Путь назад к тебе

Запись №1 Я не собирался писать о нём. Если честно, я вообще не собирался вести дневник. Но почему-то каждый раз, когда я пытаюсь разобраться в том, что творится в моей голове, всё снова сводится к Уиллу. Мы вроде помирились? Точнее, мы и не ссорились, наверное. Просто это было недопонимание, в котором виноват я. Я звонил ему много раз, но из-за работы Джойс телефон был практически всегда занят. Я узнал об этом спустя пару попыток, Оди жаловалась на это в одном из писем. Но я всё равно продолжал звонить и даже не попытался отправить ни одного из тех писем, которые написал для него. Сам не понимаю, что со мной было не так. Даже Оди в письмах мне достаточно прямо говорила, что мне стоит написать Уиллу. Но я просто не мог. В каждом новом её письме я искал хотя бы маленькую строчку о нём, перечитывал её сотни раз, а когда в письме не было и малейшего упоминания о нём, я чувствовал пустоту, словно в чтении этого письма не было смысла. И это ужасно. Она ведь моя девушка, почему я не радуюсь просто от самого факта, что она мне написала? Я был так напуган и так жалок, что задел этим Уилла. Почему он вообще простил меня после такого? У него слишком доброе сердце. Запись №2 Хочу поговорить с Оди. С каждым днём я всё больше осознаю, что у меня не было к ней тех чувств. Возможно эта была глупая детская влюблённость или то, что я принял за неё. По большей части, мне просто хотелось выглядеть круто перед друзьями. Я люблю её, но как подругу или даже сестру. Не думаю, что ей стоит оставаться с тем, кто не может дать ей почувствовать себя любимой. Мы начали отношения слишком рано, буквально до того, как она впервые пошла в школу или завела подругу, разве это не странно? Запись №3 Мы расстались. Оди выглядела грустной, но не сильно, наверное, она тоже об этом думала. Чувствую себя немного опустошённым, но и свободным одновременно. Уилл не знал, кого первым прийти поддержать. Когда я проходил мимо подвала, то слышал, как они болтали по рации, а через час он пришёл ко мне, чтобы утешить? Хотя я не думаю, что выглядел грустным. Прощание с Оди было тихим. Она кивнула, сказала: «Я понимаю», — и в её глазах была лёгкая грусть, но не боль. Майк почувствовал… облегчение. И тут же, вину за это облегчение. Они все ещё остались в хороших отношениях, просто обоим нужно было время без друг друга. Несколько часов спустя он сидел на кровати, тупо глядя в стену, когда в дверь тихо постучали. — Входи, — буркнул он, ожидая маму или Нэнси. Но вошёл Уилл. Не сказал ни слова. Просто сел рядом, плечом к плечу, и молча положил свою руку поверх его сжатого холодного кулака. Тепло было не обжигающим, а скорее наоборот, чем-то целительным. И тогда Майка накрыло. Не грусть по Оди, а что-то другое — острая, щемящая волна благодарности и такой тоски, что перехватило дыхание. В этом простом прикосновении было больше утешения, чем во всех словах, которые он мог бы придумать. Он резко повернулся к Уиллу и обнял его так крепко, как не обнимал ещё с тех пор, как тот лежал в больнице. Он такой милый и добрый, всем старается помочь. Мы впервые за долгое время обнялись, мне так этого не хватало. Запись №6 ОКАЗЫВАЕТСЯ, ЭТА КАРТИНА НЕ ОТ НЕЁ!? Уилл сам нарисовал её, ну конечно, как я мог сам об этом не догадаться!? На этой картине ведь даже самой Оди нет! Какой я идиот... Но зачем он соврал? Я думаю об этом уже несколько дней подряд и не понимаю, зачем он это сделал. Неужели настолько сильно переживал за наши с Оди отношения? Но он так описывал её чувства, будто говорил честно, Уилл не умеет так хорошо врать. Или я плохо его знаю? Запись №8 Я схожу с ума. Кажется, я схожу с ума. Потому что я не просто думаю об этой картине. Я хочу, чтобы это была правда. Я ловлю себя на том, что надеюсь, будто он говорил всё это не от лица Оди, а от себя. Это глупо, да? Сам не до конца понимаю, как пришёл к этой мысли, кажется, я слишком много об этом думал. Это ужасно. Это неправильно. Мы друзья. Лучшие друзья. Но сегодня за ужином я не мог оторвать от него глаз. Он помогал маме, был таким прелестным и сосредоточенным, и