Чистота греха

      Шли дни, тянулись недели, и близилась весна. Та пора, когда земля, стряхнув с себя зимнюю стужу, вновь обретает дыхание.       В лесу пробуждались соки, распускались лесные плоды, зверь выходил из берлог, а люди, по старому обычаю, отправлялись на лесной промысел.       Хотя у церкви хватало и денег, и работников для сбора ягод и прочих даров природы, Александр каждую весну сам вызывался помочь. Лес был ему утешением: шорох листвы, прохлада тени и тихое дыхание ветра умиротворяли душу. Там он мог отогнать навязчивые думы, раствориться в творении Божием и остаться наедине с собственным сердцем.       И вот в одно такое утро трое, двое юношей да священник, отправились в лес. Никто не спешил: каждому было ведомо, что воротятся они лишь к вечеру, а до той поры их служба в церкви не потребуется. Посему вскоре каждый разошёлся своей дорогой. Александр знал этот лес, как человек знает родной двор. В детстве он часто бывал здесь, помогал семье, искал знания, внимал тишине. Отец нередко брал его с собой на охоту, дабы добыть зверя и в назначенное время принести жертву за грехи человеческие. Человек тот был строгий, но не лишённый ни совести, ни чувства. Александр полагал, что любовь к лесу перешла к нему именно от отца. Ему было известно: стоит от церкви идти прямо около десяти минут, а затем повернуть влево, и выйдешь к малому озеру.        Не так давно там поселилась некая живность, скрытная и тихая, но не враждебная к человеку.       Озеро было невелико, вода же в нём, прозрачна, словно стекло. Из самой его глубины поднимался огромный обломанный ствол дерева, вероятно изглоданный бобрами, и чёрной тенью лежал на зеркале вод, как забытый знак давно минувших времён. Александр сел на камень и прижался воспоминаниям минувших дней.

***

— Отче, отчего мы столь часто ходим в лес? — вопрошал малый Саша.       Его отец был статен и высок; очи карие, волосы тёмные, вьющиеся. Лоб его год от года покрывался морщинами, а складки у уст свидетельствовали о строгости нрава. Одет он был просто: в штаны и рубаху, поверх же наброшен жилет. Он молвил: — Сын мой, ведаешь ли ты, сколь важно человеку чувствовать творение Божие? Всё вокруг, дело рук Его, красота и премудрость. Создано оно не только в пользу нам, но и в назидание душе. Многие живут, да не замечают сего… И, говоря так, провёл ладонью по ветви дерева, будто благословляя её. — Мы привыкли к миру, но не слышим его. Прислушайся. Мальчик насторожился. — Закрой очи. Александр повиновался. И тотчас открылся ему иной мир: тихий шелест трав, дыхание листвы, где-то мерное постукивание по стволу, и над всем, птичье щебетание. Позади прошуршало, вероятно, зверёк пробежал в подлеске. — Какая птица ныне поёт? — спросил отец. Александр замялся. — Не ведаю, батюшка… — То воробей. А слышишь, по дереву клювом отбивает дятел. А далее…       И долго ещё отец учил сына различать голоса тварей Божиих. Показывал норы лисьи, лежбища медвежьи, следы змеиные; объяснял, как узнать их, для чего они созданы и отчего человеку полезно знать об этом. — В нашем лесу множество зверей, — сказал он наконец. — Ныне же люди взяли дурную моду: охотятся ради потехи, дабы тешить гордость свою. Но запомни, сын. Он обернулся и строго взглянул на мальчика. — Всё сие, наш дом. И каждая тварь в нём, нам сродник. — Но, отче… ведь мы и сами нередко убиваем их и приносим Богу тела их во искупление грехов… — сын осёкся и поспешно прикрыл рот ладонью. Он понял, что дерзнул указать отцу на противоречие, и в уме его уже рождались страхи о наказании. Однако отец лишь тихо улыбнулся. — Истину молвишь. Порядок сей не совершенен. Но на то мы и люди, грешны от естества своего. Как ни очищай душу, грех вновь восстанет. Даже затвори себя в горнице, молчи и не касайся никого, и всё ж согрешишь… — он негромко усмехнулся. — Посему человеку надлежит смириться и помнить меру. Александр хотел спросить ещё нечто, но по взгляду понял: более говорить не следует.

