Гемофобия

Шум «Мистик Гриля» бил по натянутым нервам. Звон бокалов, стук бильярдных шаров, чей-то приглушенный смех — эта нормальная, человеческая жизнь сейчас казалась мне издевательством. Я сидела в самом темном углу, спрятавшись в кожаной кабинке, и бездумно крутила в руках стакан с соком. В голове снова и снова всплывала одна и та же картина: холодная, мертвая гладь зеркала в моей спальне. Мики молчал. Этот двухтысячелетний зазеркальный ублюдок объявил мне бойкот в самый неподходящий момент. Он ясно дал понять: нет оплаты — нет связи. Ему нужна была кровь беннетовской ведьмы, и пока я её не достану, этот древний пожиратель сил палец о палец не ударит, чтобы мне помочь. А ведь я-то, наивная идиотка, почти поверила, что мы с ним неплохо спелись. Ждала, что он, как обычно, высунется из амальгамы со своей фирменной ухмылочкой, отпустит пару язвительных комментариев, и мы дальше пойдем творить грязь. Но нет, оказалось, что завести теплые приятельские отношения с древним хтоническим маньяком — задачка со звездочкой. Обидно? Разве что самую малость, чисто ради задетого эго. Тупая Миллер! Звякнул колокольчик на входной двери. Я инстинктивно подняла взгляд. Бонни. Она вошла в бар, и одного взгляда на её напряженные плечи было достаточно, чтобы понять — буря не улеглась. Она всё еще дулась на меня за тот барьер. Заметив меня в углу, Бонни сжала челюсти и направилась к столику. Никаких приветственных улыбок. Она опустилась на сиденье напротив, скрестив руки на груди, словно отгораживаясь невидимым щитом. — Я пришла, — сухо бросила она. — Что тебе нужно? Только давай без прелюдий. Я усмехнулась, натягивая привычную броню. — Здравствуй, Бонни. Я тоже рада тебя видеть. Прекрасно выглядишь. Гнев тебе к лицу. — Не смей, Лана, — её голос дрогнул от ярости. — Ты заперла меня. Оставила сидеть там, пока сама поперлась к Первородному гибриду! Ты хоть понимаешь, каково мне было колотить в этот чертов барьер?! — Я понимаю, что ты жива, — отрезала я, подаваясь вперед. — И если бы пришлось, я бы заперла тебя снова. У тебя комплекс мученицы, Беннет. Кто-то должен был оставить тебя в живых. Бонни шумно выдохнула, её глаза блеснули: — Это не давало тебе права лишать меня выбора! — Клаус стер бы тебя в порошок, Бонни, — фыркнула я. Между нами повисла тяжелая пауза. Я опустила глаза на стакан. Пора было переходить к делу. Пальцы скользнули в карман куртки, нащупывая крошечный стеклянный флакон, и я выложила его на стол. Бонни нахмурилась: — Что это? — Мне нужна твоя помощь. Точнее... мне нужна твоя кровь. Бонни инстинктивно вжалась в спинку дивана: — Моя кровь? Лана, ты в своем уме? Для чего она тебе?! «Думай, Миллер, думай», — пронеслось у меня в голове. Я знала Беннет. Если я скажу, что вляпалась в дерьмо со сделкой, она начнет читать морали. Если скажу, что это ради нее самой — пошлет к черту из принципа и обиды. Но была одна вещь, в которой она никогда не сможет мне отказать, как бы сильно ни злилась. Моя безопасность. Она всё еще была моей лучшей подругой, с потрохами проданной идее всех спасать. Я заставила себя посмотреть ей прямо в глаза, стирая с лица малейшие следы иронии. — Для моей защиты, — произнесла я предельно серьезно. — Мне предстоит иметь дело с вещами, которые... крайне опасны. И мне нужна страховка. Абсолютная защита, привязанная к сильной ведьме. Две капли твоей крови, Бонни. Она долго смотрела на меня. В её глазах плескалась смесь злости и беспокойства. Как я и рассчитывала — сработало. Она могла ненавидеть мои методы, но не могла позволить мне умереть. Бонни устало потерла переносицу. — У тебя есть чем проколоть? Я молча достала из сумки новую булавку и положила на стол. Бонни взяла её и, не колеблясь, уколола подушечку пальца. Выступила яркая, красная капля. В горле слегка пересохло. Конечно, когда