tongues a-wagging ◉ поползли слухи (или: уроки русского)

═══ ◉ ═══

В конце марта «Сан-Францисские Морские Львы» играют в Монреале, и Хейден, чёрт возьми, получает травму плеча, когда впечатывает новичка в ворота. Шейн смотрит повтор на гигантском экране после того, как Хейдена уводят со льда в медпункт. Это чистая случайность, никто из них не виноват: Хейден прикрывал защитника «Львов», а парень, будучи довольно мелким, случайно попался ему под ноги. Трудно сказать, кто выглядит более потрясённым случившимся — новичок или Хейден, но, слава богу, у парня всего лишь разбит нос. «Избиение детей» — последнее, что нужно Хейдену в списке его текущих проблем. Очевидно, из-за травмы Хейден выбывает до конца сезона, что неприятно, но в регулярном чемпионате им предстояло провести всего две игры, а затем, как Шейн надеялся, их ждала одна из тех легендарных серий плей-офф, которая завершится победой в Кубке. Таких серий у Шейна было две за карьеру. Если уж этому суждено было случиться, то хорошо, что хотя бы ближе к лету, думает Шейн, но он не настолько туп, чтобы сказать это Хейдену в лицо. — Долбаные «Морские Львы», — говорит он вместо этого, когда навещает его на следующий день. Судя по всему, Хейдену светит операция, пусть и несложная. Тот не слишком переживает по этому поводу, хотя, возможно это потому, что с момента поступления в больницу накануне вечером его основательно накачали лекарствами, да и Джеки волнуется за него так, что хватит на троих. — Она просто переживает, что я проваляюсь в постели всё лето и растеряю свою мужественную фигуру, — шепчет ему Хейден, пока Джеки разговаривает с врачом за дверью. — Ну да, я бы на её месте беспокоился именно об этом, — замечает Шейн, — а не о том, как мне продержаться всё лето, в одиночку заботясь о четверых детях и их отце. — Джекс не останется одна, — возражает Хейден, отпивая сок из пакетика. — Ты ведь будешь рядом, правда, дружище? — Ха-ха, — отзывается Шейн без особого энтузиазма. — Вот, я тут тебе кое-что принёс. — И лезет в сумку, лежащую у ног, достаёт плюшевого морского льва и водружает его на поднос перед Хейденом. Он специально ездил в Квебек-Сити и заплатил тридцать пять баксов за вход в океанариум, только чтобы купить эту игрушку в сувенирном. — На случай, если снова захочешь поколотить морского льва. Думаю, у этого голова помягче. — Долбаные «Морские Львы», — с наслаждением стонет Хейден, глядя на игрушку, но тут же хватает её и прижимает к себе. — Ты в курсе, что новичок приходил сюда со своей мамой? Чтобы извиниться передо мной! — С мамой? Ого, да он серьёзно настроен, — ухмыляется Шейн, но всё нормально, потому что Хейден тоже ухмыляется. Его глаза широко раскрыты, и он выглядит немного одурманенным, вероятно, всему виной сильные лекарства. — Думаешь, ей пришлось везти его сюда? — И что мне с этим делать? — ворчит Хейден. Плюшевый морской лев выглядит несколько уныло, хотя, не исключено, что всё дело в неудачной отстрочке на морде. — Ты хоть понимаешь, что это как если бы Розанов прислал мне открытку с пожеланием скорейшего выздоровления? Шейн давится при следующем вдохе. — Э-э, — тянет он. — Ага, точно. — Наверняка он ржал как конь, когда увидел. — Взгляд Хейдена плывёт, губы недовольно поджимаются. — Брось, уверен, новичок плакал, — не может согласиться Шейн. — Скорее всего, ты стал его первой жертвой в НХЛ. Ну, формально. Ведь это ты его приложил. — Да я не про новичка, — отмахивается Хейден. — Я про Розанова, — он произносит его имя как ругательство, хотя для Хейдена это в порядке вещей. — Готов поспорить, он покатывался со смеху. Где бы он там ни был. Шейн ёрзает на больничном стуле, чувствуя, как краснеет его