я просто... смотрел. И мне захотелось подойти и обнять его сзади, пока он стоит у раковины. Просто так. Без какого-либо предлога. Уилл подошёл к Карен, ставя на стол у раковины грязную посуду. Он так смущённо улыбался, когда та его хвалила, что в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок. Его улыбка стала шире, на мгновение обнажив зубы — немного неровные, «заячьи», как дразнил его в детстве Трой. Майк почему-то всегда находил это чертовски милым. Майк наблюдал, как прядь тёмных волос спадает Уиллу на лоб, как он небрежным движением откидывает её назад. Взгляд Уилера машинально скользнул вниз, по линии его спины, вырисовывавшейся под тонкой тканью старой рубашки, к поясу джинсов, которые сидели на нём... ну, просто как надо. Неплотно, но и не мешковато. Мысль ударила неожиданно и резко, заставив кровь прилить к щекам: «Чёрт, у него же...». Он резко перевёл взгляд на собственные руки, сжатые в кулаки на коленях, чувствуя, как горит лицо. В груди что-то ёкнуло — тёплое, острое и стыдное. Его пальцы непроизвольно сжались сильнее, имитируя запретное движение: обхватить эти бёдра, притянуть к себе, почувствовать... Он моргнул, отгоняя наваждение, и в этот момент Уилл обернулся. Их взгляды встретились. Всего на секунду. Майк даже не успел сообразить, что его поймали. И не просто поймали, а на самом краю самой неприличной мысли, как по лицу Уилла, от щёк к самым мочкам ушей, пополз яркий, предательский румянец. Байерс резко отвернулся, будто обжёгшись о сам воздух между ними, ставший вдруг густым и наэлектризованным. Я просто сидел и смотрел. А он обернулся, поймал мой взгляд и покраснел. Просто покраснел и отвернулся. Боже. Он покраснел. Что со мной происходит? И что происходит с ним? Как давно это длится, а я даже не замечал? Почему он такой очаровательный? Запись №16 Я не могу. Я просто не могу перестать касаться Уилла! Он, наверное, считает меня странным. Но мне так трудно сдержаться, чтобы не сесть к нему вплотную, так чтобы наши плечи соприкасались. Я даже сегодня сделал вид, что устал, и положил голову на его плечо, прикидываясь спящим. — Ты понял этот момент? — Майк водил пальцем по строке, но сам уже не читал. Уилл был сейчас так близко, что он едва мог думать о чём-то другом. Он зевнул, прикрывая рот рукой, а затем медленно, будто невзначай, позволил своему телу наклониться в сторону, прикрыв веки. Притворился, что его клонит в сон — старый, проверенный трюк, который Уилл всегда принимал за чистую монету. И вновь сработало. Он почувствовал, как плечо Байерса приняло на себя его вес, слегка подавшись, но не отстраняясь. Под своей щекой Майк ощущал не только ткань рубашки, но и лёгкую, едва уловимую дрожь. И ещё кое-что: ритмичную, частую пульсацию где-то глубоко под кожей и мышцами. Неужели это его сердце так бешено колотится? Оно билось так, словно пыталось вырваться из груди. Майк едва сдержал улыбку, притворяясь спящим. Это был не испуг от неожиданности. Так не бьётся сердце просто от испуга. Да и чего тут бояться? Тогда оставался только один вариант... Как же это было хорошо! А самое удивительное, что Уилл вроде как и не против был. Я услышал, как его сердце бешено колотилось! Так быстро и звонко... он так волновался просто от того, что я уснул на его плече? Я бы хотел всю жизнь на нем проспать. Запись №23 Только что мы о чём-то говорили с Уиллом, и я, блять, засмотрелся на его губы. Они у него такие тонкие и розовые. Я на секунду. Всего на секунду! Представил, как целую их. СУКА, ТАК БЫТЬ НЕ ДОЛЖНО, ТАК НЕЛЬЗЯ, УИЛЛ МОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ. Но почему от одной мысли о поцелуе с ним у меня перехватило дыхание и скрутило живот? Они спорили о сюжетном повороте в новом комиксе. Уилл что-то горячо доказывал, размахивая руками, его глаза горели. Майк кивал, но не слышал ни слова. Всё его внимание сосредоточилось на одном — на движущихся губах Уилла. Он облизнул их от волнения, губы стали чуть влажными. Майк поймал себя на мысли, какими бы они ощущались на его собственной коже... Тёплые, чуть шершавые? Или мягкие? Мысль ударила, как ток. Он резко отвёл глаза, почувствовав, как по спине разливается жар, ладони потеют, а в животе всё сжимается в тугой, болезненный узел. Он вжался в спинку стула, надеясь, что Уилл ничего не заметил. Хотя мысль о предполагаемом поцелуе уже была запущена. — ...