Гемофобия

Я проснулась утром в самом великолепном состоянии из всех возможных: руки затекли так, будто ночью меня не просто связали, а пытались аккуратно упаковать для пересылки в другой штат, запястья ныли под зачарованными веревками Бонни, плечи неприятно тянуло от неудобной позы, волосы лезли в лицо, а настроение было настолько прекрасным, что я буквально любила весь мир. Особенно тех заботливых, умных, невероятно благородных идиотов, которые решили, что лучший способ спасти Лану Миллер — это связать Лану Миллер, запереть ее в спальне Деймона Сальваторе и оставить лежать на его кровати, пока за стенами дома мир продолжает катиться в ад на всех парах. Я лежала на боку, щекой уткнувшись в подушку, пахнущую Деймоном, дорогим одеколоном, бурбоном и чем-то еще, что очень хотелось назвать раздражающе приятным, но я из принципа не собиралась давать этому запаху такую победу. За плотными шторами уже было утро, но свет в комнату пробивался тонкими серыми полосами, как будто день сам не был уверен, хочет ли он начинаться в доме, где ночью связали ведьму, отобрали лунный камень и наверняка успели принять еще десяток тупых решений во имя спасения человечества. Я несколько секунд просто лежала и дышала, пытаясь понять, где болит сильнее: в запястьях, в плечах, в гордости или в той части души, которая вчера еще пыталась доказать всем, что я не собираюсь героически умирать, а сегодня проснулась в положении особо опасного овоща под охраной вампиров. Особняк Сальваторе был не пустым, но слишком разреженным по звукам. Это я поняла почти сразу, еще до того, как окончательно открыла глаза. Вчера тут было много людей, много чужого дыхания, шагов, голосов, напряжения, раздражения, заботы и этой отвратительной коллективной решимости, от которой мне хотелось швыряться мебелью. Сейчас дом звучал иначе. Кэролайн я не слышала, Бонни тоже, и от отсутствия ее присутствия где-то внутри неприятно кольнуло, потому что магия ее веревок всё еще держала мои руки, а сама она, видимо, решила не приходить и не смотреть мне в глаза. Элайджи тоже не было. Его отсутствие ощущалось не звуком, а странной пустотой, как будто из дома вынесли тяжелую старинную статую, и воздух вокруг места, где она стояла, еще не успел привыкнуть к свободному пространству. Зато внизу были Стефан, Деймон и Елена. Эту троицу невозможно было не узнать даже сквозь стены: Стефан говорил сдержанно, но в его голосе угадывалось то самое раздраженное благородство, от которого хотелось выдать ему медаль “за моральные страдания”; Елена что-то пыталась вставить мягко, тревожно, как человек, который опять оказался в центре жертвенного кошмара и теперь чувствует вину даже за то, что дышит; а Деймон звучал так, будто его уже успели обвинить во всех грехах, и он, конечно же, был готов подтвердить половину, но только в очень красивой саркастичной форме. Я прислушалась к глухому хлопку двери, к резкому обрыву фразы, к шагам по лестнице где-то внизу и медленно, почти лениво улыбнулась в подушку. Судя по звукам, за стенами творился пиздец. Не обычный утренний пиздец, когда Сальваторе спорят о морали, крови и том, кто в этот раз разрушил Елене жизнь, а что-то более насыщенное. Что-то с привкусом ночного предательства, лунного камня и очень плохой сделки. Я попыталась пошевелить руками, и веревки тут же напомнили о себе, впиваясь в кожу с такой заботливой жестокостью, что я тихо зашипела сквозь зубы. Чудесно. Просто чудесно. Магия Бонни работала идеально, будто моя лучшая подруга не просто участвовала в плане по моему спасению, а решила лично доказать мне, насколько талантливо она умеет ограничивать свободу человека. Путы не просто держали — они будто чувствовали намерение. Стоило