуло четырнадцать лет, когда она переступила порог его дома, последней, восемнадцать. Первая супруга скончалась спустя год после рождения второй дочери; нашли её в реке, и говорили, будто поскользнулась она на мокрых камнях. Остальные две и поныне живут, ведут хозяйство и растят детей. Пишу же всё сие не ради праздного воспоминания. Недавно в библиотеке нашей обители были обретены древние записи. Пергаменты старые, с печатями и знаками, подтверждённые высокою властью. В них говорилось о доме, где под единым кровом будут рождены многие дочери при едином муже, и что семья сия станет знаком, требующим особого служения. Когда строки те были прочтены вслух, никто не сомневался, о ком идёт речь. Сказано там, что из числа рождённых будут избраны две, дабы продолжить род и сохранить дом. Остальные же должны быть возвращены Создателю через особое посвящение, дабы очистить землю от возможного проклятия и отвратить беды грядущие. Сие не есть казнь в обычном разумении, но обряд тяжёлый, древний, требующий поста, молитвы и приготовлений. Уже назначен срок через месяц, ибо прежде надлежит соблюсти положенные дни воздержания и определить, какие из детей предназначены к жизни, а какие, к иному уделу. Мне поведали лишь часть таинства, ибо я буду присутствовать при совершении. Признаюсь, я не испытываю жалости. Детей тех я почти не видел, и сердце моё не привязано к ним. Если же Небо требует жертвы ради мира и сохранения порядка, кто мы, чтобы противиться? Разве не приносил Авраам сына своего к жертвеннику, повинуясь слову? Так и ныне, должно повиноваться. Да будет всё совершено по воле Господа, а не по слабости человеческой. Записал сие без сомнения в душе.