шея, а телефон прожигает дыру в кармане спортивных штанов. Последнее сообщение от Ильи состояло из цепочки смеющихся смайликов и ссылки на статью о том, как Хейден Пайк «подавился сеткой» в попытке «избить ребёнка». Но тот, по крайней мере, дождался подтверждения, что травма несерьёзная, прежде чем написать. Конечно, Хейдену Шейн об этом не расскажет — не добивать же лежачего (плюшевый морской лев не в счёт). — Эй, — внезапно зовёт Хейден с обвинительной интонацией, и Шейн замирает. Мог ли Хейден прочитать его мысли? А может, Шейн сказал это вслух? Хейден угрожающе поднимает палец. — Эй, Холландер, ты должен пообещать: кого бы они ни вызвали из фарм-клуба, ты ни за что не полюбишь его больше, чем меня. Я вернусь, ясно? — Конечно, чувак, — заверяет его Шейн, чувствуя, как стук сердца замедляется, возвращаясь к привычному ритму. Чёрт, и почему это ощущается как «пронесло», если он просто поддался паранойе? Он откашливается и встаёт, незаметно вытирая влажные ладони о штаны и засовывая руки в карманы. — Могу я хотя бы выиграть Кубок с тем, кого пришлют тебе на замену, или это помешает твоему психологическому восстановлению? Хейден мычит, качая головой из стороны в сторону. Да уж, он определённо под лекарствами. — Разрешаю тебе выиграть с ним один Кубок. — Великодушие Хейдена на знает границ. — Но лучше бы я так и оставался твоим любимчиком в лиге, когда вернусь на лёд в следующем сезоне. — Ха, — только и произносит Шейн. Телефон снова обжигает ногу. Пульс учащается — хорошо, что к кардиомонитору подключён Хейден, так что это остаётся тайной Шейна. — Никаких обещаний, чувак.

═══ ◉ ═══

Профессиональная хоккейная команда второго дивизиона Монреаля, выступающая в Американской хоккейной лиге, официально называется «Монреальские Громады». Все согласны, что название дурацкое, и попросту называют её «Ферма». По мнению Шейна, это не лучше, но раз неофициально… Во всяком случае, больше подходит команде, что постоянно находится на периферии «Монреаль Метрос». Схема проста: когда игрок «Метрос» получает травму, тренеры собираются и вместе выбирают игрока из «Фермы», который сыграет за основную команду в нескольких матчах высшей лиги. Они всё время составляют шорт-листы, стараясь найти лучшего запасного игрока — такого, кто быстро вольётся в команду и кому не понадобится месяц тренировок, чтобы начать отдавать передачи и забивать. Такого, кто будет чувствовать себя в Главной лиге как рыба в воде. Задача не из лёгких, и Шейн даже представить не может то давление, что испытывают эти ребята, когда им звонят. Мечта всей их жизни становится невероятно близка: есть шанс набрать достаточное количество очков, показать хороший результат, и, возможно, тебе даже удастся задержаться в Главной лиге. Парня, которого ты заменяешь, могут отправить в «долгосрочно травмированные», а может, тебя отошлют обратно, но ты успеешь примелькаться и тебе предложат контракт в следующем сезоне, потому что ты поразил всех своей сыгранностью, талантом и хоккейным IQ. Вполне возможно, парни из «Фермы» собираются у своих телевизоров, телефонов и айпадов во время каждого матча и молятся, чтобы кого-нибудь из игроков «Метрос» впечатали в борт или кто-то сломал лодыжку на неудачном повороте, или врезался плечом в сетку, потому что какой-то юнец выскочил у него из-под руки как чёрт из табакерки. Может быть, каждый игрок «Фермы» спит с телефоном, включённым на полную громкость, на случай если в следующий раз это будет его шанс. Словом, когда следующим утром Шейн приходит на тренировку, оставив Джеки разбираться с её обдолбанным мужем и по совместительству лучшим другом Шейна, он лишь слегка удивляется, обнаружив себя вторым человеком