***

      Погрузившись в воспоминания, он на время утратил ощущение настоящего. И вдруг, треск, неподалёку сломились ветви. Он открыл глаза и меж стволов увидел силуэт. — Кто-то из наших? — тихо произнёс священник, приподнявшись и осторожно направившись вперёд. Подкравшись ближе, он различил. То была девица. Невысокая, в капюшоне, из-под коего выбивались золотистые пряди. За спиной её виднелся колчан со стрелами, а в руке покоился лук. Александр, скрывшись за деревом, решил наблюдать.       Неподалёку пролегала тропа, по которой нередко проезжали знатные люди, держась кратчайшего пути к столице. Дорога та была опаснее западной, но многие всё же избирали её.       Из-за поворота показались двое всадников на конях. Рослых, гордых, масти тёпло-бурой, будто отполированной солнцем. Девица медленно натянула тетиву. Александр хотел было окликнуть её, но вдруг остановился: не его ли это суд? Может, сама судьба вершит здесь своё? Стрела легла на лук. Девица слегка повернула корпус, и он заметил знакомый румянец на щеках, упрямо выбившиеся пряди, тонкие руки… И сердце его дрогнуло. — Неужто… Златовласка? — прошептал он едва слышно.       Девица отпустила тетиву. Стрела свистнула в воздухе и угодила всаднику прямо в голову. Метко и без промаха. Сопровождавшие всполошились, схватились за ружья, но было уже поздно: незнакомка исчезла так быстро, будто растворилась меж стволов. Даже Александр не заметил мгновения её ухода. Он лишь медленно воротился к озеру.       Пока шёл, сердце его металось. Он привык видеть в ней почти дитя. Слегка странное, чистое, запретное. И даже после её признания не верил до конца… но ныне узрел всё собственными очами. И не было в нём ни отвращения, ни страха. Напротив, вспыхнула тревожная искра. Душа тянулась к погибели рядом с нею, словно желала разделить грех и вместе сгореть в огне расплаты. Мысли его стали смутны и тяжки, и он сам устрашился их.       Внезапно чья-то рука схватила его сзади. Одна зажала уста, другая приставила к горлу холодное лезвие. Александр понял без слов. — Много ли ты видел? — раздался тихий, но твёрдый голос у самого уха. Хватка ослабла, позволяя ответить.       Священник молчал. Солгать, опасно; сказать правду, быть может, гибельно. Но мысли его оборвал иной соблазн: лёгкий запах её кожи, тепло тела, прижатого к его спине. Он чувствовал её дыхание, каждое движение, и смятение его стало ещё глубже. Нож у горла более не казался главным. Он стоял, будто пленник не стали, но собственной души и желаний. — Ты и далее намерен молчать? — произнесла она с лёгким удивлением. И, не дожидаясь ответа, едва заметно прижала клинок. По коже потекла тонкая струйка крови. — Думаешь, не решусь? Александр медленно покачал головой. Туман в мыслях путал рассудок, но он понимал: одна неверная речь, и лишится не только жизни, но и самой возможности ещё раз увидеть её. Встретиться с Богом, утешительно, однако и это свидание можно отложить. — Я видел всё с самого начала, — тихо сказал он. — Видел, как стрела твоя настигла того человека. Девица не шелохнулась, лишь хватка её стала чуть мягче. — И что же ты намерен сделать с сим знанием?       Он ощутил, как стоит на самой грани. Стоило резко обернуться, и можно было бы перехватить её руки, обезоружить, спастись. Отец и братья учили его подобному. Как защитить себя и ближнего. Тогда он ещё не разумел, к чему священнослужителю такие умения. Но один из братьев однажды шепнул ему: — Всякий мужчина, верный Богу, должен уметь хранить не только душу, но и тело, своё и чужое. Бывают времена, когда доходит до брани. Дабы не осквернить веру страхом, учись владеть собой. Теперь слова те звучали в памяти особенно ясно. И всё же Александр не двигался.       Он знал: стоит резко обернуться и податься вперёд, и максимум, что успеет сделать её рука, это оставить тонкий след на его шее.        Но он не желал спасения. В происходящем было нечто тревожно-притягательное, будто сама опасность держала его в сладком плену.       На лице его проступила странная, неровная улыбка; взгляд сделался горячим и беспокойным, щёки вспыхнули румянцем. Мысли путались, он представлял себе прежде многое, но именно этот миг лишал его рассудка, под одеянием его похоть стала твёрже. — Дитя… — тихо произнёс он. — И что же мне делать с сим знанием? Быть может, поведаю кому следует. Это уже не исповедь, а преступление. Он говорил, и сам не знал, желает ли удара… или ответа. Девушка резко толкнула его в спину.        Александр упал на траву. Она мгновенно оказалась сверху, прижимая его руки к земле. Капюшон соскользнул, и перед ним открылось её лицо. Ветер трепал собранные в хвост золотистые волосы. Их лица оказались совсем близко, дыхание смешалось. Взгляд её был прямым, внимательным, уже не тем, что прежде.       