мне сильнее напрячься, как они становились жестче, плотнее, почти живыми. Очень мило. Очень по-дружески. Где-то в другой вселенной люди дарят своим лучшим подругам браслеты дружбы, а в моей — зачарованные веревки, от которых немеют пальцы. Снизу снова донесся голос Деймона, и на этот раз я уловила в нем ту особую нотку, которая появлялась у него, когда он уже сделал что-то очень спорное и теперь пытался преподнести это как единственно возможный гениальный план. Я закрыла глаза, медленно вдохнула и почти сразу поняла. Этот идиот отдал Клаусу лунный камень. Даже не надо было быть ведьмой, пророком или древним зеркальным маньяком, чтобы сложить эту картинку. Камень забрали у меня вчера. Клаус ждал меня в “Гриле”. Я не пришла. Деймон слишком тихо ведет себя после ночи, а Стефан слишком громко пытается не сорваться. Значит, ночью или рано утром кто-то пошел к Клаусу за спинами остальных. И если этим кем-то оказался Деймон, что было настолько очевидно, что даже обидно, то он сделал это не ради Елены, не ради красивой стратегии и уж точно не ради всеобщего согласия. Он сделал это ради меня. Вопрос был только в том, что именно он выторговал. Мою безопасность? Безопасность мамы? Обещание не трогать мой дом? Или, зная его, он потребовал всё сразу, а потом еще, наверное, нахамил Клаусу так, будто бессмертие у него не вампирское, а официально заверенное нотариусом. Я уже почти начала получать удовольствие от мысли о том, как Стефан, скорее всего, сейчас читает брату лекцию о безответственности, когда за дверью послышались шаги. Я узнала их сразу. Деймон шел по коридору не так, как обычно. Обычно он двигался по дому так, будто все комнаты принадлежали ему по праву рождения, смерти и отвратительно красивой ухмылки. Сейчас походка была всё еще уверенной, но в ней появилась какая-то сбитая тяжесть, будто он шел не ко мне, а на собственную казнь, просто был слишком гордым, чтобы признать это даже перед паркетом. Замок щелкнул, дверь открылась, и он вошел в спальню, прикрыв ее за собой плечом. Вид у него был почти привычный: черная рубашка, темные волосы чуть растрепаны, губы сложены в небрежную линию, на лице попытка той самой ухмылки, которой он обычно прикрывал все — от скуки до боли. Но глаза его портили всю картину. В них было слишком много ночи, слишком много злости, слишком много вины, и, что бесило сильнее всего, слишком много страха за меня. Я повернула голову на подушке и просто посмотрела на него. Ничего не сказала. Не зашипела, не потребовала немедленно развязать меня, не назвала его самовлюбленным, эмоционально травмированным идиотом с комплексом спасателя, хотя все эти варианты стояли в очереди на выход. Молчание иногда било лучше любых слов, а Деймон, как выяснилось, очень плохо переносил именно мое молчание. Он остановился в нескольких шагах от кровати, окинул взглядом мои связанные руки, потом лицо, потом снова руки, и его пальцы едва заметно сжались, будто он на секунду сам захотел разорвать эти веревки, но тут же вспомнил, что именно на них держится его иллюзия контроля. — Доброе утро, солнышко, — произнес он с таким видом, будто ничего особенного не случилось. — Ты выглядишь так, словно готова обнять весь мир и затем поджечь его вместе с собой. Я медленно улыбнулась, не меняя позы. — А ты выглядишь так, будто Стефан уже успел переехать тебя моральным грузовиком, потом сдал назад и на всякий случай повторил. Деймон чуть прищурился, и уголок его губ дернулся. Вот это уже было ближе к нему. Усталый, виноватый, но всё еще с языком, которым можно резать стекло. — Он старался, — сказал он, проходя ближе. — Но, к сожалению для него, я слишком красив, чтобы меня было легко уничтожить морально. — Зато