Посвящается Мастеру и её спутнице.

Её ухаживания начинались там, где заканчивал крошиться гранит моих резонов. И всё, о чём я мечтала, — так это чтобы сия ревнительница напускного спокойствия перестала, наконец, донимать меня по всяким ерундовым поводам. И ведь всё в ней было таким — навязчивым и неоспоримым. Непритязательные линии античных плеч обязывали чужие щёки покрыться алым румянцем, который претил обладательнице головы, увенчанной сумерками, в чью густую тьму были вплетены соцветия рубинной малины — те самые, что когда-то лобызали следы Мастера. Сейчас же, под сенью околдованной поступи, ситуация проказливо перевернулась верх дном. И, заместо неугодливого шёпота, раздалось мелодичное эхо звуков арии, неспешно ласкающей барабанные перепонки. Достигающей сердца — и глубже: без фальшивых метаморфоз. Марионетка, делай свой ход. Время паче не ждёт. Мастер шагала. Не оборачивалась после каждого шага — не наблюдала забавы терять секунды заведенного ею маятника, называемого жизнью. Как вдруг отчётливо ощутила присутствие некой сопровождающей, несильно сверкнув ослепительной улыбкой. — Наряд, извольте, роскошно подчёркивает Ваши достоинства. Марионетка не выступала заложником фамильярнических диалогов, занимая роль инициатора. Коломбина, появившаяся из ниоткуда, цеплялась кончиками пальцев за шлейф наряда. Её неприкаянная немота вынуждала топтаться на месте, склонив голову в немом реферансе. Полупустое веретено — рубцевало старые раны из-за недостатка нервных окончаний. Несколько раз — непродолжительных и отчаянных — на дню они встречались лицом к лицу: среди обедов, устраиваемых другими Предвестниками, среди неглубокомысленных бесед, берущих своё начало с блаженных времён, среди мест, в которых Субретка оказывалась ненароком, увлечённая своими приблудами. Гнетущее молчание сверкало непреклонной твердостью, как раскаленный металл. Обжигало восковыми каплями. Марионетка напряглась. Знала, что дорогая сердцу подруга проверяет на сей раз диковинный метод ведения дискуссии. Субретка не издала ни звука, стоило Мастеру повторно произнести фразу, (не шелохнулась), стоило Мастеру развернуться и уйти прочь. — Стой. Инстинктивно сжавшись, она ощутила укос совести; и рваный выдох и губы, неустанно повторяющие одну-единственную исповедь, переиначенную мантру, вынудили остановиться. Они же условились; договорились о том, чтобы ни одна живая душа не узнала о клятве, данной на окраинах раздробленной Снежной. Бросив взгляд наискосок, по разодранной диагонали, лукавый взгляд встретился с чужим, бесстрастным и всепоглощающим. Словно она — проект своего же исследования, которого дни напролет рассматривает со всей умеренностью леди из Нотр-Дам-де-Пари. Кровь начала приливать к лицу кровавыми пятнами, изнывая понуро склонить голову в ожидании ответа. Мысли, словно их тут и не было вовсе, испарились. Достигнув необходимого эффекта, Субретка удовлетворенно хмыкнула, вплотную приблизившись к объекту своей симпатии: подобные мелочи, очки благосклонности, она не стеснялась выражать на людях. Дольше необходимого задерживала гипнотический взгляд, привередливо касалась скрытых частей механического тела, входила в чересчур тесный физический контакт. И всё это началось издавна, во время зарождения шаткой, но уязвимой связи. — Мы растеряли нить обсуждения, когда задержались недавно в укромном месте. Не обсудили важную вещь: и не смогли бы, право, при всей возможности. Могу ли я..? — Вы потеряли нить обсуждения. Из-за возникших недомолвок; заставили объясняться. А сейчас дайте мне уйти. Тон Марионетки — грубоватый, надменный — не сулил ничего хорошего. Если, конечно, «из хорошего» можно было считать упорное нежелание подчиняться воле, навязанной предрассудками. В глазах полнилась обида, но в ее природе не было шутовства. Напротив, фибры лести и сладкой лжи вынуждали уши вянуть от одного слова, али поступка по рангу ниже мотылька с туго натянутыми сухожилиями. Ей претило находиться в одном пространстве с леди, но поделать не могла ровным счётом ни-че-го. Ведь краеугольная петля времени затягивалась туже и туже по наносекундам, со скрипом в зубах доставляя желчное удовольствие хранительнице ночи. — Даже если я против твоего уединения со своими скабрёзными шестерёнками, роботами, в которых ума не больше, чем в пустоголовых безделушках мастеров? Позволь — мне провести тебе экскурс, что делать надлежит, а что категорически воспрещается. — Полагаю, наша беседа исчерпала свой релевантный ресурс. Не соблаговолите ли вы прекратить эту бесплодную коммуникацию? Субретке не нравилось, когда Марионетка реагировала на её же пустяки своевольно, сухо. Бутоны рубинной малины, отдающие своим лоском за версту, завяли. На их месте зарождались семена жгучей неприязни, кусающей локти, останавливающейся в паре метров от виновницы торжества. Марионетка посматривала на оппонентку, засматриваясь в глубь её истинной сути. В этот миг условные границы стёрлись камнем о фитиль и сожглись в мгновение ока. В этот момент до Марионетки было крайне сложно достучаться общепринятыми методами.

***

Перспектива уйти от мотылька с растерзанными крыльями казалась немыслимой, но ещё более невыносимой была перспектива остаться, выслушивая сердцебиение часовой куклы, настроенной под чёткие алгоритмы.