tongues a-wagging ◉ поползли слухи (или: уроки русского)

═══ ◉ ═══

— Эй, Рози, глянь-ка на это, — громко говорит Марло, едва переступив порог тренажёрного зала. В одной руке он держит телефон, в другой — бутылку лаймового «Гаторейда», на шее висит пропитанное потом полотенце. Илья откидывается на велотренажёре, убирая руки с руля, чтобы жестом попросить показать ему телефон, и вынимая наушник. Должно быть, дело и правда важное, раз Марло пропускает свои привычные любезности, вроде: «привет», «доброе утро», «выглядишь дерьмово». — «Монреаль» вчера обыграли «Сиэтл», — сообщает Марло так, будто Илья этого не знает. Будто Шейн не прислал ему вереницу самых самодовольных эмодзи, известных человечеству, в ответ на вопрос Ильи о счёте во время одного из перерывов в его собственном матче. — Всухую: шесть-ноль. А ведь «Сиэтл» считался претендентом на Кубок. Ну и позорище, хотя, может, в Западной конференции просто другие правила. — Они тестируют нового парня с тех пор, как Пайк выбыл, — продолжает Марло, будто Илья и об этом не в курсе. — Походу, он хорош. Бо́льшую часть третьего периода он играл в звене Холландера, и они забили дважды. Жесть, бро. Илья хмурится и выхватывает телефон из рук Марло. Он уже слышал об этом от Шейна — сбор информации под видом обычного трёпа о хоккее. Новичка пригласили на замену временно, но, судя по всему, команде тот пришёлся по душе. Обычно это минус, ведь мнение «Метрос» не стоит выеденного яйца, но парень понравился и Шейну. А это... Илья не знает, что с этим делать, как принять, чтобы не казалось, будто это ломает ему рёбра и вырывает из груди сердце. Сергей Довонченский. Правый крайний нападающий первого звена АХЛ-клуба «Монреальские Громады», ныне временно выступающий за «Метрос» накануне их борьбы за Кубок. Первое звено — ничто, когда ты в команде второго эшелона; он даже не играет в МХЛ. Так, временная замена, номер на форме, призванный заполнить брешь, оставленную Пайком. Илья даже не должен знать его имя. Но он знает. «Рейдерс» осталось провести одну игру против «Метрос», после чего они сразу выйдут в плей-офф. Когда «Монреаль» вылетит в первом раунде, Довонченский соберёт свои манатки и упиздит обратно в ту нору, из которой выполз, — в «Громады», где ему самое место. Так что всё это не должно иметь ровным счётом никакого значения: ни то, что команда сработалась с ним, ни то, что он набрал два очка в своей первой игре в высшей лиге. И тем не менее имеет. Потому что Довонченский нравится Шейну. И после стольких лет внимательного изучения всего, что нравится Шейну: имбирный эль, льняные ткани, гостиничные номера с балконной дверью, которую можно приоткрыть, чтобы впустить свежий воздух, эмодзи с осьминогом (по какой-то неведомой причине), привычка сначала надевать правый носок и правый ботинок, а уже потом — левый носок и левый ботинок, и всего, что Шейну не нравится: запах сигарет, вкус хорошей водки, когда кто-то опаздывает больше, чем на семь минут, мокрый капучино, молоко из орехов макадамия, секстинг, смесовые ткани с полиэстером, — это кажется чем-то грандиозным. Чем-то, на что приходится обратить внимание, хоть Илье и хочется спрятать голову в песок и притвориться, что он ничего не замечает. По крайней мере Илья думает, что Довонченский нравится Шейну. Шейн не говорит об этом напрямую, что неудивительно, — он никогда не был откровенен в своих чувствах и предпочтениях. Илья просто потратил много-много лет на их изучение. Он был внимателен. Поэтому, когда в переписке Шейна появляется незнакомец, Илья это замечает. Когда я превращается в мы, Илья это замечает. Когда вечером по западно-тихоокеанскому времени он получает сообщение от Джейн с вопросом, правда ли, что в России, когда хочешь сказать правду, не клянёшься сердцем, а обещаешь отдать кому-то зуб— Илья, вашу машу, замечает. Довонченский теперь повсюду в жизни Шейна, вкрадчивый и неустранимый, и Илья выдернул бы себе обе руки, если бы это помогло ему перестать подсчитывать на пальцах. За последние шесть дней Довонченский трижды пил кофе с Шейном и дважды обедал с ним. А с тех пор, как «Метрос» вылетели в Сиэтл, он, вероятно, как минимум пару раз ужинал с ним и всей командой. Наверняка сидел вплотную к Шейну за столом, наклонялся поближе, чтобы расслышать его сквозь гомон остальных игроков «Метрос», наблюдал и запоминал, как Шейн сначала съедает все овощи, прежде чем приступить к пасте, словно пятилетний ребёнок, на которого укоризненно поглядывает мать. А поскольку именно Пайк умудрился получить чёртову травму, Довонченский, скорее всего, теперь живёт в одном номере с Шейном, занимая место, освободившееся после того, как выбыл обычный сосед Шейна на подселение на выездах. При мысли, что кто-то другой — тот же Довонченский — слушает дыхание спящего Шейна раньше, чем это услышит Илья, глаза застилает белой пеленой ярости. Поэтому Илья старается не думать об этом. Всё это почти заставляет его надеяться на скорейшее и полное выздоровление Хейдена Пайка, что лишний раз доказывает, как низко пал Илья и как ему сносит крышу из-за Шейна Холландера. — Я в курсе, — сухо отзывается Илья, не сводя напряжённого взгляда с экрана телефона Марло, на котором запечатлено разгорячённое после игры лицо Шейна. — Это пустяк. Хрен там, это вопрос первостепенной важности, но не по той причине, которую Илье хотелось бы обсуждать с Клиффом, сидя на тренажёрах. — В плей-офф такое не прокатит, — успокаивает их обоих Илья, возвращая Марло телефон и переводя взгляд на руль велотренажёра. — Они не будут так часто выпускать его на лёд. Ему опыта не хватает — разок приложат, и парень