достаточно туп, чтобы пытаться самому. — злорадствуя ответила я. — О, вот и моя любимая часть утра. Оскорбления до завтрака. — сказал он немного расслабившись, поняв что Лана Миллер все та же. — Я бы предложила тебе завтрак, но, как видишь, руки заняты ролью декоративного элемента. — демонстративно показывая свои руки, смотрела на него хмурясь. Он подошел к кровати и остановился у края, явно прикидывая безопасное расстояние. Я заметила это и улыбнулась шире. Боится. Правильно делает. Даже связанная, я могла как минимум укусить, ударить коленом, морально унизить и испортить ему настроение на ближайшие двадцать лет. Деймон, видимо, пришел к тому же выводу, потому что сел не рядом со мной, а чуть дальше, на самый край кровати, одной рукой опершись о матрас. Он выглядел так, будто пытается казаться расслабленным, но плечи были слишком напряжены, а взгляд слишком часто цеплялся за мои запястья. — Я пришел объяснить, — сказал он. — Вот как. А я думала, ты пришел проверить, не превратилась ли я за ночь в послушный овощ. — сказала я ядовито улыбнувшись. — Нет, овощи обычно меньше разговаривают. — протянул он пытаясь держать свое лицо. — А ты обычно меньше думаешь, но сегодня, судя по звукам снизу, решил устроить исключение. — хмурясь ответила. Он тихо хмыкнул, но в глазах веселья почти не было. — Я отдал камень Клаусу. — не смотря в мои глаза, сказал мне тихо. Я смотрела на него спокойно, хотя внутри всё равно что-то дернулось. Не от шока. Шока не было. Я этого ожидала. Даже больше — часть меня выдохнула, потому что камень наконец оказался там, где должен был оказаться, чтобы ритуал перестал быть абстрактной угрозой и стал конкретной проблемой с часами, местом и участниками. Мой план, каким бы извращенным способом это ни случилось, частично выполнился. Но слово “частично” было здесь размером с дом, потому что камень отдала не я, условия ставила не я, и вся моя аккуратная стратегия оказалась пропущена через мозг Деймона Сальваторе, а это примерно как доверить хрустальную вазу очень красивому, очень нервному медведю. — Ути-пути, — протянула я почти ласково. — Мой Деймон пошел играть в дипломата с древним психопатом и теперь пришел за похвалой? Он закатил глаза, но пальцы на матрасе сжались сильнее. — Я пришел не за похвалой. Хотя, если вдруг захочешь сказать, что я невероятно храбрый, умный и сексуально самоотверженный, я, конечно, не стану тебя прерывать. — сказал он своей фирменной улыбкой, который чертовски меня бесил и заводил одновременно. — Боюсь, из этих трех слов я готова подтвердить только “сексуально”, и то из жалости к твоей самооценке. — протянула я ответно улыбаясь. — Моя самооценка пережила сто сорок лет, пару войн, смерть и Стефана. Твои комментарии ей только полезны. — протянул он с гордостью и с игривостью. Он говорил как Деймон. Наконец-то. С этими привычными колкостями, с попыткой превратить собственную вину в шутку, с ленивым тоном, под которым всё равно слышалось напряжение. Но я видела его насквозь. Он был слишком внимателен ко мне, слишком осторожно выбирал паузы, слишком старательно не смотрел на мои губы, когда я улыбалась, и слишком быстро отводил взгляд от веревок. Его мучило не только то, что он отдал камень. Его мучило то, что он сделал это без меня, вместо меня и, хуже всего, ради меня. — Что ты получил взамен? — спросила я уже тише, перестав играть голосом. Он провел большим пальцем по краю покрывала, будто рассматривал узор ткани с таким интересом, словно там была написана инструкция по выживанию. — Гарантии. Не идеальные, прежде чем ты начнешь строить лицо “я же говорила”. До ритуала он не тронет тебя и твою семью. Не твою мать, не твой дом, никого из тех, кого он может