Другое решение.

Будто бы только что Моно нашёл Шестую, потом они прошли огромный путь через школу и больницу, после Шестую похитили, и вот Моно стоял и с глазами полного ужаса смотрел на свою деформированную подругу, которой была важнее шкатулка, чем Моно или что-то другое... Вот в последний раз Моно ударил по шкатулке топором, и по всему телу резко проходит ток, голова кружится, а ноги подкашиваются... Моно             открывает глаза и видит перед собой Шестую! Не того монстра, в которого превратилась Шестая, а настоящую Шестую... Ту Шестую, которую Моно нашёл, с которой он прошёл весь этот путь, и та Шестая, которая стала ему роднее любого... Ему хотелось подбежать к ней, обнять её и расплакаться, но вышка начала саморазрушаться, пытаясь навсегда оставить двух детей здесь под завалами... Шестая и Моно, даже не сказав слова друг другу, сразу побежали так быстро, как могли... И вот они уже бегут по мосту, Шестая добежала до конца! Но мост, на котором ещё бежал Моно, начал рушиться, и он не успевал... Тогда Моно прыгнул, зажмурившись... Шестая поймала его... На несколько секунд Шестая просто держала его, не поднимая, и, честно, это испугало Моно... В голове пробежала мысль: «А если она просто отпустит меня?..» Но тут Шестая резко дёрнула его руку, поднимая на землю. Вышка продолжала разрушаться, и они скорее выбежали из этого кошмара... Моно и Шестая упали на холодную твёрдую землю, смотря, как вышка поглощает саму себя и рушится. Моно посмотрел на Шестую... Неужели... Она здесь настоящая перед ним. Моно уже не отдавал отчёт своим действиям, и он скорее подполз к Шестой, крепко её обнимая и плача... Как он скучал по ней. Моно одновременно смеялся и плакал, стараясь обнять её покрепче. И кажется, что обычно холодная Шестая, которая против физической близости, сейчас была совсем не против этих объятий, и, будто, она даже смогла улыбнуться... Шестая положила руку на спину Моно. Высокая, тонкая башня, этот кошмар из плоти, дерева и статики, с грохотом сложилась внутрь себя, как карточный домик. Глухой удар, взметнувшееся облако пыли и обломков, а затем — тишина, нарушаемая лишь далеким скрежетом умирающего металла. Пульсация, что выжигала изнутри мозг и искажала реальность, исчезла, оставив после себя пустоту и звон в ушах. Шестая лежала на спине, ощущая холод и жесткость земли сквозь тонкую ткань дождевика. Её грудь вздымалась в такт прерывистому дыханию. Глаза, широко распахнутые, были прикованы к небу — серому, бесконечному, не искаженному теперь никакой трансляцией. Пустом. Настоящем. И тут на неё обрушился он. Не враг, а Моно. Его объятия были отчаянными, дрожащими, словно он боялся, что она рассыплется в прах, если сожмет слабее. Его плач — тихий, сдавленный, смешанный с истеричным, почти неверующим смешком — бился о её тишину. Его пальцы вцепились в жёлтую ткань её дождевика. Шестая замерла. Всё её естество, привыкшее к дистанции, к расчету, к холодной оценке угрозы, пронзила волна чего-то чужого и оглушительного. Она не оттолкнула его. Не смогла. Физическое источение было слишком велико, а этот порыв — слишком... человеческим. В мире ужасов это был единственный звук, который не сулил боли. Чужой, но... не чужой. Медленно, будто её рука весила центнер, она подняла её и положила ладонь ему на спину, между лопаток. Пальцы слегка сжали ткань его поношенного пальто. Это не было объятие в ответ. Это была констатация. Подтверждение. "Я здесь. Ты здесь. Мы живы." Её серо-карие глаза, обычно пустые или настороженные, скользнули по его бумажному пакету, прижатому к её плечу. Внутри что-то дрогнуло — смутное, похожее на обрывок памяти: темная комната, скрипящие качели, протянутая рука... и этот же пакет. Тогда он был для неё просто инструментом, способом выжить. Сейчас... Сейчас он был