не встанет. Даже для собственных ушей это звучит как обещание. — У «Barstool Canada» есть целая рубрика на эту тему, смотри, — не унимается Марло. Он очень серьёзно относится к своим обязанностям альтернативного капитана, и Илья это правда ценит… ровно до того момента, как тот снимает видео с паузы и из крошечных телефонных динамиков раздаётся голос Шейна. — Да, пока всё складывается хорошо, — говорит он в микрофон, который навязчиво пихают ему под самый подбородок, чего он терпеть не может. Слышатся звуки его учащённого дыхания — должно быть, это интервью сразу после игры, когда игроки едва покинули лёд, а Шейн не успел даже присесть. — Знаете, думаю, у нас действительно что-то получается в игре в большинстве. Нам просто нужно продолжать направлять шайбу туда, куда надо, понимаете? «Понима-аете?» — Акцент у Шейна, выросшего в Оттаве, почти отсутствует, но нет-нет да и проскальзывает в интонациях и растянутых слогах. Различить его — это как отдёрнуть занавеску и увидеть что-то личное, и обычно это вызывает у Ильи лёгкую улыбку. Обычно. — Ва-а-ау, Шейн Холландер даёт скучне-ейшее интервью прессе, — тянет Илья, наклоняясь вперёд на тренажёре, чтобы вернуться к разминке. — Марли, тебе стоит это обнародовать. Марло фыркает и проводит пальцем по строке перемотки видео. — Он реально расхваливает этого парня, Рози. Смотри, они спрашивают... Шейн наклоняется к камере, чтобы лучше расслышать вопрос. — Э-э, ну да, — с заминкой произносит он. — Конечно, команде не хватает Хейдена. Он, безусловно, важный член нашей раздевалки. Но уверен, что не один я сегодня скажу, что Чекси отлично проявил себя на льду, он действительно показал класс. Без того паса, который он передал мне в третьем периоде, мы бы точно не выиграли. Илья кривится: Холландер лжёт, но так уверенно, будто в самом деле верит в то, что говорит, и это, пожалуй, хуже всего. К третьему периоду они уже вели со счётом четыре-ноль. «Чекси» мог бы кататься задом наперёд с завязанными глазами, а «Метрос» всё равно бы выиграли. Чекси мог остаться в Монреале со своей дерьмовой второсортной командой, а «Метрос» всё равно бы, чёрт возьми, выиграли. — Можно подумать, — ворчит Илья и добавляет три оборота сопротивления на тренажёре — только бы сосредоточиться на напряжении мышц при нажатии на педали, а не на том, как превосходно выглядит раскрасневшийся Шейн в резком свете камер. Или не на том, как Довонченский уже стал Чекси, а Шейн, судя по всему, — Шаней. Шаня. Илью сейчас стошнит. Желудок сводит от одной этой мысли, а руки до побелевших костяшек сжимают руль. Он старался не думать. О том, как легко Холландер принял Довонченского в свою жизнь, будто там всегда было для него место. О Шане, о том, как это прозвище ударило Илью в самое уязвимое место и о том, что Шейну было просто-напросто наплевать на это. «Прости, что не ответил, был на тренировке, — написал тогда Шейн. — Но я погуглил, и вроде это просто дружеское прозвище». «Его вызвали на замену Хейдену. И он русский. Он только сегодня присоединился к команде, — добавил Шейн чуть позже. — Сергей Довонченский, но он предпочитает Чекси». «Или Чек-Микс, но так его никто не называет». «Могу скинуть его номер, если захочешь добавить его в свой суперсекретный русский групповой чат». И когда Илья ответил посреди своей тренировки, стоя у скамейки и набирая сообщение рукой без перчатки: «Он не должен так тебя называть», Шейн просто написал: «Всё нормально». Всё нормально. «Серьёзно, — написал Шейн позже, добавив в конце смеющийся смайлик, будто тут было над чем смеяться. — Это ты виноват, что каждый раз, когда мне что-то говорят по-русски, я сразу думаю, что это какая-то вульгарщина. Разве это нормально?» Илье хотелось протянуть руку через экран телефона и хорошенько встряхнуть его. И до сих пор хочется — каждый раз, когда он слишком долго об этом думает. Шейн, похоже, не понимает — а Гугл не удосужился ему объяснить — что «Шаня» — неуместное прозвище. Оно режет слух среди болтовни в раздевалке и сокращённых фамилий, которыми все швыряются направо и налево. Это не вульгарно, а мило, и Гугл не понимает, что именно это хуже всего. Когда Илья впервые назвал Холландера Шейном, тот убежал только пятки сверкали, будто Илья объявил войну всей его родне. Позже они поговорили об этом, пережили это, и теперь Шейн постоянно называет его по имени, а когда Илья произносит его имя, взгляд Шейна смягчается и глаза становятся влажными, точно каждый такой раз — подарок, который тот не знает, как принять. Но, на минуточку, на это ушло восемь лет! Илье потребовалось восемь лет, чтобы стать для Шейна кем-то большим, чем просто Розановым, в то время как Довонченский управился меньше, чем за восемь грёбаных дней. И Илья просто не может закрывать на это глаза, даже если ему кажется, что эти наблюдения сведут его в могилу. Видео на телефоне Марло продолжает воспроизводиться, и Илья почти отталкивает его руку, но не успевает: раздаётся громкий голос, рассекая слова Шейна, словно горячий нож масло. — Отличные передачи превращаются в голы, только когда их принимают клюшки хороших хоккеистов, — говорит парень, и Илье требуется секунда, чтобы осознать, что это русский. Довонченский. — Выключи, — рычит Илья — он не хочет этого слышать. Не хочет видеть, как лицо Шейна на мгновение в замешательстве застывает, чтобы сразу же разгладиться в покорном принятии — он не понимает слов, произнесённых на чужом языке, и ему придётся ждать, пока их переведут. Это выражение лица — оно только для Ильи, оно не для других… Но Шейн на экране наклоняет голову и улыбается куда-то влево от камеры — коротко, резко