Эффект Кавилла

      Самое ужасное изобретение человечества — будильник. Он прерывает прекрасные сны, заканчивает удивительные встречи, загоняет жизнь в такие порой необходимые рамки.       Я выключила его и осталась лежать. Сзади меня тихо дышал лучший мужчина моей жизни, которого мне предстоит потерять навсегда буквально через несколько часов. В носу снова защипало и я крепко зажмурилась, чтобы не дать слезам начаться. Вздохнула, предприняла попытку встать, но была тут же остановлена крепкими руками. — Куда ты, — голос его был сонный, низкий, немного сиплый. — Пора вставать, Генри, — я почти шептала, словно опасаясь резко погружать его в утро нового дня. — Нееет, — протянул он, не открывая глаз, но улыбаясь, — Еще чуть-чуть, — он прижал меня к себе.       Да я бы с удовольствием тоже никуда бы не вставала. Но…мой телефон ожил. Это был Артём. — Да, привет, — тихо ответила я. — Привет, ну что, я через 20 минут у тебя. — Тём, не надо ко мне… Давай сразу к отелю.       На другом конце повисла недоуменная пауза. Затем он сказал негромко: — Ты уже там? — Да. — Я понял, еду.       Еще 15 минут мне потребовалось, чтобы уговорить Генри наконец встать. Он был в ванной, я помогала сложить его чемодан. Он выглянул из ванной с зубной щеткой в руках. — Яна, — я подняла на него голову, — Мне кажется, я не смогу уехать, — в его голосе была слабая надежда, будто разреши я ему не уезжать, всё решиться как-то само собой. — Генри, прошу тебя… — выдохнула я, — Мне и так не легко. Не надо давать мне надежду. Даже призрачную, — я помолчала, — Я…тоже не хочу тебя отпускать. Но мы не можем… — Мы не можем, — отозвался он тоскливым эхом и исчез в ванной.       В аэропорт мы ехали молча. Было нечего говорить, всё уже было сказано. Я смотрела в окно на пролетающую мимо Москву и думала, что эти два дня были словно целая жизнь. И вот сейчас я еду к ее концу, а что дальше?

***

      Ее молчание было невыносимым. Она смотрела в окно, а я смотрел на нее и мое сердце разрывалось. Прошлой ночью я, как мальчишка, мечтал о чуде: что эта ночь никогда не окончится, что мне не придется ее покидать, поступая так жестоко. Но все знают, что чудес не бывает, знал это и я. И сейчас в машине я лихорадочно пытался «надышаться перед смертью». Мне больше было невыносимо ее молчание.        Я потянул ее руку, желая притянуть к себе, а она сама повернулась и сама пришла ко мне в объятия. И тихо, еле слышно расплакалась, пряча лицо у меня на груди. Ее плечи беззвучно вздрагивали, а я чувствовал себя ужасно, не имея возможности никак ей помочь. Всё, на что я сейчас был способен — это просто присоединиться к ней. От чего легче не стало бы никому. Поэтому я лишь крепко обнимал ее, не в силах сказать ни слова утешения. Потому что все слова сейчас были пусты и бесполезны.       А потом ее слезы кончились, и она просто сидела, прижавшись ко мне, словно ища у меня защиты, а что я мог сделать?       Я подал ей руку, когда она выходила из машины и она едва оперлась на нее. Ее слезы высохли, оставив только еле заметные дорожки туши на щеках. Я не удержался и провел большим пальцем по ним, вытирая. Она лишь сказала спасибо. Какой же неподъемный камень у меня лежал на душе, не давая даже нормально дышать! Я не знал, что со мной будет, когда шасси моего самолета оторвутся от московской земли. Какова будет дальше моя жизнь?

***

      Мы молча стояли у входа на спецконтроль. Аэропорт был полон жизни и разных эмоций, гудел, как потревоженный улей. Люди шли, бежали, стояли, анонсы по громкой связи звучали один за другим. И это звук, знаете «та-да-да»…       А мы стояли посреди всей этой суеты, и в нашем мире время остановилось. Генри обнимал меня, держа мою ладонь у своих губ. — Мне пора, — голос его звучал глухо. — Я знаю… — Отпустишь меня?       Я подняла на него глаза. А как я могу тебя не отпустить? Скажи мне, есть какой-то способ остановить неизбежное? Что мне сделать, чтобы это была другая жизнь, в которой мы можем быть вместе? — Конечно, — я тяжело вздохнула. Он снова поцеловал мою ладонь и закрыл глаза, прощаясь. — Спасибо тебе, что ты была… — прозвучало, как приговор. — Спасибо, что не соврал, — отозвалась я, и слезы покатились снова сами собой. — Прошу тебя, не плачь. Иначе я не смогу уйти, — в его голосе была мольба.       Он уже отпустил меня из объятий, и уже даже отошел на несколько шагов, всё еще держа мою руку. — Иди, пора… — выдохнула я, как последний раз. И он отпустил. И ушел. Не оборачиваясь. А я осталась стоять одна. По другую сторону его настоящей жизни.