просто Моно. Она не улыбнулась. Мышцы лица, давно отвыкшие от такого выражения, лишь чуть дрогнули в уголках губ. Но взгляд стал менее остекленевшим. Она позволила ему выплакаться, сама лежа неподвижно и слушая, как руины вышки остывают вдали. Когда его рыдания стали тише, а хватка — не такой безумной, она слегка отстранилась, положив ладонь ему на плечо, давая понять, что нужно подняться. Холод земли начал просачиваться в кости, и оставаться здесь было опасно. Она села, оглядывая местность: бескрайнее пустое поле, усеянное обломками игрушек и механизмов, и вдали — смутные, искаженные силуэты того, что, возможно, было городом. Новый кошмар. Но другой. Она посмотрела на Моно, все еще сидящего на земле, и кивнула в сторону горизонта. Её голос, если его можно было так назвать, был тихим, хриплым от долгого молчания и недавних испытаний, больше похожим на выдох. Шестая: — Дальше. Моно залез ладонью под пакет, вытирая глаза от слёз. Он усмехнулся, стараясь снова не зарыдать от счастья. Моно тяжело встал, держась за правый бок, который он сильно ударил, когда падал. Всё тело ныло, но, смотря на здоровую и настоящую Шестую, становилось легче... Даже бледный город, в котором они находились, будто стал цветнее. Несмотря на боль и усталость, Моно протянул Шестой руку, чтобы она встала. Встав и отряхнувшись, Моно подхватил Шестую, чтобы она не упала, она себе тоже всё отбила, пока она была заперта в теле того... Монстра... Они шли вперёд и лишь вперёд. Сейчас они не думали о том, как выбраться из этого бледного города, или о том, как выживать в будущем, спасаясь от очередных монстров, они думали лишь о том, где на денёчек можно найти укрытие и отдохнуть... Идя лишь вперёд, они нашли место под мостом, там было тихо и безопасно... Также там был какой-то старый матрас и кусок ткани, который походил на одеяло, поэтому можно было спокойно переночевать там. Моно усадил Шестую на матрас, укрыв её этим куском ткани. Он сел рядом с ней, тяжело выдыхая от усталости... Шестая не сопротивлялась, когда Моно помог ей подняться и поддерживал на ходу. Под мостом пахло сыростью, пылью и тишиной. Не той угрожающей тишиной города, а усталой, пустой. Она позволила Моно усадить себя на жесткий, потрепанный матрас. Когда грубоватая ткань «одеяла» легла на её плечи, она инстинктивно потянула её ближе к подбородку, делая первый за долгое время сознательный жест, направленный на собственный комфорт, а не на выживание. Сидя рядом, Моно казался таким же измотанным, но его энергия, его самоё присутствие было ощутимо — как слабый, но устойчивый источник тепла в холодном пространстве. Шестая повернула голову, её взгляд скользнул по его силуэту в потрепанном пальто, по рукам, покоящимся на коленях. Она смотрела на него долго, будто заново сверяя его образ с тем, что осталось в памяти. Не монстр у телевизора. Не тень в коридорах кошмара. Просто Моно. Она медленно опустила глаза на свои собственные руки, лежащие на коленях поверх одеяла. Пальцы сжались, потом разжались. Затем её рука двинулась — неловко, почти неуверенно. Она дотянулась не до его руки, а до края его длинного пальто, что лежал на матрасе между ними. Шестая ухватила край ткани и потянула на себя, стараясь накрыть и его ноги тем же лоскутом, что и её. Жест был неумелым, угловатым, лишенным той естественной нежности, с которой действовал он. Это было действие. Констатация: «Тоже холодно. Надо укрыться.» Она снова посмотрела на него, её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, прорезая тишину под мостом. Шестая: — Больно?.. Она слегка кивнула в сторону его бока, за который он держался. Вопрос был практически риторическим. Конечно, больно. Но она его задала. Моно посмотрел на Шестую, которая старалась неуклюже его укрыть, и его сердце ёкнуло... Впервые