и мило, как щенок, который тебя покусывает. — Спа-си-бо, — и Илья с размаху бьёт по аварийному тормозу велотренажёра. В голосе Шейна звучит неловкость, он проговаривает это слово слишком медленно, будто пробуя на вкус каждый слог, чтобы убедиться, что все они на месте, прежде чем произнести вслух. Но это русский. Это «спасибо». Марло уже отводит телефон в сторону, для него происходящее на экране — сущая мелочь, а не самое важное, ужасное и душераздирающее событие в жизни. Илья хватает Марло за запястье, прежде чем успевает сделать вид, что ему совсем не интересно. Репортёр на видео снова тычет микрофоном Шейну в лицо, словно учуяв запах крови. Забавно, что при этом именно Илья чувствует себя выпотрошенным. — Шейн, Шейн, это был русский? — спрашивает репортёр, хотя наверняка уже знает ответ. — Что он сказал? Когда ты начал учить русский? Почему ты начал учить русский? Что ж, отстранённо думает Илья сквозь шум крови в ушах, если в ближайшие несколько лет он получит травму, которая поставит крест на его карьере, то сможет переквалифицироваться в спортивного журналиста. В конце концов, у него к Холландеру те же самые вопросы. Может, у Ильи к этому талант. — Э-э, — тянет Шейн, переводя взгляд с журналиста куда-то за кадр, где, по-видимому, всё ещё торчит Довонченский. — Кажется, он назвал меня хорошим. Ну ещё бы. Ну ещё бы, мать вашу, Шейн не знал этого слова! На языке, на котором даже не говорит. Сколько раз Илья говорил ему его? Когда Шейн успел его выучить? Как он его запомнил? Не потому ли, что Илья шептал его между поцелуями, скользя губами по его обнажённой груди? Или это Довонченский усадил его и вдолбил ему это в голову? Илью, ей-богу, стошнит. А потом его посадят за убийство. Если он сначала не покончит с собой, чёрт возьми. — Ну, — говорит Шейн, и кажется, что румянец на его щеках становится ярче. — Он сказал… Хороший хоккеист? — Я говорю, великий хоккеист, — раздаётся за кадром голос Довонченского, и Илья так сильно стискивает зубы, что челюсть сводит от напряжения. Он же брешет, блядь. Он называл Шейна хорошим, может, так же, как он называл его Шаня. Будто это так просто. Будто это слово принадлежит ему. — Ты учишь русский, чтобы помочь своему новому товарищу по команде? Чтобы он чувствовал себя комфортнее в раздевалке? — спрашивает репортёр, практически на ходу сочиняя новость дня. Видно, что он уже сформировал свою точку зрения и ответы Шейна ему, в общем-то, без надобности. — Ну, — говорит Шейн, потирая затылок, и ещё гуще заливается краской. Илья знает разницу между тем, как Шейн выглядит, когда раскраснелся от физических нагрузок, и тем, когда он смущён. Он знает, каковы на вкус оба варианта, — и сейчас это румянец смущения. — Я давно хотел научиться, а Чекси хороший учитель, но это очень простые слова, — он делает паузу, но не потому что обдумывает что ещё сказать, а просто ищет возможность закончить разговор. — В любом случае... Это была хорошая игра, отличная подготовка перед нашей последней домашней игрой против «Бостона». Уверен, мы ещё поговорим, спасибо. — Спасибо, — подсказывает Довонченский за кадром, и Шейн резко оборачивается, чтобы посмотреть на него. — Ага, да, — соглашается Шейн, и от того, как он закатывает глаза, Илья чувствует резкую боль в груди, словно его только что впечатали в борт и оставили умирать на льду. — Спасибо. Видео обрывается. — Они точно поставят Довонченского в звено к Холландеру, — делится ценными мыслями Марло, пытаясь вырвать запястье из хватки Ильи. — Хреново, что они нашли на замену Пайку парня, который играет лучше Пайка, да? Краем глаза Илья замечает его ухмылку, но не в силах отвести взгляда от застывшего кадра: Шейн смотрит в камеру поверх микрофона. Выражение его лица мягкое, полуулыбка непринуждённая, словно далась ему совершенно естественно, словно он не выдавливал её из себя, словно ему ничего не стоит подарить её Довонченскому. Восемь лет. Илье потребовалось восемь лет, чтобы Холландер оказался рядом с ним в гостиничном номере и выпалил, огрызаясь: «Думаю, ты мне нравишься. Может быть, даже слишком сильно», — будто, сделав свой тон достаточно резким, мог скрыть нежность, сквозящую в его признании. Восемь лет, чтобы дойти до этого, и меньше восьми дней, чтобы потерять его. И это, чёрт возьми, несправедливо. Илья слезает с велотренажёра и хватает полотенце со скамейки позади. Каким бы ни было выражение у него на лице, оно явно отражает всю катастрофичность ситуации, потому что Марло замолкает с открытым ртом посреди дерьмовой и бесполезной критики игры «Монреаля» в большинстве. — Никаких телефонов во время тренировки, — рычит Илья, чувствуя себя скорее загнанным в угол псом, нежели капитаном хоккейной команды. — Это плохо сказывается на командном духе. — Э-э, — тянет Марло, в замешательстве оглядываясь на пустой тренажёрный зал. Илья чувствует, как у него дёргается губа, и утирает полотенцем лицо, чтобы скрыть эту гримасу. Он хочет сказать — но не может — что если во время тренировки ещё хоть кто-нибудь из «Бостон Рейдерс» рискнёт показать ему новостной ролик с Шейном Холландером в компании других людей, то начхать ему будет на тренеров, Илья заставит всех гонять круги до тех пор, пока им не придётся вызвать всю команду АХЛ «Бостона» на замену отбывшим в больницу профи. Илья сам их туда отправит. — Конечно, капитан, — покладисто соглашается Марло — и потому, что серьёзно относится к своим обязанностям альтернативного капитана, и потому, что у него хорошо развита интуиция, когда дело касается обезвреживания бомб или укрощения диких животных. — Командный дух нужно поддерживать.