в раздевалке. Такого не случалось уже много лет. Хотя, будь он на месте юниора и получи свой шанс наконец осуществить мечту, за которой гнался столько лет, он бы, наверное, ночевал на катке. Это немного неловко: помощник тренера уже освободил шкафчик Хейдена для нового игрока и теперь тот стоит по соседству со шкафчиком Шейна. И, хотя в раздевалке ещё тихо и пусто, Шейну приходится бочком подобраться к парню и положить свои вещи рядом с его, будто они давние приятели. — Привет, я Шейн. — Он снимает с плеча сумку с экипировкой и опускается на скамейку, чувствуя себя так, будто зашёл в туалет и решил воспользоваться писсуаром рядом с кем-то. Но вовремя вспоминает, что он, чёрт возьми, капитан команды, ему нечего стесняться. Это его раздевалка. Парень косится на него, не выпуская из рук шнурки коньков. С такого близкого расстояния невозможно не заметить, какой он крупный. Под тренировочным джерси широкие мускулистые плечи — и да, отчасти это из-за щитков, но дело явно не только в этом. Его голова кажется квадратной, черты лица — резкие, а глаза, нос и губы будто борются за место на лице. Улыбка так же испещрена оспинами, как и лоб до самой линии роста волос. Шейн успевает насчитать три отсутствующих зуба до того, как парень начинает говорить. — Да, мистер Холландер, я знаю. — Он протягивает руку. — Сергей Довонченский. Из «Громад». Большая честь оказаться здесь. Я очень рад играть. — О, — произносит Шейн, хотя хотел сказать совсем другое. — Ты русский. Довонченский наклоняет голову, густые брови сходятся на переносице. — Тс-с-с, — шепчет он, высовывая язык в щель между зубами. — Это тайна, которую я пытаюсь сохранить. Я, как вы говорите, под секретом. Шейн невольно смеётся, а Довонченский расплывается в улыбке, будто ему только что вручили специальный приз. Он молод, понимает Шейн. Не юниор, но точно на несколько лет моложе него. На вид ему не больше двадцати, может, двадцать один. Точно кто-то растянул его в высоту и ширину, наделив пропорциями взрослого мужчины, но забыл состарить лицо. — Нет, э-э, извини, я просто имел в виду... На самом деле не существует хорошего способа закончить эту мысль, ведь правда слишком компрометирующая. Да и Шейн чувствует себя глупо, даже просто думая об этом. Илья Розанов не единственный русский в лиге, вовсе нет. В хоккее хватает русских игроков. Настолько, что у них есть свой групповой чат, хотя Шейн не уверен, стоит ли верить Илье на слово. С Ильёй всегда сложно, особенно когда они разговаривают по FaceTime — не видя его лица вживую, сложно его разгадать. Так вот, Илья не единственный русский, с которым Шейн встречался на льду. И не то чтобы тот монополизировал право говорить на русском или на английском с русским акцентом, или при случае добавлять: «как вы говорите». Просто Шейн не может пройти мимо цветочного магазина, не вспомнив, что написала ему Лили в последнем сообщении. Стало быть, на данный момент он находится на стадии безнадёжной одержимости Ильёй Розановым. Разумеется, появление в его окружении ещё одного русского разом сбивает с толку, заставляя растеряться, ведь Шейн тут же думает о своём русском. Ну, или не о своём русском. Просто о русском, которого он знает. Близко. Можно сказать, под секретом. — Правильно говорить: «секретная информация», — поправляет Шейн Довонченского, прежде чем ему приходит в голову, что поправлять невежливо. С Ильёй такого не было, но это же Илья. Это другое. Илья — это всегда другое. — Э-э, прости. Я не хотел... у тебя очень хороший английский. Довонченский гордо выпячивает грудь и ухмыляется, глядя на Шейна сверху вниз, с таким видом, будто в жизни ни о чём не беспокоился. — Очень любезно с вашей