понимаешь? — закончил Уилл, выжидающе глядя на него. — А? Да, конечно, — произнёс Майк с таким видом, будто только что не боролся с собственным здравым рассудком. Его голос прозвучал хрипло. Он схватил со стола стакан с водой и сделал огромный глоток, лишь бы не смотреть снова в ту сторону. Чтобы не думать. Чтобы забыть. Боже мой, я сейчас пишу это и думаю о поцелуе... его губы выглядят очень НЕТ, Я ДОЛЖЕН ПРЕКРАТИТЬ. Запись №25 Я уже второй день думаю о губах Уилла. О поцелуе. Я не могу выкинуть это из головы. Это ужасно. Он ведь мой лучший друг, как я могу об этом думать? И он... парень. А мне никогда не нравились парни. Это странно. Запись №26 Так, окей, я решил лишь ПРЕДПОЛОЖИТЬ, могут ли мне нравиться парни. Я попытался представить поцелуй с парнем, и это так странно... мне не понравилось, это просто очень странно. А вот с Уиллом... поцелуй с ним почему-то кажется мне приятным, я готов это признать. Наверное. Но он всё ещё мой лучший друг, так что это неправильно. А если бы он перестал им быть? Запись №32 Уилл сегодня так прелестно покраснел, когда я снова сел слишком близко. И я даже осмелился положить руку ему на колено! Правда, пришлось придумать какой-то глупый предлог и подобрать нужный момент... но это не так важно, если у меня всё получилось! Вечер кино. Диван. Сердце Майка колотилось громче, чем саундтрек к фильму. Он опустил руку на колено Уилла под предлогом объяснения сцены и.... не убрал. Ладонь лежала на чужом колене, будто ей там самое место. Он смотрел не на экран, а на профиль Уилла в полумраке. Видел, как тот замер, как тень длинных ресниц дрогнула на щеке. Видел, как по шее, выше ворота рубашки, поползла алая краска. Хотя, возможно, ему и показалось в темноте. Уилл не посмотрел на него больше. Но и не отодвинул колено. Он сидел, застыв, и всё его внимание, казалось, было приковано к экрану телевизора. Майк почувствовал головокружение от смеси страха и торжества. Это было не отторжение. Это было молчаливое разрешение. Возможно, даже что-то большее. Он не знал наверняка, но его собственная рука на колене Уилла внезапно ощущалась как самое смелое и самое правильное, что он делал за последние годы. Возможно... он тоже ко мне что-то чувствует? Стоп, почему тоже? Запись №34 Если я и вправду нравлюсь Уиллу... нет, это вряд ли, конечно, ведь отсутствие у него девушки ещё ни о чём не говорит, но если бы я всё-таки ему нравился... вот бы я действительно ему нравился. Но почему мне этого так хочется? Запись №39 Я больше не могу так. Это пытка. Каждый день я придумываю предлоги, чтобы прикоснуться к нему, и каждый день я умираю от страха, что он наконец оттолкнёт меня и спросит: «Майк, что с тобой не так?» Но он не отталкивает. И это сводит меня с ума ещё сильнее. Запись №46 Я ВЛЮБЛЕН В УИЛЛА БАЙЕРСА. В СВОЕГО ЛУЧШЕГО ДРУГА. АААААААААААА. Запись №47 Я такой идиот. Идиот, идиот, идиот, идиот, идиот. Почему я раньше этого не понял!? Всё было так очевидно... Я сох по нему буквально столько, сколько себя помню, но списывал всё на «очень крепкую дружбу». Я был таким мудаком, когда отталкивал его от себя. Я вспоминаю каждый раз, когда он тянулся ко мне, а я отстранялся. Каждый раз, когда он смотрел на меня с надеждой, а я отводил взгляд. Я думал, что защищаю нашу дружбу. А на самом деле просто был трусом. Что же теперь делать? Майк тяжело вздохнул, захлопнул дневник и отшвырнул ручку на другой край стола. Он и вправду был тем ещё мудаком по отношению к Уиллу долгое время. Ему казалось, что эту вину уже не искупить. Он словно жил во лжи, обманывая самого себя большую часть жизни, и только сейчас узрел правду — ослепительную, пугающую и такую желанную. И всё равно было тяжело. Он был твёрдо уверен в одном: ему нравится Уилл. Но другие парни? Никакой реакции. Только Уилл. Что это значит? Гомо? «Уилло-сексуал»? Глупо