═══ ◉ ═══

Илья выдерживает тренировку, дорогу домой и четыре серии «Друзей», прежде чем дать волю мечущемуся внутри зверю. Сначала он заставляет себя разогреть ужин: киноа, брокколи и лосось кажутся как никогда безвкусными, пока он машинально запихивает их в рот, стоя у столешницы и уставившись в одну точку. Еда не обязательно должна приносить удовольствие, чтобы её можно было съесть. Он профессиональный спортсмен и, пусть и не придерживается диеты с макронутриентами, одобренной врачом команды, но понимает, что еда — это прежде всего топливо. Киноа на вкус как дерьмо, да и сэндвич с тунцом не лучше, если честно: слишком жирный, слишком много майонеза, мало лука. Находясь здесь, невозможно не вспомнить, как Шейн сидел за этой самой стойкой, подперев подбородок ладонью, и наблюдал, как Илья готовит для него. Легко и неторопливо, но каждое действие заранее выверено и продумано так, чтобы управиться за считаные минуты, потому что Илья знал только такой способ проводить время с Шейном. У него всегда были в запасе считаные минуты. Он так жаждет этих встреч, пускай и редких, тайком, урывками, что ему трудно заставить себя нормально жевать — для этого ведь нужно упокоиться. Принять и довольствоваться теми крохами, что у них есть. Завтра рано утром он сядет в самолёт до города, где живёт Шейн, а уже вечером они сыграют друг против друга. Что ждёт их потом, Илья не знает. Нет, он знает, чего хочет. Он хочет, чтобы Шейн пригласил его к себе. С Тампы прошло несколько месяцев. Они изменились. Илья изменился. Теперь они постоянно общаются, звонят друг другу. Конечно, Шейн напишет ему, как только матч закончится, и Илья закинет сумку с вещами в отель, прежде чем рвануть в квартиру, которой Шейн пользуется, только когда Илья в городе. А может, даже не станет тратить время на то, чтобы отвезти сумку с экипировкой. Может, он пропустит пресс-конференцию, не будет принимать душ и появится у чёрного входа взмокший после игры и с сумкой через плечо. И Шейн впустит его. Наверняка будет ворчать и жаловаться, но впустит. Илья умеет убеждать. Но... так было раньше. До Довонченского. Он стискивает зубы. Теперь приходится думать о Довонченском, и Илья его ненавидит. Он даже не знаком с этим парнем, но уже ненавидит. Ненавидит за необходимость думать о нём, за то, что приходится гадать, а не занял ли тот место в жизни Шейна и не нужно ли Илье потесниться. Нет, конечно нет. Верно? Шейн хочет его, Илью. Он хотел Илью годами, он тает в его руках и бережёт свои самые нежные стороны только для него. Это не изменится, не может измениться только из-за... Из-за чёртового Шани. Верно? Даже от этой ничтожной доли сомнения у Ильи перехватывает дыхание. Кажется, что он случайно проглотил что-то не то, будто в глотке застрял кусок рыбной кости и душит его. Он сказал Шейну, что они не могут, что это ничего не меняет и не имеет значения. Он сам это сказал. Он верил в это. Или… верил в то, что важно это проговорить. Но всё изменилось. Несильно. Очень сильно. Теперь не нужно думать об отце, его не связывают обязательства перед братом. У него даже нет квартиры в Москве, куда можно вернуться. Илья говорил и другие вещи. Шейну. После Тампы. Слова, которых Шейн не мог понять, но Илья в них верил. Верит. Господи, он так сильно его любит. И это больно. Невозможность этого. Обстоятельства против него, все эти препятствия на его пути. Это похоже на ушиб грудины — уродливый синяк, что не только не проходит, но и распространяется по всему телу. Всё изменилось, и теперь приходится думать о Довонченском. О Довонченском и всём том, что он, чёрт возьми, собой олицетворяет: о Шане и кофе с Шейном на людях, о командных ужинах и о том, как он учит Шейна русскому, словно это пустяк, и как называет его хорошим перед камерами, словно это пустяк тоже, что-то само собой разумеющееся, словно можно просто взять и сказать, в то время как Илья восемь лет давился этими словами, вопреки всему надеясь, что Шейн как-то всё поймёт и без них. Так что Илья держится до конца тренировки, едет домой, полтора часа втыкает в телевизор и тратит на ужин, прежде чем сдаётся воющей, израненной твари в своей груди и звонит Шейну. Илье всегда было легче переносить гнев, чем агонию, поэтому в момент, когда звонок прерывается запыхавшимся «алло?» — которое он узнал бы где угодно — Илья уже говорит, ровно и быстро. — До моего приезда в Монреаль всего одна ночь, милый. Знаю, ты скучал по мне. Конечно, не так сильно, как я, если только ты не чувствуешь, будто ходишь с переломанными рёбрами и тупым сердцем, выпрыгивающим из груди. — Э-э… — тянет Шейн. — Но потом я задумался: а может, ты вообще по мне не скучаешь? Я видел интервью, знаешь ли. В этом чёртовом спортзале. Я тебе ещё нужен, дорогой? Ты страдаешь или с января успел найти себе кого-то другого? Слова звучат резче, чем он хотел, — колючие, злые, сочащиеся ревностью. Он в ярости от одной мысли об этом, хотя планировал держаться подчёркнуто холодно. Он впервые произносит это вслух, хотя едкая догадка уже неделю кипит под кожей, не давая покоя и разъедая остатки самоконтроля. — Всё в порядке, — лжёт он быстро и непринуждённо, — если ты вставал перед ним на колени. Я бы с удовольствием переломал ему ноги, чёрт возьми, но всё в порядке. Я первым совершил ошибку, когда сказал тебе, что мы не можем. Не думал, что ты с такой лёгкостью найдёшь русского игрока, который сможет. Стоило это предвидеть и я прошу прощения. Всё в порядке. Илья замолкает, бросая взгляд на пустующее место за барной стойкой. Было бы чертовски странно, если бы он не позволял никому сидеть там с октября прошлого года, так что, конечно, позволял. Случайные девушки, товарищи по команде, Света, когда приезжала в гости. Бесконечный поток людей, играющих в его жизни разные роли… Но призрак