стороны, — вежливо отвечает он. — Было бы ещё любезнее, если бы вы повторили это перед моей командой. В раздевалке «Громад» поспорили, смогу ли я в этом сезоне выучить английский лучше, чем Мэтти. Тремблей, — добавляет он, когда Шейн лишь моргает. — Наш вратарь. Он из Квебека, с самого севера. Он знает английский, но говорит так, будто успел его забыть. — Возможно, дело не в Квебеке, а в самом вратаре. Довонченский взрывается хохотом, похожим на гудок после забитой шайбы, и Шейн вдруг ловит себя на том, что улыбается ему в ответ, — совершенно легко и свободно. Улыбки не даются ему так просто, и это осознание застаёт его врасплох. Как ни старается Шейн задавать тон настроению в раздевалке, — он ведь тот самый парень, которого выбрали капитаном! — толкая в меру убедительные и вдохновляющие «в следующий раз мы их сделаем» речи после поражений, он никак не может влиться в разговоры ни о чём, когда ребята из команды треплются перед тренировкой или после игры. Увы, этот навык ему не развить. Если бы не Хейден и Илья, он бы ни на секунду не сомневался, что родился совсем без него. — Если хочешь выйти на лёд прямо сейчас, я могу помочь расставить конусы для тренировки, — предлагает Шейн, придвигая к себе сумку, чтобы достать экипировку. — Остальные подтянутся только через полчаса, но мы можем разогреть для них лёд, верно? — О, — вырывается из Довонченского, и, когда Шейн искоса бросает на него взгляд, в глазах нового сокомандника читается благоговейный трепет. Словно ему доверили нечто невероятно ценное, а исполнение его мечты никогда ещё не представлялось чем-то столь реальным. — Да, я бы очень хотел, мистер Холландер. Шейн невольно морщится. — Серьёзно, зови меня просто Шейн. Довонченский морщит нос. — Не самое подходящее хоккейное имя. У вас нет прозвища, мистер Холландер? — Э-э… — Шейн моргает. Первое, что приходит в голову, — это, конечно же, Джейн. В чём он не признался бы и под дулом пистолета. Даже своей маме. Затем, также некстати, сознание воскрешает в памяти образ Ильи с горящими от возбуждения глазами и влажными губами, прижимающимися к его груди, пока Илья шепчет грязные словечки на русском. Долгое время он пребывал в твёрдой уверенности, что в такие моменты Илья вульгарно и унизительно обзывает его, например, «отчаявшейся шлюхой» или «доступной девкой», или и того хуже. Но неделю назад, после секса по скайпу накануне возвращения Ильи в Штаты, он вслушался в слова Ильи и запомнил грубые согласные — достаточно хорошо, чтобы сразу после погуглить те, что Илья использовал чаще всего. А потом не знал, что делать с информацией о том, что вместо «изголодавшейся по члену шлюхи» или чего-то в этом роде Илья в порыве страсти называл его «котёнком». И, если честно, до сих пор не знает. Но делиться этим с Довонченским он точно не станет. Как и ни с кем другим. Никогда. Поэтому он пожимает плечами со словами: «Да в общем-то… нет», пытаясь расслабить плечи, будто только что во всех красках не представлял, как другой русский игрок выворачивает его наизнанку, нарекая ласковыми прозвищами, пока Шейн кончает. Он прочищает горло и принимается расшнуровывать ботинки. — Иногда парни зовут меня кэпом. Ну, когда вспоминают, что я капитан. — Это очень печально, — говорит Довонченский серьёзно. — Прозвища важны. К примеру, моя сестра в России называет меня Серёжей, потому что, пускай я теперь и очень высокий, для неё всегда буду её младшим братом. А здесь мои парни называют меня Чек-Микс, что ещё хуже, чем Серёжа, но уже что-то. Это вкусная еда. Я найду для вас вкусную еду, капитан. — Тебе правда не обязательно. — Шейн не уверен, что вынесет, если его будут называть… Холландез или типа того. Илья