А ты помнишь, Эс?

Эй, Эс, ты помнишь? Хотелось бы верить, что все те воспоминания были не ложью, созданной, чтобы специально направить тебя на другой путь. Но что уж сейчас о них говорить, когда ты даже не можешь сказать, кто ты? Даже за эти три этапа ничего не вернулось на место. Теперь уже не ты, а куча частиц разбитого отражения заполняет существующее тело.

***

В тот роковой день, в тот злополучный момент... когда всё окончательно вывело из себя... ничего не хочется, ничего больше не помогает... ничем уже не хочется жить... Жить или уже выживать? Бедной кукле, которой все пользуются, не получается выбирать. Тут уже как получится. Можешь считать, что ты выживаешь, и что мир настолько ужасен, что в нём нет места для тебя. А можешь продолжать считать, что ты живёшь, и что каждый человек такой же, как и ты. Но эта мысль слишком подвешена на задумке какого-то ужасного гения об идеальном мире. Мальчик больше не может так жить. Бытие куклы слишком хрупкое... Тело у кукол слишком хрупкое, особенно из фарфора. Зато красивое. И разбивается эффектно. Ты – всего лишь кукла на ниточках. Ты ведь тоже это чувствуешь, правда? Эти нити, что впиваются в суставы, заставляя улыбаться, кланяться, просить прощения... Но что происходит с куклой, когда кукловод устаёт или когда к кукле приходит осознание? Когда её забывают в тёмном углу, и пыль веков ложится на стеклянное тело. Щелчок. Небольшой звук, почти призрачный, в абсолютной тишине твоей комнаты. Как будто лопнула одна из ниточек. Та, что тянулась к уголку рта, заставляя его изгибаться в покорной улыбке. Медленно поднося руку к лицу. Пальцы встречаются с кожей, холодной и чужой. Больше нет того натяжения, того вечного, фальшивого напряжения в мышцах. Щека обмякла. Это... освобождение? Или поломка? Взгляд падает на зеркало, стоящее в углу. В отражении – незнакомец. Бледный, с пустыми глазами, в которых отражается туман у реки. Красивые волосы, к которым даже страшно прикасаться рукой, не то что ножницами. Но это ведь не ты. «Жить или уже выживать?» Больше не надо делать ни того, ни другого. Ты просто существуешь. Ты вышел из пьесы. Ты упал со сцены. И тогда приходит новое знание, холодное и ясное, как лезвие. Ты смотришь на свои руки – не на инструменты для игры по чужим правилам, а просто на руки. Они могут больше не играть. Они могут... разрушить декорации. Не себя, точно. Себя разрушить слишком просто. Но вряд ли кукла способна поступить первым вариантом. Саморазрушение приходит от осознания собственного отчаяния или от осознания полной, абсолютной свободы. Когда единственные правила – твои. Когда можно перестать быть фарфоровой фигуркой на полке и стать молотком. В голове, будто сквозь толщу ваты и пепла, прорезается первый за долгое время собственный вопрос. Не «что от меня хотят?», а «что я хочу?». Тишина в ответ. Только стук собственного сердца, который теперь звучит не как метроном чужой воли, а как барабан, отбивающий такт для неизвестного марша. — А что хочет бедная кукла? — Покой. Этот покой она получит совсем скоро, но надолго ли? Кукла чувствовала его приближение — холодное, тихое, безразличное. Это не было бегством. Бегство — для живых. Это было возвращением в изначальное состояние: небытие, пыль, молчание фарфора. Молчание твоего мирка перестало быть тишиной. Оно стало звуком ожидания. Звуком пространства, где наконец можно услышать собственные мысли, пусть они пока и гуляют призрачными тенями.