ты постоянно находишься в обществе вампиров, к виду крови волей-неволей адаптируешься. Диких панических атак, от которых темнело в глазах, уже не было, но липкое, мерзкое чувство тошноты всё равно подкатило к горлу. Я отвернула лицо чуть в сторону, стараясь не смотреть прямо на ранку, и подставила горлышко флакона. Одна капля. Вторая. Слегка зажмурившись, я быстро закупорила флакон и спрятала его в карман, делая глубокий вдох, чтобы прогнать фантомный металлический привкус. Бонни прижала салфетку к пальцу, внимательно за мной наблюдая. — Ты всё еще её не переносишь, — тихо заметила она, и в её голосе впервые за этот разговор скользнула былая теплота. — Приходится мириться с издержками нашего образа жизни, — хмыкнула я, возвращая себе невозмутимый вид. Бонни медленно встала из-за стола. Лед между нами дал трещину, но она ещё не была готова окончательно сдаться. — Надеюсь, эта защита сработает, Лана. Потому что магия крови всегда требует цену. — Она развернулась, собираясь уйти. Я смотрела ей в спину всего секунду. Рука сама потянулась к столу, схватила смятый пакетик сахара, и я метко запустила им прямо Бонни в спину. Пакетик тихонько отскочил от её куртки. Бонни резко остановилась и возмущенно обернулась. Я смотрела на неё снизу вверх, скрестив руки на груди. — Прости, дура, — произнесла я серьезно, но уголки губ дернулись. — Я была абсолютно права в той ситуации, но... всё равно прошу прощения. Бонни несколько секунд сверлила меня взглядом, словно решая, стоит ли продолжать дуться. Затем она театрально закатила глаза, и на её губах появилась слабая, но искренняя полуулыбка. — Если ты выживешь, — фыркнула она, — так уж и быть, я прощу тебе, дура. И, развернувшись, скрылась за дверями бара. А я, наконец-то позволив себе улыбнуться по-настоящему, сжала в кармане заветный флакон. Теперь Мики придется со мной поговорить.

***

Дверь «Мистик Гриля» тяжело захлопнулась, унося с собой мою бурю возмущения и упрямую ведьму к её делам. Стало немного спокойнее после нашего «дружеского» разговора и обмена любезностями. Но я прекрасно понимала: минус одна проблема не значит, что остальные внезапно испарились. Они всё так же висели надо мной дамокловым мечом. И, к сожалению, по щелчку пальцев их было не решить. Если бы я только могла вывернуться наизнанку, на все триста шестьдесят градусов... Но, увы, я не всемогуща. Я крутила в руках крошечный флакон, то и дело цепляясь взглядом за алую жидкость внутри. Я знала, что совершаю огромную, возможно, фатальную ошибку, неся эту кровь Мики. Но он обещал защитить Бонни от смерти. И я верила ему. Хоть чуточку, но верила, потому что этот зазеркальный ублюдок всё-таки немного этого заслуживал. Но стоило мне засмотреться на рубиновую каплю, как я снова провалилась в воспоминания о недавнем кошмаре, где этой жидкости было слишком много. Целое море. А вместе с запахом воображаемой крови на меня обрушились боль и страдания Клауса. Я недовольно нахмурилась. Понимая, что снова начинаю загоняться, я решительно подобралась, собираясь встать, пойти домой и наконец-то вручить этот чертов флакон зазеркальному идиоту. «Если я и дальше буду так маниакально прокручивать в голове его травмы, я вообще не смогу нормально с ним общаться», — мысленно отругала я саму себя. Но встать я не успела. В дверях бара появился тот, кого прямо сейчас я хотела видеть меньше всего на свете. Никлаус Майклсон собственной персоной. Выше меня на целую голову, с легкой небритостью, в безупречно стильной одежде и с этой своей фирменной, дьявольской ухмылочкой на губах. Он шел небрежно, спокойно, как хозяин этого мира. Увидев его вальяжную походку, я первым делом вспомнила того Клауса с вечеринки в стиле 60-х. Странного, заигрывающего, обаятельного. Того, кто в тот вечер — к моему великому сожалению — не был