будет подтрунивать над ним вечно. Это было бы одновременно ужасно и в чём-то даже нормально. Прошло шесть дней с возвращения Ильи в Штаты после похорон отца, а до прибытия «Бостона» в Монреаль на последнюю игру регулярного чемпионата остаётся ещё неделя. Они постоянно переписываются с января, с Матча всех звёзд в Тампе, который Шейн про себя называет переломным моментом. Он не может придумать более подходящего названия для того вечера, когда Илья отыскал его на пляже, а позже Шейн пришёл в его номер в отеле и вышел оттуда несколько часов спустя в глубокой уверенности, что влюблён в Илью Розанова. Их переломный момент. По крайней мере, для Шейна. Так что, если Илья Розанов посмеётся над ним, это уже не станет его худшим кошмаром. В последнее время Шейну даже нравится звук его смеха, что глупо и в высшей степени жалко, но такова правда. Словно прочитав его мысли, в очередной раз вернувшиеся к Розанову, телефон вибрирует в кармане. Это может быть мама. Или Хейден, или Джеки, или Джей-Джей. Или кто угодно ещё. Но это может быть и Илья, и сердце Шейна начинает биться быстрее, как и всегда, когда на экране блокировки загорается уведомление о сообщении от Лили. Руки так и чешутся проверить, но это невежливо и Шейна не так воспитали. Поэтому он аккуратно снимает ботинок и хлопает Довонченского по плечу. — Тогда можешь поразмыслить над этим. Я только переоденусь и через минуту буду на льду, Чек-Микс. Довонченский широко и по-мальчишески улыбается, на его лице нет ни тени беспокойства. — Есть, капитан, — говорит он, наклоняясь к своему шкафчику, чтобы достать шлем из сумки. Он замолкает, в выражении его лица появляется лукавство, которое никак не вяжется с этим парнем. — В России это могло быть Шаня. Если вам нравится. Шейн моргает. Уже хорошо, что не Холландез. Или котик. — Конечно, — пожимает плечами Шейн, но, поскольку он уже обжигался, тут же уточняет: — А что это значит? Ну, на русском. — Ничего особенного. Просто русское уменьшительно-ласкательное имя. Для друзей, товарищей по команде и надоедливых сестёр. — Я единственный ребёнок в семье, — безэмоционально сообщает Шейн, а Довонченский лишь ухмыляется ему в ответ щербатой, юной и полной надежд улыбкой. Его мечта так близко, буквально на расстоянии вытянутой руки. Его первая тренировка в Главной лиге, и он пришёл в раздевалку раньше Шейна. Чёрт, да он может называть Шейна как угодно, если он так же хорош на льду, как и в стремлении оказаться там. Шейн кивает ему и, дождавшись, пока русский благополучно покинет помещение, достаёт из кармана телефон. Сообщение действительно от Ильи, что совершенно не помогает Шейну успокоиться. Ничего важного, тот просто размышляет, не отвернётся ли от него удача, если он не станет отращивать плей-офф-бороду в этом году. Судя по всему, уход за ней — та ещё морока, а Илья абсолютно уверен, что «Рейдерс» пройдут в финал, а ведь это почти четыре месяца игр. Четыре месяца, в течение которых его борода должна выглядеть прилично. Шейн обдумывает ответ. Его собственная плей-офф-борода печально известна своей плешивостью и убогим видом — её едва ли можно назвать бородой, о чём все так любят ему напоминать. Будь его воля, он бы в мгновение ока отказался от унизительного ритуала её отращивания, если бы команда спустила это ему с рук. Но… Он отправляет Илье два эмодзи «большой палец вниз», потому как ему не дают покоя очень яркие фантазии на тему бороды Ильи. В основном они сводятся к тому, как будут ощущаться короткие жёсткие волоски на внутренней стороне его бёдер и чувствительной коже шеи. Не дождавшись ответа, он кладёт телефон на скамейку рядом с собой, чтобы переодеться из спортивных штанов в экипировку. Он