***

Влажный холод камня набережной просачивается сквозь ткань кроссовок. Река внизу течёт медленно, тяжело, как ртуть, отражая серое, низкое небо. Оно такое же пустое, как и взгляд в зеркале. Он стоит на краю, и мир вокруг замер в предрассветной дрожи. Воздух влажный, тяжёлый, он обволакивает тебя, как саван. Он смотрит в тёмную воду, и она смотрит на него — бездонным, безразличным взглядом. Щелчок. Ещё одна нить. На этот раз у шеи. Голова, которую так долго заставляли держать прямо в покорном наклоне, откидывается назад. Больше не нужно ни на кого смотреть снизу вверх. Больше не нужно искать одобрения в чужих глазах. Осталась лишь пара ниток, которые вот-вот оторвутся. Ветер, которого раньше не было, поднялся с реки. Он подул в спину, резкий и влажный, будто подгоняя. Последние нити натянулись, как струны, готовые лопнуть. Одна — привязана к груди, к той самой пустоте, где должно быть сердце. Другая — тянется куда-то в мозг, к последней островной мысли: «А что если…» Мысль оборвалась. Не из-за страха. А из-за новизны. Мысль была не законченной, не чужой, не правильной. Она была просто… вопросом. Вопросительным знаком, зависшим в пустоте. Ветер стал сильнее. Он гудел в ушах, вытесняя последние отголоски чужих голосов — приказов, упрёков, лести, мольбы. Тело покачнулось на краю. Фарфоровая нога, изящная и бесполезная, соскользнула с мокрого камня. В мире не осталось ни одной точки опоры. Щелчок. Последняя нить в груди. Та, что имитировала сердцебиение, заставляла вздрагивать от чужих страданий и сжиматься от не своих обид. Она лопнула. Внутри не стало боли. Не стало ничего. Только лёгкость абсолютного нуля. И тогда случилось не падение, а взлёт. Бросок вниз оказался движением сквозь зеркальную поверхность реки — не в ледяную пучину, а в тишину между мирами. Ты разбился. Фарфоровый осколок встретился с водой, и звук был не грубым ударом, а хрустальным звоном, как будто треснул сам воздух. Трещина пошла не по телу, а по реальности. Серое небо, каменная набережная, далёкие огни — всё это поплыло, закружилось мозаикой, как витраж в момент удара. И вода приняла его не как утопленника, а как часть себя — холодную, безжизненную, прекрасную. Он погружался медленно, словно невесомый лепесток. Волосы распустились светлым нимбом. Глаза, наконец, закрылись — не от сна, а от завершённости. Фарфоровые конечности не сопротивлялись течению. Они просто были. Сознание не гасло. Оно растворялось. Ты больше не кукла. Ты — осколок. Ты — тишина на дне. Ты — река, несущая в своих водах тысячи историй, и теперь твоя стала одной из них. Не трагичной, не жалкой. Просто... законченной.

***

— Эс. Ты помнишь? Зачем ты это сделал?... Бедную куклу чуть позже достали, вынув из воды. Его фарфоровое тело, казавшееся таким хрупким, не разлетелось на осколки — оно было целым, лишь покрытым сетью тончайших трещин, словно морозный узор на стекле. Вода стекала с ресниц, капли падали обратно в реку, как последние слёзы, которых он никогда не мог пролить. Его положили на холодный камень, и первые лучи восходящего солнца коснулись безжизненного тела. Как жаль, что эта кукла хотела покой, а получила новую роль. От которой вряд ли можно будет избавиться в ближайшее время. Фарфор хоть и хрупок и бьётся легко, но ведь его можно склеить. И тогда трещины становятся частью узора, золотыми прожилками, шрамами, превращающими хрупкость в силу. Но склеивает уже не прежний кукловод. И вот новый щелчок... Глаза открываются, новое окружение, новый ты. Мир кажется незнакомым. Будто ты — чистый лист. Ещё и какой-то странный кролик рядом, ещё и с рогами... Смешно...

***

— Эс, последний раз спрашиваю... Что ты помнишь?... — Покой. Последний этап в этой тюрьме слишком жесток. Хочется вспомнить тот самый покой, который охватил тело в последний момент, но который так быстро оборвался. Но он наступит снова, совсем скоро. Теперь можно уснуть. Уснуть навсегда. Заключённый 011 Вердикт не определён Подлежит обследованию. Причина попадания в Milgram: самоубийство путём утопления.