Она же видела под собою мужчину, неожиданно беззащитного. Высокий, сильный, но сейчас неподвижный; волосы его рассыпались по траве, голова чуть склонена набок. Голубые глаза, светлые, словно отражение неба, смотрели прямо на неё. Лицо его пылало она приняла это за страх… однако дрогнувшие уголки губ тревожили. Она невольно задержала взгляд. Тот самый священник. Внимательный, молчаливый, странный, всегда наблюдавший за каждым её появлением. И теперь он смотрел так же, как прежде: только на неё, неизменно, при свете и во тьме. Что-то внутри неё сжалось. И появилось непонятное желание рассмотреть его ближе… — Вы так и будете смотреть? — негромко произнёс Александр. — Признаюсь, мне почудилось, будто сейчас меня лишат жизни.       Он не желал прерывать этого странного мгновения. Ему было по душе, с какой дерзкой внимательностью она разглядывала его. Он знал, она помнит его. Знал, сумел её задеть. Но и переступить меру не решался. Хотел увидеть, какой выбор сделает она сама. — Повторю вопрос, — сказала девушка. — Что вы намерены сделать с этим знанием? От ответа зависит ваша жизнь. Разрывать близость не хотелось. И он, почти играючи, продолжил: — Не мне быть вашим судьёй. Суд принадлежит Богу одному. — Стало быть… я могу принять это за молчание? — Но к Богу вас могут проводить куда раньше назначенного срока, — ответил он с лёгкой улыбкой, не отводя взгляда. — Если продолжите, проводить вас смогу и я. Ему хотелось сказать, что подобного он почти желает, но слова остались несказанными. — Взяв на себя такую вину, вы утяжелите душу. Однако двери нашей церкви всегда открыты. — Вы слишком резки для служителя, — заметила она. — А вы, для смиренной верующей. — С чего вы взяли, что я верую? Бог оставил меня ещё во младенчестве, — усмехнулась девушка. — Бог не оставляет чад Своих. Даже когда им кажется обратное. — Я не стану спорить. Скажите лишь, сохраните ли тайну? Она смотрела прямо, выжидая.       Александр ощущал внутреннее волнение, но сделал вид, будто размышляет. Разумеется, он никому бы не поведал, однако странное желание продолжать эту опасную беседу удерживало его в молчании ещё на мгновение дольше. — Если исполнишь одно малое моё прошение, сохраню молчание, — произнёс он и улыбнулся почти безмятежно. — Ты понимаешь, что я могу отказаться… и попросту перерезать тебе горло? — ответила она той же светлой, но холодной улыбкой. — Ну что ты, дитя. Я прошу лишь о пустяке, побудь рядом ещё несколько мгновений. Стань ближе ко мне. Настала тишина. Казалось, даже ветер перестал тревожить листву, а птицы умолкли в кронах. — Прости… что?       Александр и сам ощущал смущение, почти ужасаясь собственной дерзости. Он уже знал, ночью будет молить о прощении, но сейчас не мог отвернуться от происходящего. — Сделай это, и ни единый человек не узнает, что я тебя видел.       Девушка задумалась. Убивать его она не желала. В нём было нечто притягательное, странное да и было задание... Она давно замечала его взгляд, но не предполагала, сколь далеко заходит его интерес. Однако в этом безрассудстве ей почудилась игра.       Она слегка переместилась, оставаясь над ним, и опёрлась ладонями ему на грудь. Их лица оказались совсем близко, дыхание смешалось. Александр приоткрыл глаза, в них мелькнуло нечто тёмное и жадное, будто он страшился и желал одновременно. Она продолжала медленно удерживать его под собой, двигаться, не сводя взгляда. Он же лежал неподвижно, словно боялся разрушить миг, в котором смешались угроза, тайна и неведомое притяжение. Он ощущал волнующее притяжение, которое сводило с ума, и хотелось большего, но не принуждения, первый контакт требовал осторожности. Девушка чувствовала его внимание, видела азарт в его взгляде, а он читал в ней неподдельное желание игры.       Она слегка приблизилась, их дыхания смешались. Её руки коснулись его плеч, мягко обводя контур одежды, их взгляды сцепились, и в этом молчании разгоралась тихая страсть. Он едва двигался, позволяя ей вести, наслаждаясь моментом близости, когда каждое прикосновение казалось обещанием чего-то большего. Она улыбнулась, игриво наклонилась к нему ближе, их лица почти соприкоснулись. Каждый жест был наполнен напряжением и электричеством, но никто не переходил границы. Звуки леса, шелест листвы, журчание воды, будто усиливали каждое чувство, каждую искру между ними.       Когда их момент закончился, девушка шагнула назад, ловко подняла вещи и посмотрела на него с игривой насмешкой и лёгкой улыбкой, прежде чем раствориться в тени деревьев. Он остался стоять, сердце ещё дрожащее от волнения, с ощущением, что эта встреча только начала их тайной игры, в которой принимают участие на этот раз, двое игроков.