Шейна затмевает каждого из них. Вот почему даже в марте, по прошествии пяти месяцев, он всё ещё смотрит на барный стул и думает о Шейне. — Ничего не в порядке, — тут же сдаётся Илья. — Это разбило бы моё грёбаное сердце. Не понимаю, как ты можешь этого не знать, это же… очевидно. Так что, может, ты и знаешь. Может, ты просто понимаешь, что я прощу тебе что угодно, и именно поэтому «всё в порядке». Потому что так должно быть. Потому что я скорее переломаю себе ноги, чем уйду от тебя, даже если буду должен. А самое страшное, что ты так легко заставляешь меня забыть обо всех причинах, по которым я должен это сделать. Они меркнут по сравнению с тем, что я чувствую, когда обнимаю тебя. Даже если я всего лишь цепляюсь за очередных призраков прошлого. — Э-м, — откликается Шейн. — Эй, это Шейн. Я не... я тебя не понимаю. Ты точно мне звонишь? Илья закрывает глаза, с усилием выдыхает и впервые с начала разговора переходит с русского на английский, хотя на миг подумывает бросить трубку. Он уже сказал всё, что хотел. Может, будет лучше, если Шейн никогда этого не услышит. — Ага, прости, — говорит Илья по-английски ради Шейна. Слова звучат неуклюже и тяжело слетают с языка. На ум приходит «спасибо» Шейна в том интервью — медленное и осторожное, будто это слово ему не принадлежало и он произносил его только для друга. От этого Илья лишь сильнее злится — и хорошо, потому как на секунду показалось, что агония взяла над ним верх. — Я просто думал, что ты теперь свободно говоришь по-русски. Ошибся, — произносит Илья тоном, который является жалкой пародией на небрежный и равнодушный. — О, моё интервью, — говорит Шейн. Кажется он… смущён? Сконфужен? — Подожди. На другом конце слышны шорохи. Может, одежда или диван. — Это, э-э, Лили, — говорит Шейн кому-то, и этого достаточно, чтобы Илья с грохотом отложил вилку. — Э-э, нет… Ты не можешь с ней поговорить, Чекси, какого чёрта... — Снова шум, понятно чей отдалённый голос. Шейн не отключился, а просто прижал телефон к груди, оставив Илью ждать, и теперь разговаривает с чёртовым Довонченским. Хотя сейчас… семь вечера. И Шейн должен быть дома. Один. Илья сейчас блеванёт. — Мне всё равно, что вы оба русские, — слегка раздражённо говорит Шейн. Илья едва слышит его сквозь белый шум, ревущий в голове. — Она стеснительная, — а потом: — Чёрт, да, ладно. Как скажешь, я передам от тебя привет. Спасибо. Можешь взять имбирный эль, если хочешь. Он в холодильнике. Илья смотрит на стойку. На пустующее место. Он опускается на него и хочет бросить трубку, хотя знает, что никогда на это не решится. С его стороны уже были попытки отдалиться, но Шейн — отличный рыбак, а Илья — чертовски глупая рыба. Так или иначе, крючок засел глубоко в рёбрах и не отпускает. — Прости, прости за это. Так ты видел? — с нотками нервозности говорит Шейн, теперь его голос ближе. Он снова разговаривает с Ильёй, прижав телефон к уху. Он в спальне? На балконе? Илья не знает. Не может представить, потому что не знает, как выглядит спальня Шейна и есть ли у него этот чёртов балкон. — Он в твоём доме, — озвучивает очевидное Илья, и это может быть на английском, русском или на каком угодно языке, он не знает, он сам себя не слышит. Рука дрожит на стойке, потому он сжимает её в кулак с такой силой, что ногти впиваются в ладонь. — А, да, это Чек-Микс, Сергей Довонченский, — совершенно спокойно отвечает Шейн. — Через час у нас обязательное командное мероприятие, и я сказал, что он может зайти пораньше, чтобы мы поехали вместе. Мне кажется, он пока ещё побаивается команды. Из-за всей этой истории с АХЛ… некоторые ребята ведут себя как придурки, понимаешь? — Как мило с твоей стороны, — цедит Илья сквозь зубы. — Очень щедро. Илья и не подозревал, что Шейн может быть таким, мать его, щедрым. Со своим временем. Со своим вниманием. Со своим домом. Илья годами собирал крупицы Шейна Холландера и ему пришлось заслужить каждую. Отстаивать в бою — каждый, сука, раз. А Довонченский, по-видимому, просто... получает всё это на блюдечке с голубой каёмочкой. Может, Холландер болтает с ним, развалившись на диване, смеётся до упаду над его шутками и рассказывает то, что Илье пришлось выведывать хитростью и уловками: как он ненавидит кетчуп, любит свечи с ароматом ванили и знает наизусть все диалоги из «Пока ты спал», потому что смотрел этот фильм с мамой каждый раз, когда его команда проигрывала. И теперь он не может смотреть фильмы с Сандрой Буллок, у него от них желудок сводит. Может, Довонченский узнаёт такие вещи как бы между делом и ему не нужно тратить восемь лет на расспросы. Восемь лет на тщательно спланированные операции по краже информации и борьбу с собственной убеждённостью в том, что он не имеет права знать ничего из этого. Восемь лет биться в стеклянные окна дома Шейна, словно проливной дождь, уговаривая впустить. Может, Довонченского без вопросов впускают внутрь. И Илья даже не может злиться из-за этого. Или может? Думается, что нет. Иногда ты просто... Иногда есть люди, которых ты любишь, и люди, которых ты хотел бы полюбить, но не можешь заставить себя им доверять. И, возможно, товарищи по команде попадают в одну категорию, а хоккейные соперники — в другую. Вот и всё. Несмотря на то, как сильно всё изменилось. Но как же хочется переломать Довонченскому его грёбаные ноги. И все пальцы на руках. Вряд ли, конечно, это снимет тяжесть с груди, хотя… а вдруг. Злость легче проглотить, чем боль. Легче выразить. Легче контролировать. Легче выплеснуть на кого-то. А когда он думает о Довонченском, злится до пелены перед глазами. Когда думает о Довонченском и Шейне вместе, ему хочется сжаться в комок в раздевалке «Рейдерс» и отключить всё прочее — чтобы его просто вытаскивали на лёд на время матча, а в остальное время запирали в тёмном шкафчике. — Я