за всё время сейчас Шестая пыталась проявить дружескую заботу или даже возможную поддержку... По щеке Моно снова предательски потекла слеза, хорошо, что он в этом пакете, и Шестая не могла увидеть этого. Губы Моно разлились в нежной и уставшей улыбке. Когда Шестая спросила его про бок, Моно убрал руку с больного места, посмотрев на него. Не хотелось смотреть, что за тканью, возможно, порез или огромный синяк, но смотреть не хотелось, особенно при Шестой... Сейчас Моно, наверное, даже не волновал больной бок, больная голова или усталость, его волновала лишь Шестая и её самочувствие... И её резкая забота и целых два простых слова разжигали в сердце Моно новую искру. Стараться и выживать ради Шестой — вот была его искра. Конечно, Шестая ещё не хотела и не могла говорить целыми предложениями, но простые вопросы, как «больно?», она могла задать. Шестая обычно говорила лишь одно слово, очень редко было, когда она в одном предложении могла сказать 2-3 слова... Моно выдохнул, снова положив руку на больной бок. Моно: — Всё в порядке, не волнуйся... Это терпимо... Моно помолчал несколько секунд, отведя взгляд. Моно: — А с тобой всё нормально? Тебе сильно больно? Может, тошнит? Моно придвинулся ближе. Его голос стал обеспокоенным, он ужасно боялся за Шестую и её физическое и моральное состояние...Шестая следила за его движением, за тем, как он убрал руку и снова положил её на бок. Её взгляд был пристальным, анализирующим, будто она пыталась увидеть сквозь ткань степень повреждений. Его слова «всё в порядке» она пропустила мимо ушей — они оба были живы, а значит, «всё в порядке» было растяжимым понятием, включающим в себя боль, голод и страх. Когда он спросил о ней, её собственный взгляд опустился. Она слегка сжала пальцы под одеялом, прислушиваясь к собственным ощущениям. Боль была разлитой, глубокой, больше похожей на общую ломоту во всех костях после долгого напряжения. Тошнота... Да, лёгкое подташнивание было, отголосок того головокружительного искажения реальности. Но это было ничто по сравнению с той абсолютной пустотой и холодом, что царили внутри, пока её воля была скована. Она покачала головой, отрицая сильную боль и тошноту. Но это был не полный ответ. Её губы снова шевельнулись, выталкивая тихие, хриплые слова. Шестая: — Голова... кружится. Там... — Она не закончила, лишь коротко, резко кивнула в сторону, откуда пришли, туда, где лежали руины вышки.Объяснять не требовалось. Плен. Телевизор. Искажение. Это всё ещё было в ней, как эхо. Потом она снова посмотрела на него. На его пакет. На ту единственную деталь, которая всегда была неизменна. В её обычно пустом взгляде промелькнула тень чего-то похожего на смущение или нерешительность. Она медленно подняла руку, не к его лицу, а указательным пальцем слегка ткнула в воздух в направлении его головы, к месту, где под бумагой должны были быть глаза. Вопрос был немым, но понятным. А он? Его голова? Его разум? Не сломался ли он там, наверху, когда бил топором? Моно дотронулся до своей головы. Он тихо и грустно усмехнулся, нежно убирая руку Шестой. Моно: — С моей головой всё в порядке, я вроде не сильно её ударил... Спасибо, что беспокоишься обо мне. Они смотрели друг на друга несколько секунд, молча и бездейственно. Интересно, как Моно понимал Шестую даже без слов... Взгляд Моно устремился к какой-то коробке, которая лежала рядом с матрасом, на котором они сидели. Моно, всё ещё державшийся за бок, еле как встал, подойдя к этой коробке. Он поднял руку, показывая Шестой его драгоценную находку. Это была зажигалка! Они могли развести костёр или хоть немного освещать путь ночью... Но не нужно торопить события, вдруг зажигалка вообще не работала. Моно спешно дополз до Шестой. Смотря на зажигалку в своих руках, Моно боялся, что сейчас она не