дважды проверяет переписку, пока надевает щитки и стягивает майку через голову. На самом деле смешно, как быстро влюблённость в Илью Розанова превратила его в школьника, одержимого объектом своих первых воздыханий. После каждой тренировки и даже во время перерывов в матчах Шейн проверяет телефон на предмет новых сообщений от него. И каждый раз это ощущается, как разряд дефибриллятора в самое сердце, даже если Илья пишет что-то пустяковое и глупое, будь то смайлик, мем или случайная мысль, которая вдруг пришла ему в голову. Просто… после стольких лет, когда он мог довольствоваться только телом Ильи, в те моменты когда тот целовал его, трахал и проводил с ним поздние вечера, Шейну непривычно видеть его… всего. Видеть Илью. И ему это нравится. Нравится каждая крошечная частица Ильи, которую он для себя открывает, всё то, что он узнал о нём после Матча всех звёзд в Тампе. Его колени в синяках от того, как стремительно и сильно он влюбился в Илью Розанова. Не считая восьми лет ни к чему не обязывающего секса до этого. В раздевалке «Метроc» Шейн садится на скамейку, чтобы надеть коньки. Он снова проверяет телефон — сообщений нет, что немного расстраивает. Скорее всего, у Ильи сейчас своя тренировка с «Рейдерс». А если даже нет, то Шейн не написал ничего такого, что предполагало бы продолжение переписки. Два эмодзи «большой палец вниз» — немногим лучше, чем оставить сообщение просто прочитанным. Он замирает, натянув правый конёк наполовину, и перечитывает последнее сообщение Ильи, проводя рукой по щеке. Лицо пылает. Должно быть, он выглядит как идиот, сидя в одиночестве у своего шкафчика и заливаясь краской. Как пубертатный подросток, втрескавшийся по уши. Хочется написать что-нибудь о том, как ему нравится плей-офф-борода Ильи, но всё не так однозначно. С одной стороны, он терпеть не может эту бороду, потому что если Илья её отращивает, значит, «Метрос», скорее всего, придётся играть с «Рейдерс», а это всегда тяжёлая серия матчей. Особенно если учесть, что они оба слишком азартны, чтобы трахаться во время плей-офф, так что всё напряжение, что копится на льду месяцами, не находит выхода. С другой — ему действительно нравится плей-офф-борода Ильи, ведь Илья Розанов, пожалуй, самый красивый мужчина из всех, кого Шейн когда-либо видел. Он мог побриться налысо перед плей-офф или сделать ирокез, или отрастить одну из тех треугольных бородок, что всегда выглядят странновато и сально, и Шейну всё равно бы понравилось. Так что по понятным причинам Шейн не собирается писать ему об этом. Головой он понимает, что должен что-то сделать со своими растущими чувствами к Илье теперь, когда признался себе в них. Но совершенно точно не станет обсуждать это в переписке. Может, по окончании сезона? Когда и чем бы ни закончился плей-офф, возможно, Илья сможет приехать к Шейну в коттедж на несколько недель. Было бы… здорово. Очень, очень здорово, на самом деле. Он сможет рассказать ему. О своих чувствах. И они могли бы... Шейн не знает. В воображении он никогда не заходил так далеко. Он может представить Илью в своём коттедже, закутанным в один из пледов, которые бабушка Шейна связала крючком и не нашла для них места в собственном доме. Или на причале — без рубашки, с босыми ногами, едва касающимися поверхности воды. Может представить их вместе в своей спальне, на простынях цвета шалфея, в лучах света, льющегося из окон на обнажённую кожу. Сложно представить, что сказал бы Илья, если бы Шейн всё испортил, не вовремя попросив о большем. Его колено нервно подпрыгивает — Илья так и не ответил. Шейн даже не видел, чтобы тот хотя бы набирал текст. Он прикусывает губу и оглядывает пустую раздевалку в поисках