использовать, чтобы надавить на тебя. Его люди тоже не сунутся. Он дал слово. — с важным видом произнес, он пытаясь держать лицо. Я смотрела на него и чувствовала, как улыбка сама возвращается на лицо, но уже не веселая, а очень спокойная и очень неприятная. — До ритуала. — протянула я с смешком. Деймон поднял глаза. — Да. — ответил он спокойно. — А после ритуала? — так же ответил я. На этот раз он не стал сразу отвечать, и эта маленькая пауза сказала мне больше, чем любое признание. — После ритуала он сказал, что покинет Мистик-Фоллс. — с неоднозначным лицом произнес он. Я тихо усмехнулась. — Сколько щедрости. Прямо благотворительный фонд имени Никлауса Майклсона. А мелким шрифтом там, случайно, не было написано “если Лана сама не попадется мне под руку, если обстоятельства не изменятся, если мне не станет скучно, если я не решу, что обещание можно трактовать творчески”? — протянула я с иронией, активно жестикулируя. Деймон склонил голову и посмотрел на меня с усталой, почти уважительной досадой. — Иногда я ненавижу, что ты умная. — протянул хмурясь. Низко понизив голос. — Иногда? Я расстроена. Думала, это постоянное чувство. — с фальшивой обидой ответила я. — Постоянное чувство — это желание тебя связать, чтобы ты не лезла в пасть к каждому древнему монстру, который назовет тебя “любовь моя”. — протянул изображая кого-то, драматично играя. — Поздравляю, ты реализовал мечту. — спокойно ответила я. — И, знаешь, утро сразу стало спокойнее. — так же ответил мне холодно, с нотками игривости. — Скажи это своему дергающемуся глазу. — ответила я, издевательски улыбаясь. Он фыркнул и на секунду улыбнулся почти по-настоящему, но потом снова посерьезнел. Я видела, как он хочет подать всё так, будто всё под контролем, будто сделка с Клаусом, пусть и плохая, всё равно лучше, чем ничего. И где-то в глубине я понимала его. В этом была самая мерзкая часть. Он не пошел к Клаусу из жажды славы или потому что решил поиграть в героя. Он пошел, потому что испугался. Не за себя. За меня. За мою мать. За мой дом. За то, что Клаус, не получив камень, мог прийти ко мне, к моей семье, к тем, кого я даже не успела нормально защитить. Деймон увидел дыру в плане и заткнул ее собой, камнем и собственной наглостью. Плохо заткнул, криво, с кучей лазеек, но всё же заткнул. И мне хотелось его ударить. И обнять. И снова ударить, чтобы не расслаблялся. — Он говорил обо мне, — сказала я не вопросом. Деймон замер совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но я уже была слишком проснувшейся и слишком злой, чтобы пропустить такую мелочь. — Клаус много говорит. У него, видимо, тысяча лет накопленного желания звучать драматично. — протянул он пытаясь не разговаривать на эту тему, он прятал глаза. — Не увиливай. — с нажимом сказала я. — Я не увиливаю. Я элегантно обхожу тему, которая тебе не понравится. — сказал он немного хмурясь. — Деймон. — предупредительно произнесла я его имя. — Лана. — так же ответил он. Мы несколько секунд смотрели друг на друга, и в этом молчании было куда больше, чем в наших обычных перепалках. Он не хотел пересказывать разговор полностью. Значит, Клаус попал в больное место. Возможно, сказал ему, что он торгуется тем, что ему не принадлежит. Возможно, сказал, что он связал меня и теперь продает мою безопасность как собственную победу. Возможно, напомнил, что я не вещь, не девочка в башне, не трофей и не проблема, которую можно закрыть в спальне до окончания ритуала. И это было настолько отвратительно смешно, что именно Клаус Майклсон мог сказать Деймону правду о моей свободе, пока сам при этом собирался выпустить своего волка через кровь моей лучшей подруги. — Он читал тебе лекцию о свободе