тут подумал, — говорит Шейн, и Илья понимает, что отвлёкся, и не знает, как долго тот уже говорит. — После завтрашней игры, я… я хочу тебя увидеть. Илья кивает — хоть что-то осталось. По крайней мере, желание всё ещё есть. Он хватается за пепел и пытается вспомнить, каково это — сидеть у костра, но… по крайней мере, пепел — это доказательство, что огонь вообще был. Что горело что-то, кроме него самого. Он прикусывает щёку и готовится к «но», ведь оно обязательно последует. Но я должен думать о команде. Но ничего не получится. Но ты уже сказал, что ничего не изменится, что мы не можем, так что я двинулся дальше, потому что я такой красивый, умный и идеальный, что найду другого парня, который не потеряет всё, если нас раскроют. Но я просто не могу оставить Чекси одного, понимаешь? Он ещё совсем ребёнок. Двадцатилетний малыш, который уже как минимум два года живёт в чужой стране, но всё равно остаётся ребёнком, понимаешь? Но я выбираю что-то другое. Не тебя. Ты же уже привык к тому, каково это, да? — Ладно, — говорит Илья. Может, будет не так больно, если он встретится с этим лицом к лицу. Вместо того чтобы позволить выбить себя из колеи. — Но я не хочу встречаться в квартире, — продолжает Шейн, и Илья моргает. Хмурится. — Я живу в одной комнате с Марли, — на автомате отвечает он. Пальцы болят, поэтому он разжимает кулак и кладёт ладонь на столешницу. — Хочешь повидаться с Марли? Шейн издаёт какой-то звук. Протест, отвращение, нетерпение — Илья не может сказать точно. — Нет, я хочу... если ты хочешь приехать сюда. Я бы тоже хотел. — Сюда — это в Монреаль? Снова тот же шум. — Сюда, ко мне домой, — говорит Шейн, понижая голос, как будто это секрет или признание. — Я знаю, что мы обычно… встречаемся в другом месте. — Обычно мы встречаемся в другом месте, потому что ты купил целый секс-кондоминиум, чтобы мы не ездили к тебе, — напоминает ему Илья, проявляя великодушие и говоря «мы», хотя на самом деле имеет в виду «ты». — Ага. Ну… я подумываю продать этот секс-кондоминиум, — поясняет Шейн. Должно быть, он чувствует себя загнанным в угол, раз уж произносит секс-кондоминиум, хотя всегда кривился, когда Илья так его называл. И Илья даже не может насладиться этим, он слишком занят попытками понять, что всё это значит. Что Шейн пытается ему сказать или что говорит, сам того не осознавая. Но это точно что-то значит. Шейн хочет, чтобы Илья приехал к нему домой — туда, где Шейн живёт, спит, ест. И он хочет продать кондоминиум, который купил, только чтобы встречаться там с Ильёй. А Сергей Довонченский, вероятно, сидит сейчас в гостиной Шейна. Может, на его кухне. Пьёт его имбирный эль так, будто имеет на это полное право. У Ильи болит голова, но это ничто по сравнению с болью в его сердце. — Он научит тебя дурацкому акценту, — слышит Илья собственный голос и совсем его не узнаёт — слишком низкий, слишком много резких интонаций и оскаленных зубов. — Я тут навёл справки, его семья живёт в Дербенте. У него слишком южный диалект. Заговоришь с кем-то с севера, и тебя не поймут. На самом деле это ложь. Особенности речи в разных регионах не столь значительны: где-то звуки мягче, где-то тянут гласные, но это совсем не то же самое, что слушать, как уроженец Бостона разговаривает с кем-то из Техаса. Увы, ничего лучше он не способен сейчас придумать. А может, в этом вся соль его раны. Мысль, что, возможно, однажды, благодаря Довонченскому, — такому хорошему учителю — Шейн посмотрит на Илью и заговорит с ним на русском. Но это будет не тот русский, на котором говорит Илья. Он будет отличаться сотней мелких деталей, что будут впиваться в его кожу, как осколки шрапнели. — О, правда? — спрашивает Шейн, внезапно начиная звучать взволнованно. — А ты… э-э… из северной части? Или из южной? Илья закрывает глаза и наклоняется вперёд, пока не упирается лбом в прохладный мрамор столешницы. Он задаётся вопросом, видел ли Шейн когда-нибудь карту России? Смог бы найти её на глобусе? — Я из Москвы. Это на севере. Ну, вроде того. — О, — произносит Шейн. — Ну, я имею в виду... — и замолкает, будто сам не знает, что имеет в виду, и это хотя бы звучит искренне. С Ильи хватит. Ему нужно готовиться к матчу. Но он всё равно на крючке — висит на телефоне. — Завтра его поставят к тебе в звено? Шейн отвечает не сразу. — Чекси? Ну, тренер вроде так и планировал, но он любит менять планы в последний момент. Если что-то не работает, он всё перестраивает. Так что, посмотрим. Хотя, думаю, да. Мы отлично играем в последнее время. Он хороший напарник по звену. Только не говори Хейдену, что я так сказал. Илья в ответ только хмыкает, потому что не в состоянии разжать челюсти, чтобы сказать что-то ещё. И не знает, что вырвется, если он попытается. — Знаю, знаю, — смеётся Шейн; короткий выдох, от которого Илья мог бы почувствовать, будто проглотил светлячка, если бы уже не ощущал себя варящимся в адском котле. — У нас нет шансов против «Бостона». Ты отрабатывал игру в большинстве, ты размажешь нас по льду и так далее и тому подобное. Как бы мы ни пытались. Илья моргает, а затем пожимает плечами. Примерно так. Наступает заминка. Пауза, которая затягивается. — Я всё ещё хочу, чтобы завтра ночью ты был в моей постели, — тихо говорит Шейн. — Если ты хочешь. Илья вздыхает, прислоняется головой к столешнице и смотрит в пустоту своей кухни. — Я всегда хочу тебя, — так же тихо признаётся он. Только когда Шейн издаёт тихий растерянный звук, Илья понимает, что слова, которые он хотел сказать на английском, так и не были произнесены — по телефонной линии между ними протянулся русский. — Ладно, — говорит он вместо этого — на этот раз на английском, тщательно проговаривая оба слога. Шейн хмыкает. — Однажды я пойму, что ты говоришь, — обещает он. Забавно. Илья слышит в этом только угрозу.