кровожадным психопатом и не пытался меня убить. Осознав, что это слишком «хорошие» мысли, я попыталась переключить сценарий в голове. Я заставила себя вспомнить разговор с Элайджей. Вспомнила его слова о том, как Никлаус на меня смотрит, что он ко мне неравнодушен... И я прекрасно понимала, что всё это — лишь отголоски прошлого. Это всё из-за моего лица. Из-за моих прабабок. Эта мысль вернула мне спасительную обиду и злость. Но стоило ему сделать еще один шаг в мою сторону, как броня рухнула. Я снова увидела того Клауса из своих снов. Подростка, который из-за юношеской глупости и наивности стал причиной гибели младшего брата. Клауса, которого в один день раздавило чувство всепоглощающей потери и чудовищной вины. Клауса, который терпел зверские побои от собственного отца — удары, убившие бы любого обычного человека, — и всё равно смотрел на своего мучителя с отчаянной надеждой, пытаясь заслужить любовь. Клауса, которого считали чудовищем и монстром за чужие грехи. Которого предала собственная мать, сделав ему невыносимо больно. Клауса, который, судя по моим наблюдениям, медленно умирал от тысячелетнего одиночества. Который страдал из-за тех самых женщин с моим лицом. Клауса, который просто хотел справедливости и любви. В груди так болезненно сжалось, что дышать стало трудно. И в этот момент одинокая, предательская слеза всё-таки сорвалась с ресниц, обжигая щеку. Я резко, зло смахнула её рукой и мысленно отвесила себе звонкую пощечину за эту огромную, непозволительную слабость. Паника ледяными когтями сжала мое горло. Я поняла: я не готова. Просто физически не готова сейчас сидеть напротив него, смотреть в лицо тысячелетнего убийцы и видеть за ним окровавленного, плачущего мальчишку, молящего отца о любви. Если я останусь, моя треснувшая броня разлетится вдребезги. Нужно было уходить. Срочно. Сыграть на максимальном раздражении, включить невыносимую стерву на полную катушку и сбежать, пока он не успел разглядеть в моих глазах эту проклятую, предательскую жалость. Я резко вскочила из-за стола, даже не дожидаясь, пока он опустится на кожаный диван. Схватив свою сумку, я попыталась стремительно пройти мимо него к выходу, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень занятости и абсолютного пренебрежения. Но это же Майклсон. Естественно, он не собирался так просто позволить мне уйти. Его рука метнулась вперед, и длинные пальцы перехватили мое запястье. Хватка была крепкой, непреодолимой, останавливая меня на полушаге. Мое сердце пропустило удар, а в нос ударил запах его парфюма. Я замерла, но принципиально не стала поднимать на него взгляд. Я уставилась куда-то в район ключиц на его идеальной рубашке, до скрипа стиснув челюсти, чтобы не выдать ни дрожь в голосе, ни влагу на ресницах. — Отпусти мою руку, Клаус, — процедила я глухим, до краев наполненным раздражением тоном. — Я совершенно не в настроении с тобой общаться. Я резко, с силой дернула руку на себя. И... к моему абсолютному шоку, его пальцы разжались. Я бросила на него мимолетный, настороженный взгляд. На лице древнего гибрида не было привычной ярости из-за моего неповиновения. Не было угрозы или насмешки. Вместо этого в его темных глазах, внимательно изучающих мое побледневшее лицо, мелькнула искренняя озадаченность. Он выглядел... озабоченным. Он явно уловил ту скомканную бурю эмоций, которую я так отчаянно пыталась скрыть, и моя резкая, почти паническая реакция выбила его из колеи. Но разбираться в его мотивах у меня не было ни сил, ни времени. Воспользовавшись его неожиданной заминкой, я развернулась на каблуках и бросилась к дверям бара, стараясь, чтобы мой шаг не перешел в откровенный бег. Я вылетела из «Мистик Гриля» на вечернюю улицу, жадно глотая прохладный воздух, словно утопающий, который наконец-то вынырнул на поверхность.