зажжётся и это будет обычным мусором... Всё же Моно чиркнул большим пальцем, и... Огонь! Зажигалка работала! Моно от радости аж подпрыгнул, сказав тихое «ура», но после быстро сел обратно, снова взявшись за бок. Хоть Шестая и не видела его лица, но она представляла, как сейчас по лицу Моно расплывается широкая улыбка. Моно покрутил в руках зажигалку и, не раздумывая, дал её Шестой, он хотел, чтобы сейчас такая дорогая вещь была именно у Шестой в руках... Моно: —Держи, она тебе нужнее... Ты будешь нашим ммм... Как назвать... Маяком! Знаешь как корабли плывут на свет маяка, там и я буду следовать за тобой... Шестой понравилось сравнение. Она посмотрела на зажигалку в руках и зажгла её. Ей нравился этот свет... Яркий и тёплый, как её дождевик. Шестая приняла зажигалку. Металл был прохладным под её пальцами. Её глаза, отражавшие крошечное пламя, расширились на миг — не от страха, а от концентрации. Этот маленький, контролируемый огонь был полной противоположностью всему, что они пережили: не искажающая статика, не слепящий свет прожекторов, а четкий, живой источник тепла и света, который можно зажечь и погасить по своей воле. Она поднесла его ближе к лицу, и на мгновение черты её лица, обычно скрытые в тени капюшона, осветились. В её глазах плясали оранжевые блики. Она не улыбалась, но напряжение в уголках её губ чуть ослабло. Этот свет был простым, понятным достижением. Полезным. Потом её взгляд переметнулся на Моно, державшегося за бок. Сравнение с маяком она пропустила мимо — образ был слишком сложен, слишком абстрактен для её мира, состоящего из «беги», «прячься», «выживай». Но суть — «я буду следовать за тобой» — дошла. Она кивнула, коротко и четко, принимая на себя эту роль ведущего, хранителя огня. Она погасила пламя, и мгновенная темнота под мостом показалась ещё гуще. Затем снова чиркнула, зажгла. И снова погасила. Проверяя. Контролируя. Убеждаясь, что это не мираж. Каждый раз, когда вспыхивало пламя, её взгляд на долю секунды находил Моно в бумажном пакете, будто сверяя его присутствие с реальностью огня. Наконец, оставив зажигалку потухшей, она сунула её в карман своего дождевика, постучав по нему снаружи ладонью, обозначая место хранения. Затем она снова накрыла себя и его краем одеяла и жестом показала на матрас, потом на него, потом закрыла свои глаза, положив голову на сложенные руки в универсальном знаке «спать». Шестая: — Завтра... светло. Прошептала она хрипло, глядя куда-то в темноту перед собой. Шестая: — Искать... еду. Моно: — Да! Да... Я хотел сходить сейчас посмотреть какие-нибудь ягоды и пресную воду, тут рядом речка всё-таки и лес, но ты права, уже поздно... Моно не хотел мешать Шестой. Он понимал, что ей сейчас нужен отдых, нужно спокойствие и комфорт, поэтому он лёг на мешок рядом с матрасом, на котором лежала Шестая. Моно подложил руки под голову, смотря сначала на гнилой, сырой мост, под которым они лежали, а потом на небо. Несмотря на ужасное место, в котором им приходится выживать, звёзды тут были красивыми... Моно тяжело выдохнул. Его пальцы осторожно коснулись своего бока, и он почувствовал резкое жжение... Ладно, завтра уже разберется со своими травмами, сейчас нужно было поспать... Моно повернулся к Шестой, которая лежала, прижав колени к груди. Моно: — Сладких снов... Тихо прошептал Моно, смотря на то, как глаза Шестой постепенно закрываются, а она уходит в мир снов... Шестая не ответила на пожелание. Она лишь прикрыла глаза, но сон не приходил. Под веками проплывали обрывки образов: искаженная сетка телевизора, ощущение падения сквозь бесконечные этажи, железный вкус страха. Она сжала веки сильнее, пытаясь прогнать видения, и потянула одеяло выше, к подбородку. Её дыхание было поверхностным, настороженным. Прошло время. Шестая лежала неподвижно, но её