звучало, но было самым честным определением. Его сердце принадлежало одному человеку, и все ярлыки казались слишком широкими и неподходящими. Ему было всё равно, как это называть. Важен был только Уилл и тот комок из страха, надежды и вины, что намертво засел у него в груди. Он откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Но сказать ему — значит рискнуть всем. Дружбой. Каждым совместным утром, каждой ночёвкой, каждой новой партией в D&D. А если Уилл посмотрит на него с отвращением? Если скажет: «Майк, ты всё неправильно понял»? Эта мысль сворачивала внутренности в тугой узел. А потом пришла другая мысль. Хуже. Допустим, это взаимно. Допустим, он чувствует то же самое. И что дальше? Майк замер. Он никогда не думал об этом — дальше. Все это время он был сосредоточен на одном: «Любит? Не любит?». Он не позволял себе заглядывать за этот горизонт. Потому что за ним было темно и страшно. Да и непонятно вообще, случится ли это «дальше», в их отношениях. Он посмотрел в окно. Хоукинс. Маленький, тесный, душный, но все же родной городок, где все друг друга знают. Где в школе каждый день — поле боя. Где словом «педик» разбрасываются на право и на лево, если человек не соответствует социальным нормам, считая это оскорблением. Где отцам не нравится, когда взрослые мальчики спят в одной кровати. Если мы будем вместе — мы не сможем держаться за руки на улице. Не сможем поцеловаться после школы. Не сможем никому рассказать. Ни родителям. Ни Дастину. Ни Лукасу. Никому. Грудную клетку сдавило ледяными тисками. Он представил это слишком ярко: школа, столовая. Кто-то видит, как он смотрит на Уилла. Кто-то видит, как Уилл смотрит в ответ. Шёпот за спиной. Ухмылки. Снова слово на букву «п», брошенное в спину. И снова Уилла травят, снова считают «голубым», но уже не безосновательно. Доказательства налицо. Они не смогут объяснить. «Мы просто друзья» — будет звучать как ложь, даже для них самих. И это будет его вина. Не потому что любит Уилла. А потому что не смог промолчать. Не смог удержать это в себе. Влез в жизнь Уилла со своими чувствами и сделал его мишенью. Во второй раз. Майк зажмурился. Ладони стали влажными. Сможет ли он простить меня, если из-за меня всё это начнётся снова? Сможет ли Уилл жить так? Смогу ли я? Он хотел сказать «да». Хотел поверить, что любовь всё преодолевает. Но где-то глубоко занозой сидел страх: а вдруг не преодолеет? Вдруг мы оба сломаемся под этим весом? И вдруг тихо, но отчётливо, он услышал внутри себя другой голос. Не тот, что кричал от страха. А тот, что говорил о Уилле. Тот голос маленького Майка, который без страха мог защитить Уилла, который без страха мог его любить. Тот который был Паладином, для своего Волшебника. Но это же Уилл. Тот самый Уилл, который выжил в Изнанке. Который сражался с демогоргоном, с Векной, с собственными кошмарами. Который каждый день просыпался и шёл вперёд, даже когда сил не было. Который никогда не переставал верить в добро. В дружбу. В него. Если Уилл смог пройти через всё это — я смогу пройти через что угодно рядом с ним. Майк медленно выдохнул. Лёд в груди начал таять. Мы справимся. Мы найдём способ. Мы уедем отсюда. Поступим в колледж в другом городе — Нью-Йорк, Чикаго, куда угодно. Там, где нас никто не знает. Где можно просто быть. Держаться за руки. Целоваться по утрам. Засыпать в одной постели и просыпаться, и чтобы это не было ничьим делом, кроме нашего. Он снова взял ручку. Рука чуть дрожала, но теперь, не от страха. От решимости, желания действовать и любить. Если он захочет. Если мы будем вместе. Я готов. Я готов ко всему этому. К трудностям. К непониманию. К тому, что придётся уехать. К тому, что не все примут нас. Потому что без него — хуже. Без него я не хочу даже пробовать. Запись №48 Я должен ему сказать. Не сейчас. Не сегодня. Но скоро. Я найду момент. Я найду слова. Я перестану быть трусом. Ради него. Ради нас. Если у нас вообще есть шанс быть «нами», я не упущу его. Даже если придётся уехать на другой конец страны. Даже если придётся строить всю жизнь заново. Лишь бы в этой жизни был он.