***

Я вылетела из душного бара на улицу, жадно, почти со всхлипом глотая прохладный ночной воздух. Ветер ударил в лицо, немного остужая пылающие щеки. Мне казалось, что если я останусь в «Гриле» еще хотя бы на секунду, то просто задохнусь от концентрации собственных эмоций. Флакончик с кровью Бонни лежал в кармане куртки тяжелым, жгучим грузом, напоминая о том, сколько дерьма еще предстоит разгрести. Ноги сами несли меня к спасительному островку безопасности — моей машине, одиноко стоящей на слабо освещенной парковке. Мои пальцы судорожно нащупали ключи. Металл больно впился в кожу, но эта физическая боль помогала оставаться в реальности, не проваливаясь обратно в кошмары, где Клауса избивают до полусмерти. Я уже почти дотянулась до ручки дверцы, мысленно представляя, как заберусь в салон, защелкну блокировку и позволю себе нормально выдохнуть. Но ночную тишину резко разрезал свист рассекаемого воздуха. В следующую долю секунды мир смазался. Меня жестко, но каким-то пугающе плавным, выверенным движением впечатало лопатками в прохладный металл машины. Путь к отступлению был отрезан мгновенно и безвозвратно. Клаус. Он навис надо мной, уперевшись руками в крышу авто по обе стороны от моей головы. Его тело образовало надежную, непреодолимую клетку, заперев меня между холодной дверцей и обжигающим жаром, исходящим от Первородного гибрида. Расстояние между нами было непозволительно, критически малым. Я кожей чувствовала мощь, скрытую в его напряженных мышцах. Я замерла, вжимаясь в металл так, словно надеялась просочиться сквозь него. Грудь тяжело вздымалась от сбившегося дыхания. Только не смотреть ему в глаза. Только не показывать, что внутри меня всё еще кровоточат те раны из моих дурацких видений. Я уставилась на воротник его куртки, вдыхая его запах — дорогой парфюм, который совершенно не вязался с образом грязного, перепачканного в крови мальчишки из прошлого. — И кто же обидел мою колючую любовь? — раздался сверху его голос. Он начал саркастично, почти наигранно, но вдруг осекся. Я почувствовала, как его взгляд, тяжелый и осязаемый, буквально ощупывает каждую черту моего побледневшего лица. И когда он продолжил, в его тоне больше не было издевки. Там скользнула темная, смертельная серьезность. — А? Скажи Клаусу, Любовь моя, и он всё решит, — произнес он низко, почти интимно, склонившись ближе. — Вырвет им сердца, например. Я вздрогнула. И это была не шутка. Я слышала это в вибрации его голоса. Как бы сильно он ни строил из себя бездушного кукловода, он питал абсолютно нездоровую, маниакальную слабость к моему лицу. К лицу женщин, которые сводили его с ума веками. И сама мысль о том, что кто-то заставил обладательницу этого лица страдать, будила в нем древнего, ревнивого монстра. Его искренность, эта жуткая, извращенная форма заботы, подействовала на меня как ледяной душ. Мой разум тут же забил тревогу. Я не могла позволить ему влезть мне в голову. Не могла признаться, что причиной моего состояния был он сам. Я глубоко вдохнула и процедила сквозь зубы, вкладывая в голос максимум отстраненности: — Те, кто меня обидел, тебя совершенно не касаются, Майклсон. И уж точно тебя это не должно волновать. Ни в этой жизни, ни в следующей. Я заставила себя поднять голову. Мне нужно было посмотреть ему в глаза, чтобы доказать, что я его не боюсь. — И я не хочу с тобой сегодня говорить, — добавила я, чеканя каждое слово. — Я ни с кем не хочу говорить. Он смотрел на меня сверху вниз. Он вел себя как обычно — самоуверенно, властно, но его челюсти были едва заметно напряжены, а ноздри чуть расширены. Он ловил каждую мою эмоцию, каждый вдох. И в этот момент, глядя в глубину его темных глаз, я поняла одну вещь. Он смотрел на меня... но видел призрака. Его взгляд блуждал по моим скулам, губам, глазам, выискивая в них отголоски своих прошлых одержимостей. Жанну. Может быть Марию. Он видел в моем лице свою историю, свою боль и свою тысячелетнюю драму. И это осознание сработало лучше любой пощечины. Вся та неуместная, удушающая эмпатия, которая мучила меня из-за моих снов, испарилась в мгновение ока, сгорев в вспыхнувшем пламени чистой, концентрированной гордости. Я не собиралась быть для него ходячим напоминанием о его прабабках! Я — Лана Миллер, и я не позволю древнему вампиру самоутверждаться за мой счет. Эта злость стала моим топливом. Моя броня, давшая трещину, со звоном захлопнулась. Я гордо, с вызовом вздернула подбородок, не пытаясь отстраниться от него ни на миллиметр. — Я сказала: отойди, — мой голос зазвенел сталью, холодной и острой. — Тебя не должно это волновать. Клаус медленно моргнул. Наваждение в его глазах рассеялось. Черты его лица мгновенно заострились, посуровели, возвращая ему облик безжалостного хищника. Моя дерзость смахнула с него остатки той странной сентиментальности. — Я пришел для того, чтобы взять у тебя лунный камень, Лана, — его голос понизился до опасного, вибрирующего рычания. — И я без него не уйду. Тебе придется дать мне его. Я не выдержала и издевательски фыркнула. Сила, бурлящая в венах, заглушила последние остатки инстинкта самосохранения. — Какой еще камень? — я непонимающе изогнула бровь, придавая своему лицу выражение крайнего, высокомерного недоумения. — Я камнями не увлекаюсь, Клаус. Мне больше нравятся бриллианты. Уж если ты хочешь мыслить грандиозно, то бриллианты куда лучше, чем какой-то обычный, пыльный булыжник. Его глаза угрожающе вспыхнули. Он явно не ожидал, что, будучи прижатой к машине Первородным гибридом, я начну читать ему лекции о ювелирных украшениях. — Не играй со мной, — прошипел он, сокращая расстояние так, что его губы оказались в нескольких дюймах от моих. — Я могу убить тебя прямо здесь. Но я уже поймала свою волну. Я смотрела на этого великого и ужасного монстра с абсолютным, ядовитым бесстрашием. — О, давай, — я чуть склонила голову набок. — Только вот проблемка. Даже если ты убьешь меня, Клаус, я не дам тебе камня. И забирать тебя с собой на тот свет я тоже не буду — обойдешься без такой шикарной компании. А ты... ты будешь всю свою бесконечную, бессмертную жизнь искать эту стекляшку. Вечность — это очень долго, Майклсон. Воздух между нами заискрил. Я видела, как в его взгляде смешались ярость, раздражение и... восхищение. Да, черт возьми, он был восхищен моей непробиваемой наглостью. Он сжал челюсти, секунду сверля меня взглядом, а затем медленно, словно нехотя, отстранился. Давление его тела исчезло, позволив мне наконец-то нормально вдохнуть. Клаус поправил воротник куртки, вновь надевая маску высокомерного спокойствия. — Даю тебе четыре часа на размышление, лапуля, — произнес он ровным, но не терпящим возражений тоном, делая шаг назад в темноту. — Ровно четыре часа. Я жду тебя с камнем в «Гриле». Он уже почти растворился в ночных тенях парковки, когда его голос донесся до меня в последний раз: — Не глупи, Лана. Я осталась стоять, прижавшись спиной к машине, чувствуя, как адреналин медленно покидает кровь, оставляя после себя дрожь в коленях.