вдохновения. Взгляд падает на сумку Довонченского, втиснутую в пустой шкафчик Хейдена. Джейн: Эй, у меня короткий вопрос про русский язык. Илья начинает печатать в ту же секунду, а через пять уже приходит ответ. От этого тяжесть в груди Шейна ослабевает, хотя он даже не осознавал, что был напряжён. Лили: Ты как раз по адресу, я эксперт по русскому. Джейн: Что значит Шаня? Ну, по-русски. Лили: Хм Лили: А в каком контексте? Ты вообще правильно написал? Джейн: Думаю, да Джейн: Это же не что-то неприличное? Джейн: Один парень назвал меня так. Джейн: Сказал, что это уменьшительно-ласкательный вариант моего имени на русском. Джейн: Просто хочу убедиться, что мне не стоит заставлять его отрабатывать спринт на льду. Джейн: Это же не какая-то пошлятина? Шейн покусывает ноготь большого пальца, наблюдая за тем, как Илья печатает, удаляет и снова печатает. Танцующие точки на мгновение исчезают, чтобы затем вновь появиться. Лили: ха-ха что Лили: кто тебя так назвал Шейн хмурится, но не успевает ответить, как Илья уже снова пишет. Одно, два.. три сообщения подряд. Лили: нет я серьёзно кто сказал тебе это Лили: холландер Лили: холландер Лили: шейн — Это что, замена с «Фермы» уже на льду, кэп? — спрашивает Джей-Джей, врываясь в раздевалку с таким грохотом, что Шейн вздрагивает и едва не роняет телефон. — Рьяный трудяга, а? — Чёрт, — ругается Шейн, едва сдерживаясь, чтобы не прижать телефон к груди, как какая-нибудь старушка. Или как парень, который смотрит порнушку в раздевалке. Он не уверен, что из этого хуже, но Джей-Джей всё равно смотрит на него, вскинув брови. Шейн краснеет и бросает телефон обратно в шкафчик экраном вниз. Теперь Джей-Джей точно подумает, что он смотрел порнушку. Это отстой, но сейчас не время об этом беспокоиться. Он куда охотнее позволит Джей-Джею считать так, чем допустит саму возможность, что тот догадается о реальном положении вещей: что Шейн сидит здесь, переписываясь с противником, при этом краснея и дёргая ногой. — А, да, — отзывается он, прочищая горло и наклоняясь, чтобы зашнуровать коньки. — Да, это… э-э... Сергей Довонченский из «Громад». Уже был здесь, когда я пришёл. — Фигасе, — на мгновение Джей-Джей выглядит впечатлённым, но затем переводит взгляд с Шейна к полке шкафчика, где от силы звонка начинает дребезжать телефон. Илья пытается дозвониться. — Собираешься ответить, кэп? — интересуется он спустя десять секунд (или лет) неловкого молчания. — Э-э, нет. — Шейн чувствует, что щёки полыхают, и, пусть это всего лишь Джей-Джей, всё равно хочется провалиться сквозь землю, потому что он никогда не умел держать лицо. В то же время он ни за что на свете не готов сейчас ответить на звонок Ильи. Тот переживёт. Они только что переписывались, так что маловероятно, что у Ильи там что-то суперсрочное и важное. С ним всё в порядке, и Шейн ответит ему после тренировки. Телефон перестаёт вибрировать, но сразу же начинает снова. Шейн вслепую тянется за спину, чтобы достать его и выключить, затем прячет на дне сумки и поднимается на ноги. — Никаких телефонов во время тренировки, — поясняет он Джей-Джею, стараясь звучать сурово и серьёзно, как и подобает капитану. Но, похоже, терпит неудачу, потому как брови Джей-Джея так и не опускаются. — Я пойду… помогу Чек-Миксу с конусами. — Чек-Миксу? — переспрашивает Джей-Джей в недоумении. — Не спрашивай, — бормочет Шейн. — Просто... выведи ребят на лёд, когда они придут, хорошо? Нужно проверить, как будут работать звенья без Хейдена. И, выходя из раздевалки с не затянутым как следует коньком и жгучим стыдом, прожигающим изнутри, Шейн решает — во всём виноват Хейден. Хейден и этот треклятый новичок из «Морских Львов».

═══ ◉ ═══