═══ ◉ ═══

Илья Розанов @Ilya_Rozanov81 @Hayden_Pike_Official скорейшего выздоровления. 20:14 · 29 марта 2017 г. 38,3 тыс. ретвитов 959 твитов с цитатами 84,1 тыс. лайков Хейден Пайк @Hayden_Pike_Official неужели ад замёрз 7:03 утра · 30 марта 2017 г. 22,1 тыс. ретвитов 1,3 тыс. твитов с цитатами 96,1 тыс. лайков

═══ ◉ ═══

«Белл-центр» гремит — так умеют шуметь только монреальские болельщики. Самые преданные фанаты, пусть «Монреаль» и не брал Кубок двадцать лет до того, как в команду задрафтовали Шейна Холландера. Если они не идиоты, то никогда его не отпустят. Вцепятся в него зубами и когтями, будут любить и лелеять, и тогда он сам не захочет уходить. «Завидовать болельщикам «Монреаля» — это дно», — думает Илья, потому отводит взгляд от красно-синего моря на трибунах и сосредотачивается на разминке. Он неторопливо скользит вокруг ворот, чисто механически отправляя каждую шайбу, которую ему пасуют, в сетку. Тело всё ещё напряжено, хотя после перелёта он немного потренировался в спортзале отеля, прежде чем вздремнуть, и уже как минимум десять минут находится на льду. — Эй, — раздаётся голос у него за спиной. Узнаваемый до малейшей интонации. Дорогой сердцу. Его тело тут же расслабляется, словно с него сняли оковы. Илья оборачивается, будто его потянули за поводок, и движется навстречу Шейну Холландеру в центр площадки. Они оба стараются не переступать черту, зная, что за ними могут наблюдать. За спиной Шейна лениво разминаются игроки «Метрос»: шайбы со свистом пролетают в воздухе, хоккеисты двигаются по кругу, переговариваясь, парами или небольшими группами. — Эй, — повторяет Шейн, когда Илья оказывается прямо перед ним. Его взгляд тёплый, а улыбка едва заметная, но искренняя: открытая и непринуждённая. — Ты так и не ответил насчёт сегодняшнего вечера. — Может, я хочу услышать, как ты умоляешь, — рассеянно шутит Илья, скользя взглядом по лицу Шейна, по его телу и позе. Они не виделись вживую несколько месяцев. Теперь у Ильи — умерший отец и отдалившийся брат, а у Шейна — несколько выученных русских слов, припрятанных за зубами. Оба изменились. Выглядит ли Илья изменившимся для него? Шейн всё тот же или, может, выглядит чуть иначе, а вот реакция Ильи на него неизменна: сердце на секунду замирает, чтобы затем начать бешено стучать. — Я не собираюсь этого делать, — говорит Шейн, хотя по лицу видно обратное — он бы умолял. Илья мог бы и заставить. Шейн сам этого хочет. Но, прежде чем Илья успевает ответить, один из игроков в джерси «Метрос» отделяется от своей группы и направляется в их сторону. — Напиши мне адрес, — говорит Илья. Соглашается. Сдаётся. — Да? — Взгляд Шейна становится светлее и радостнее, будто Илья сделал его счастливым — и это приятно. Илья не уверен, что сможет, особенно в этом новом мире, где всё изменилось. — Да, — резко и коротко бросает Илья, потому что игрок «Метрос» приближается, и Илья узнаёт его даже за защитным козырьком шлема, под экипировкой и джерси. Он провёл столько часов в поисках любой информации об этом парне, что теперь, наверное, узнал бы того где угодно. Он не хочет разговаривать с чёртовым Сергеем Довонченским, поэтому отворачивается и возвращается к своей команде. — Подожди, Розанов, — окликает Шейн, и Илья останавливается, словно больше не властен над собственным телом. Он медленно разворачивается, всем своим видом давая Шейну возможность взять свои слова обратно. Не делать этого. Не здесь. Но Шейн лишь моргает, глядя с чуть смущённой улыбкой, и кивает в сторону громоздкой фигуры русского, остановившегося за его плечом. — Это Сергей Довонченский. Знаю, мы не друзья, Рози, — добавляет он с тем огоньком в глазах, который появляется, когда он думает, что ему всё сойдёт с рук. Шейн Холландер — худший лжец в мире; Илья любит его так сильно, что это причиняет боль. — Но он попросил вас познакомить. Илья пристально смотрит на него. Шейн лишь улыбается в ответ, робко и искренне, и выглядит таким наивным, что Илья думает, что действительно мог бы перешагнуть через центральную линию и задушить его собственными руками. Ни одно жюри присяжных не осудило бы его, если бы выслушало его версию событий. На мгновение Илья позволяет себе живо представить эту картину, а затем переводит взгляд за плечо Холландера. — Привет, — коротко бросает он. На английском. У Довонченского огромные глаза. И промежутки между зубами чересчур большие. Может, зарплаты в АХЛ такие жалкие, что на стоматолога не хватает, а может, Довонченский просто любит свистеть на каждом выдохе, ведь у него явно недостаёт нескольких зубов. Ему не стоит выглядеть таким счастливым. И улыбаться лучше поменьше. Ему вообще больше никогда не стоит улыбаться. — Здравствуйте, мистер Розанов, для меня большая честь познакомиться с вами! — выпаливает Довонченский, а Шейн переводит взгляд с одного на другого. Значит, по-русски. — Я много лет смотрел ваши игры и никогда не думал, что у меня будет шанс выйти с вами на один лёд. Я уже всем дома рассказал. Это действительно огромная честь, мистер Розанов. — Приятно слышать, — прохладно отвечает Илья снова по-английски. Шейн потихоньку отъезжает в сторону, развернувшись на коньках, и теперь они втроём сбились в кучку у центральной линии, а не стоят в ряд. Со стороны Шейна крайне неразумно отходить от Довонченского, если тот ему действительно нравится. Илья сам не знает, чего хочет, чего жаждет его тело, но кулаки так и чешутся. Может, проблема в улыбке Довонченского. В том, что у него всё ещё осталось слишком много зубов. Илья может это исправить. Шейн легонько и быстро касается плеча Довонченского, подбадривая его. У него слишком прямой нос. С этим Илья тоже может помочь. — Вы такой хороший игрок, мистер Розанов, — говорит Довонченский. Его взволнованная, сбивчивая русская речь звучит отрывисто. Может, это просто