разум бодрствовал, сканируя тишину: скрип металла где-то вдали, шорох ветра в высохшей траве. Потом её слух уловил другой звук — сдавленное, прерывистое дыхание рядом. Не ровный ритм сна, а что-то болезненное. Она медленно открыла глаза. В слабом свете, пробивающемся из-под моста, она видела, как Моно ворочается, его плечи напряжены. Он снова держался за бок, даже во сне. Шестая смотрела на него несколько минут, её лицо оставалось бесстрастным. Потом она беззвучно поднялась, села на корточки рядом с ним. Она не тронула его. Не стала будить. Вместо этого она протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, оттянула край его пальто и рубашки в том месте, за которое он держался. Её движения были точными, лишенными суеты. При тусклом свете она разглядела большой, уже почерневший синяк, растекшийся по ребрам. Определенно, очень больно. Она нахмурилась. Затем она встала и бесшумно исчезла в темноте за пределами их укрытия. Через некоторое время она вернулась, неся в руках несколько широких, гладких листьев и горсть холодной, влажной грязи из-под края ручья. Она села обратно, положила листья рядом и, смешав грязь с небольшим количеством воды из лужи и получила густую, прохладную массу. Её руки снова двинулись к Моно. Теперь она действовала увереннее. Она наложила холодную грязевую повязку прямо поверх синяка, через тонкую ткань его рубашки, чтобы не причинить ещё больше боли прикосновением к ране. Сверху аккуратно прикрыла большим листом, как компрессом. Постепенно дыхание Моно стало успокаиваться, а руки уже не сжимались в кулак. Рука Моно легла на свой лоб под пакетом. Одна его рука, всё ещё лежащая рядом с его боком, была напряжена, словно он даже во сне был готов схватиться за бок, как только станет больнее, и жгучая боль будет снова пульсировать по всему животу и спине. Его руки то сжимались в кулаки, то разжимались. Шестая не помнила, сколько она уже не спала, конечно, она старалась и даже поспала часа 4, но после даже не старалась уснуть. Начало постепенно светлеть, и луна вместе с звёздами скрывались, ожидая следующей ночи, чтобы снова появиться. Нужно было будить Моно, они всегда вставали во время рассвета, чтобы не терять времени, когда светло. Когда Шестая посмотрела на Моно, он был совершенно спокоен, наверное, боль и правда утихла... По животу Шестой прошла неприятная тошнота и даже боль, хотелось есть... Шестая наблюдала за рассветом, холодным и медленным. Серые тона бледного города постепенно наполнялись тусклым, безрадостным светом. Голод был теперь не просто фоном, а настойчивым, болезненным давлением в желудке. Она прижала ладонь к животу, сжав губы. Взгляд снова упал на Моно. Он спал глубже, его поза стала менее скованной. Компресс из грязи и листа высох и потрескался на его боку. Шестая наклонилась и осторожно сняла его, оторвав сухие края от ткани его рубашки. Синяк под ней все ещё был страшного цвета, но, казалось, не расползся дальше. Это было хорошо. Она не стала его будить сразу. Вместо этого она вышла из-под моста и, присев у края неглубокого, мутного ручья, умыла лицо и руки ледяной водой, пытаясь прогнать остатки тяжести в голове. Затем её глаза принялись методично сканировать окрестности в поисках чего-то съедобного. Ягоды, грибы, корни — что угодно. Её поиски увенчались скромным успехом: несколько жёстких, кисловатых ягод, растущих на колючем кусте у края леска, и пара бледных, похожих на репу кореньев, выкопанных из сырой земли у воды. Этого было мало, но лучше, чем ничего. Она вернулась под мост, села рядом со спящим Моно и принялась молча, без удовольствия, есть половину ягод и один из кореньев. Вкус был отвратительным, но он утолял самый острый голод. Когда она закончила, она положила оставшуюся еду на чистый лист рядом с ним. Затем она протянула