***

Я решилась прогуляться, оставив свою машину на парковке Гриля. Я брела домой, бездумно скользя взглядом по до боли знакомым улицам Мистик Фоллс. Эти родные, тихие декорации вызывали щемящее чувство ностальгии, к которому липкой паутиной примешивалась глухая, тяжелая грусть. Я совершенно не представляла, что делать дальше. Я просто шла по холодному асфальту — Лана Миллер, непревзойденная гроза этого чертова города, стерва во плоти, ходячая катастрофа. Девчонка с отвратительным, невыносимым характером. Девушка, у которой всегда, в любой ситуации, был наготове запасной, идеально выверенный план. Та, что всегда считала себя безупречной. Я мнила себя решительной, холодной и острой на ум. Но, к счастью или к величайшему сожалению, идеальных людей не существует. И я, Лана Миллер, не была исключением из правил. Гемофобия и эта проклятая, выматывающая душу эмпатия — вот мои главные уязвимости. И прямо сейчас этот эмоциональный багаж тянул меня на самое дно, превращая жизнь в кромешный ад. От одного лишь осознания того, что я загнана в тупик, кровь вскипала от ярости. Я ненавидела быть беспомощной. Меня до нервной дрожи бесило отсутствие четкого плана и собственная нерешительность. Спустя какое-то время я уже стояла в своей спальне, сверля взглядом собственное отражение в высоком зеркале. Я смотрела на это прекрасное, но искаженное усталостью лицо, и в моей голове, наконец-то, всё встало на свои места. Я не стану умирать. Сама — точно не стану. Не сейчас. И уж точно не в этой жизни. О, это вовсе не значило, что я струсила или отказалась от идеи отдать жизнь ради спасения подруг. Нет. Это значило лишь то, что в извилинах Ланы Миллер снова закрутились шестеренки. Я собиралась выстроить очередную многоходовочку, создать новый идеальный план — то, что я умела делать лучше всего на свете. Я сурово нахмурилась, глядя прямо в холодную гладь амальгамы, и недовольно, с привычной ядовитой издевкой бросила: — Тебе не надоело там прятаться, Мики? Или ты настолько обиделся? Я прям разочарована. Где тот самый хтонический маньяк, который не упускал ни единой возможности вылезти и хорошенько насолить мне? Знаешь, ты с каждым днем становишься всё нежнее и ранимее, не находишь? Давай, трус, вылезай уже, блять. Достал там отсиживаться. Я выдержала театральную паузу и, захлопав ресницами с максимально наигранной, издевательской наивностью, добавила: — К тому же, у меня для тебя есть подарочек от одной моей хорошей ведьмы-подружки... В ту же секунду температура в спальне резко упала на десяток градусов. По коже пробежал ледяной сквозняк, выбивая мурашки, и по ту сторону стекла из теней соткался он. Мой древний друг Мики. Я достала из кармана крошечный флакон и поставила его на туалетный столик. Рубиновая капля внутри тускло блеснула в полумраке комнаты. — Вот, — я кивнула на стекло. — Как и договаривались. Кровь Бонни Беннет. Это плата за то, чтобы ты вытащил ее с того света, если она всё-таки решит поиграть в героиню и пожертвует собой. А моя задница, уж поверь, очень четко предчувствует, что эта суицидница именно так и поступит. Мики, сотканный из теней по ту сторону амальгамы, скользнул взглядом по флакону. В его глазах мелькнул голодный, древний огонек, но он промолчал, ожидая продолжения. Он слишком хорошо меня знал. Я выдохнула, чувствуя, как привычная колючесть немного отступает, уступая