нервы. — Уверен, что игра будет очень интересной. Я так рад, что спросил капитана Шейна, достаточно ли хорошо он вас знает, чтобы нас познакомить. Илья моргает, растерянно переводя взгляд с Шейна на Довонченского. — Ты хоккеист, — говорит ему Илья на случай, если тот забыл. На английском, для Шейна. — Ты на льду. Мы бы и так встретились в игре. Это игра. Холландер ничего не сделал. — Шейн так много сделал, чтобы помочь мне, — искренне отвечает Довонченский по-русски. Он оборачивается и смотрит на Шейна широко раскрытыми глазами, чтобы выразить своё восхищение им, прежде чем снова посмотреть на Илью. — Он хороший капитан. — Спасибо, — вставляет Шейн, и на его губах появляется лёгкая самодовольная улыбка. Он ухмыляется Довонченскому, а затем Илье, как будто хочет, чтобы Илья им гордился. Он услышал своё имя и слово «хорошо» и знает, что оно значит. Илья объяснял ему достаточно много раз. Довонченский, наверное, тоже. — Ладно, — говорит Илья. По-английски. К горлу подступает тошнота, гнев куда-то улетучился. Он показывает большим пальцем через плечо. — До свидания. Скатертью дорога. Но, прежде чем он успевает развернуться, Шейн останавливает его, хватая за конец клюшки. — Розанов, — говорит он, и по тону ясно, что ему что-то нужно. Только Илья не понимает, что именно и сможет ли он это дать. Сможет ли пережить этот момент. Шейн бросает взгляд на его перчатку, а затем снова смотрит на Довонченского, который всё ещё стоит как идиот, вяло сжимая клюшку в руке. — Ну же, — бормочет Шейн, когда Илья не двигается с места. — Пожалуйста. Илья чувствует, как при следующем выдохе у него раздуваются ноздри, но он бессилен перед пожалуйста Шейна. Ещё мгновение он колеблется, сопротивляясь неизбежному. — Пожалуыста, — повторяет Шейн. Пожалуйста. Это грязный ход, но, разумеется, он срабатывает. Илья высвобождает руку из перчатки и, спрятав её под мышкой, протягивает ладонь Довонченскому через центральную линию. Тот спотыкается о собственные коньки и роняет на лёд обе перчатки вместе с клюшкой, торопясь пожать Илье руку, встряхнув её раз, второй, третий. — Для тебя это будет непростая игра, — говорит ему Илья по-русски. Предупреждение. Угроза. Обещание. — С нетерпением жду этого, мистер Розанов, — отвечает Довонченский тоже по-русски и улыбается так искренне, будто говорит всерьёз. Даже глаза сияют, в них читаются нетерпение и серьёзность, и Илья его ненавидит. Ненавидит яростно, до дрожи — за то, что Довонченский является всем тем, чем Илья не может быть. И в этот момент ему куда легче испытывать гнев, чем несколько секунд назад, когда он смотрел на Шейна и видел всё то, чего у него никогда не будет. — Хорошо, — говорит Илья. И это всё. Точка. Это всё, что он хочет сказать Сергею, мать его, Довонченскому до конца, мать его, жизни.

═══ ◉ ═══

Во втором периоде Илья дважды впечатывает Довонченского в борт. Один силовой приём — чистый, другой — настолько грязный, что за него, вероятно, должны были назначить четырёхминутный штраф. Он получает двухминутный, что можно было бы считать маленькой победой, если бы не тот факт, что на последних тридцати секундах игры в большинстве Шейн пасует Довонченскому, который без труда отправляет шайбу прямиком в ворота мимо перчатки Ванди. Гол засчитан. Всё по правилам. Довонченский в порыве радости бросается к Шейну, преодолевая половину катка, чтобы добраться до него, и Шейн автоматически обнимает его за плечи. Он смеётся. Они оба смеются. Этот гол сравнивает в счёте их с «Рейдерс», давая им преимущество в третьем периоде. — Молодец, Шаня! — кричит Довонченский, и Илья в бессильной злости бьёт клюшкой по перилам штрафной скамейки. Когда игра возобновляется, Илья уже отсидел штраф и выходит на вбрасывание. Шейна тем временем отзывают на скамейку отдышаться до начала третьего периода, и тренер «Монреаля» выпускает на лёд другого нападающего, но не центрального. И когда Илья поднимает глаза, то видит перед собой Довонченского прямо на центральной точке вбрасывания. Пригнувшись, тот держит клюшку наизготове, чтобы в долю секунды отбить шайбу. Он улыбается, сияя от радости. От восторга из-за забитого гола, от счастья играть за «Метрос», иметь возможность обнять Шейна Холландера и называть его Шаней — громко и на людях, будто это пустяк. Единственный раз, когда Илья играл вместе с Шейном, он позволил себе чмокнуть его в шлем и немного покружить на льду во время празднования победы — но только потому, что это было в Тампе, ничего серьёзного. На Матчах всех звёзд разрешается немного подурачиться. Тогда это было инстинктивное желание, он подарил себе эту возможность: обнять Шейна на льду на глазах у всех. А Довонченский может делать то же самое, особо не парясь. Он может называть его Шаней, прилюдно прикасаться к нему — и мир не рушится, жизнь идёт своим чередом. — Ещё раз назовёшь его так, — тихо и резко цедит Илья по-русски, и в голосе звучит вся ненависть, которую он когда-либо испытывал к Довонченскому, к хоккейным фанатам, к своей родине, к собственному сердцу и всему остальному, что когда-либо заставляло его колебаться, когда единственное, чего он хотел, — это удержать Холландера. — И я сломаю тебе челюсть. Понятно? Довонченский смотрит на него, моргая и разинув рот. — Это честная игра, джентльмены, — рявкает судья, небрежно сжимая в руках шайбу. — Никаких угроз, ни на каком языке. Ты понял, Розанов? — Это не угроза, — говорит Илья, глядя на судью с льстивой улыбкой, слишком широкой, слишком яркой, со слишком большим количеством зубов. — Это просто обещание. Разве не так, Довонченский? Довонченский склоняет голову в подобии кивка и больше не улыбается. Когда шайба падает, Илья тут же возвращает её Марло. Это победа, пусть и мизерная. Дайте ему время осознать это, и, может, он даже почувствует себя победителем.

═══ ◉ ═══