руку и не толкнула, а легонько тронула его плечо, покачивая. Её голос прозвучал тихо, но чётко в утренней тишине: Шестая: — Моно. Время. Моно резко и быстро встал, осматриваясь и одновременно поправляя пакет на голове. Это уже вошло в привычку — быстро вставать, осматриваться и искать Шестую глазами. Когда мозг пришёл в себя и успокоился, Моно наконец посмотрел на Шестую и на ягоды перед собой. Обычно Моно искал еду, потому что он лучше в этом разбирался. Моно почувствовал что-то странное над своим боком. Он легонько положил руку на синяк, чувствуя остатки высохшей грязи. Моно сел на колени, беря в руку пару ягод, чтобы съесть их разом. Моно: — Доброе утро... И спасибо за ягоды и... И за бок. Сказал Моно тихо, его голос был слегка скрипучим и хриплым. Моно слегка отодвинул пакет, положив пару ягод в рот. Они были кислыми, сухими и немного горькими, но лучше, чем ничего. Моно навострил уши, где-то слышалось пение птиц... Интересно, в этом месте есть птицы? Моно не замечал этого... Ягоды неприятно хрустели на зубах. Моно прокашлялся, чтобы его голос не звучал так хрипло. Они молчали, и каждый думал о том, что их ждет дальше и как бы выжить... Шестая кивнула в ответ на его благодарность, не придавая этому значения. Её завтрак был давно съеден, и теперь она сидела, собравшись, готовая к движению. Её глаза, острые и оценивающие, изучали окрестности за пределами их укрытия, а уши ловили тот самый отдалённый щебет птиц. Звук был странным в этом безжизненном месте — слишком нормальным, а значит, потенциально опасным. Когда Моно прокашлялся, её взгляд на мгновение вернулся к нему. Она заметила, как его рука непроизвольно тянется к горлу. Вода. Им нужна была чистая вода. Она встала, отряхнула жёлтый дождевик от пыли и жестом показала в сторону ручья, а затем на него. Вопрос был ясен: сможет ли он идти? Она не стала предлагать помощь, но её поза выражала ожидание. Затем она достала из кармана зажигалку, чиркнула ею раз, два проверяя, погас ли огонь с утра, не погас. и снова спрятала её. Этот маленький ритуал придавал уверенности. У них был огонь. У них было утро. У них было направление — вперёд, прочь от руин. Она сделала первый шаг из-под моста, оглянулась, чтобы убедиться, что он следует, и направилась к ручью. Там она остановилась, присела на корточки и, сложив ладони лодочкой, зачерпнула воду. Она выпила сама, потом посмотрела на Моно, приглашая его сделать то же самое. Её действия были методичными, лишёнными спешки: утолить жажду, оценить местность, двигаться дальше. В её молчании не было пустоты — оно было заполнено расчётом и наблюдением. Моно повторил за Шестой. Вкус воды был со странным привкусом, но в принципе ничего страшного. По горлу растеклась вода. Стало легче и говорить, и дышать, а губы уже не склеивались. Моно сел на траву, и тут рукой он что-то нащупал. Под его рукой был цветочек! Маленький, но живой... Моно повернулся к Шестой, положив маленький цветочек ей в карман на груди. По лицу Моно расплылась нежная улыбка. Всё было спокойно... Они оба смотрели на ручей, и вдруг резкая темнота... Они были в каком-то мешке?... Их словно кто-то нёс... Моно сразу же наощупь начал искать Шестую, прижимая её ближе. Стало страшно... Только недавно всё было достаточно хорошо, они поели и спокойно поспали, сейчас же они снова пойманы каким-то монстром, и остаётся только надеяться на то, что их не съедят... Моно дотронулся до кармана Шестой, указывая на её зажигалку, чтобы она её зажгла. Моно положил руку на голову, тяжело выдыхая от усталости. Не хотелось снова бездумно бежать, стараясь выжить... Слёза предательски покатилась по его щеке. Он устал. Очень устал. Моно наощупь дотронулся до ладони Шестой, беря её за руку. Над ними слышалось дыхание того, кто их украл, громкое и тяжёлое...*