место тихой, почти уязвимой просьбе. — Но это еще не всё. Я хочу... я хотела бы, чтобы ты, если что пойдет не так, помог еще и Елене. — Я подняла на него взгляд, тут же возвращая в голос сталь. — И в этот раз, Мики, это не сделка. Это моя личная просьба. Но варианта «отказаться» у тебя в меню нет. Бровь Бога Смерти медленно поползла вверх. На его губах заиграла та самая, до дрожи знакомая, надменная ухмылка. — Вот как? — его голос, глубокий и бархатистый, эхом отразился от стен спальни. — И почему же я не могу отказаться, Ланочка? Я зеркально повторила его ухмылку, скрестив руки на груди. Пора было выкладывать козыри. — Надеюсь, ты же не хочешь, чтобы я случайно покончила с собой прямо сейчас, так и не дав Клаусу забрать этот проклятый лунный камень? — Да, это был откровенный, грязный шантаж, но в войне с хтоническими сущностями все средства хороши. — Я прекрасно знаю, что если он не получит камень, в городе начнется сущий ад. Но меня-то здесь уже не будет, не так ли? Моя душа рассеется. Твой сосуд погибнет. И знаешь, я буду только рада, если Елена и все остальные отправятся на тот свет вслед за мной. А что? Я не горю желанием торчать в загробном мире в полном одиночестве. Так что... у тебя просто нет выхода, Мики. Он несколько секунд смотрел на меня. Взгляд его темных глаз изучал мое лицо, словно пытаясь найти там фальшь. Но фальши не было. Я была доведена до предела. И вдруг он тихо рассмеялся. Это не был смех злодея, прижатого к стене. Это был смех игрока, оценившего красивый ход противника. — Мне и не нужно спасать ее, Лана, — мягко, почти снисходительно произнес он. — Елену спасут и без моего вмешательства. Я растерянно моргнула, сбитая с толку. План начал трещать по швам. — Спасет? Кто? Мики склонил голову набок, и тени вокруг него пришли в движение. — Я многое вижу, Лана. Мое зрение не ограничивается лишь твоим миром. Я кое-что увидел, пока наблюдал за... кое-кем другим, — он сделал многозначительную паузу. — И то, что я не отзывался на твой зов, не значит, что я сидел здесь и дулся, как обиженный мальчишка на твои слова. Я не всегда буду преследовать тебя по пятам. У меня есть и другие дела. Мои глаза слегка расширились, а в голове на секунду повисла гулкая пустота. Я смотрела на это надменное, идеальное лицо по ту сторону стекла и пыталась переварить услышанное. Мой мозг, привыкший во всем искать подвох и угрозу, дал осечку. Он наблюдал. Он не бросил меня вариться в этом котле паранойи в одиночестве. За всеми его ехидными комментариями и статусом двухтысячелетнего Бога Смерти скрывался тот факт, что он, черт возьми, присматривал за мной. Не как за сосудом или инструментом для освобождения. Это звучало иначе. В груди вдруг стало тесно. Привычная злость, которая всегда служила мне верным щитом, начала стремительно таять. Вместо нее под ребрами разлилось нечто пугающее — странная, почти болезненная привязанность. Я вдруг поняла, что в этом безумном мире вампиров, где каждый видел во мне то врага, то призрака прошлого, этот зазеркальный психопат стал для меня самым стабильным якорем. Он принимал мою тьму, мою стервозность, мои страхи — и ни разу не попытался меня переделать. Это было извращенное, неправильное, но такое одурманивающее чувство безопасности. — Ого... — тихо выдохнула я, и мой голос дрогнул, выдавая то, что я так отчаянно прятала за броней сарказма. — Неужели древний хтонический маньяк действительно... заботится о том, что со мной происходит? Не давая себе времени на раздумья, поддавшись какому-то дикому, животному порыву, я сделала шаг к зеркалу. Логика кричала остановиться. Инстинкт самосохранения бился в истерике. Но я подняла руки и потянулась прямо к глади амальгамы. Стекло подалось под пальцами, обжигая кожу потусторонним холодом, словно я опустила руки в прорубь. Я шагнула в его пространство, физически пересекая границу миров, и прикоснулась к нему. В ту же долю секунды воздух в спальне с гулом выгорел. Мики замер. Его зрачки мгновенно затопила первобытная, непроглядная тьма, стирая радужку. Тени вокруг него взметнулись, как разъяренные кобры. Я кожей почувствовала чудовищную, раздавливающую ауру Бога Смерти — инстинкт древнего хищника, в личное пространство которого вторглась смертная девчонка. Любой другой на моем месте уже рассыпался бы прахом. Но я не отвела взгляда и не убрала рук. Я упрямо смотрела в эти черные провалы, чувствуя под пальцами холодную, жесткую линию его скул. Тьма в его глазах бушевала всего мгновение. Затем его грудная клетка тяжело опустилась, словно он заставил себя выдохнуть. Тени неохотно опали. Чернота отступила, возвращая ему привычный взгляд, в котором сейчас плескался неподдельный шок. Кажется, от такой непробиваемой наглости у него просто сбились настройки. Почувствовав, что смертельная угроза миновала, я позволила себе совершенно беспардонную вольность — слегка сжала пальцами его щеки, чуть жмякая плоть, пропитанную многовековой магией. — Не знаю, о чем именно ты там говоришь и кто кого спасет, — пробормотала я, глядя ему прямо в глаза и отчаянно маскируя бьющееся в горле сердце нагловатой ухмылкой. — Но как я могу просто взять и поверить тебе на слово? Где кровные контракты, Мики? Где непростительные клятвы? Он тяжело вздохнул. Его большие, прохладные ладони накрыли мои руки. Затаив дыхание, я ждала, что он сейчас отшвырнет меня к противоположной стене. Но вместо этого он удивительно аккуратно, почти бережно снял мои ладони со своих щек и сжал их в своих руках. — Я обещаю, Лана, — его голос стал низким, вибрирующим, проникающим прямо под кожу. — Я не лгу тебе. В ту же секунду я почувствовала острую, жгучую боль в ладони, словно меня укололи раскаленной иглой. Магия. Он запечатывал слова. — А то что? — упрямо процедила я, не отрывая от него взгляда. Бонни слишком часто твердила мне, что с магией шутки плохи, а с магическими договорами — тем более. — Ты должен сказать условия. Произнеси это, Мики. Скажи: «Если я сорву клятву или не сдержу обещание, пусть моя душа исчезнет навсегда». Тень недовольства пробежала по его лицу. Он сурово нахмурился — еще бы, заставлять двухтысячелетнего колдуна ставить на кон свою душу! Но, глядя в мои упрямые глаза, он всё же разомкнул губы. — ...пусть моя душа исчезнет навсегда, — процедил он, и вспышка невидимого пламени обожгла наши сцепленные руки, подтверждая контракт. Я удовлетворенно выдохнула и расслабила плечи, позволяя себе слабую, но искреннюю улыбку. — Ну что ж, отлично. Пусть всё это будет правдой, Мики. — Я чуть сжала его пальцы, прежде чем вытянуть руки обратно в свой мир. — А то... потерять тебя мне бы совсем не хотелось. Уж слишком я привыкла к голосу психопата в своей голове. И черт его знает, что бы я без тебя сейчас делала.