воли? — спросила я сладко. Деймон посмотрел в сторону, и этого было достаточно. Я не выдержала и тихо рассмеялась, повернув лицо в подушку, потому что смех получился злой, хриплый и слишком живой для человека, который всё еще хотел устроить кому-нибудь пожар. Деймон смотрел на меня так, будто я окончательно потеряла остатки рассудка, хотя сам виноват: нельзя приносить мне такие прекрасные подарки с утра. — Клаус Майклсон, — сказала я, отсмеявшись, — упрекал тебя в том, что ты решаешь за меня. Это даже не ирония, это уже музейный экспонат. — Рад, что моя моральная травма развлекает тебя. — заигранно-обиженно сказал он. — Ути-пути, мой бедный Деймон пострадал от древнего блондина с комплексом короля. — протянула я издевательски. — Еще одно “ути-пути”, и я начну брать с тебя плату за эмоциональный ущерб. — сказал он хмурясь. — Чем? Бурбоном? Кожаными куртками? Своей трагичной мордашкой? — издевательски продолжила я. Он наклонился чуть ближе, и в его глазах на мгновение вернулась та самая искра, опасная и живая. — Не называй мою мордашку трагичной. Она много лет работает над образом загадочного плохого парня. — с тихим гипнотизирующим голосом произнес он. — Сегодня она работает над образом побитой собаки. — ответила я гордо смотря на него. — Волка. — с нажимом сказал он — Собаки, которая надела кожаную куртку и решила, что никто не заметит. — издевательски протянула я. Он хотел что-то ответить, но вместо этого выдохнул и посмотрел на мои руки. Его лицо снова стало тяжелее. Я тоже невольно опустила взгляд на веревки. На коже уже были красные следы, не страшные, но неприятные. Я могла бы начать кричать, что он чудовище, что он ничем не лучше всех, кто пытался решать за меня, что если бы руки были свободны, я бы показала ему, где заканчивается забота и начинается контроль. Но правда была сложнее, а я ненавидела сложные правды. Потому что с ними нельзя красиво хлопнуть дверью. Особенно когда ты привязана к кровати. — Развяжи меня, — сказала я. — Нет. Ответил сразу. Даже не подумал. Вот же гад. — Я не побегу к Клаусу. — немного с нажимом сказала я. — Ты только что рассмеялась, узнав, что он получил камень, и начала анализировать лазейки в сделке быстрее, чем нормальные люди вспоминают свое имя по утрам. Так что прости, но мой уровень доверия к твоему “не побегу” сейчас где-то между “Кэтрин говорит правду” и “Стефан умеет веселиться”. — сказал он так будто нашел ответ на самую сложную загадку и теперь хвастался этим мне, активно жестикулируя. — Я серьезно. — ответила я раздраженно — Я тоже. — ответил он холодно. Я медленно вдохнула. Он сидел рядом, чуть наклонившись вперед, локти на коленях, пальцы сцеплены, взгляд упрямый, подбородок выставлен так, будто он уже приготовился выдержать любую бурю. И вот это бесило сильнее всего. Он не был бездумным. Он понимал, что я злюсь. Понимал, что нарушил границы. Понимал, что я потом буду вспоминать ему это при каждом удобном случае. И всё равно не собирался отступать, потому что для него моя злость была приемлемой ценой за то, что я живая и лежу перед ним, а не у Клауса на алтаре или в его руках в виде очередной прекрасной ошибки этого города. — Ты понимаешь, что это не спасение? — спросила я уже без улыбки. — Это отсрочка. Он дал слово до ритуала, Деймон. До. А после у него будет волк, сила, камень уже не нужен, и если он захочет вернуться, твоя сделка будет такой же полезной, как зонтик в пожаре. — серьезно сказала я. — Знаю. — спокойно ответил он. — Тогда почему ты говоришь так, будто победил? — с раздражением сказала я. — Потому что если я начну говорить так, будто мы все обречены, Стефан запатентует этот тон и потребует авторские права. — протянул он улыбаясь уголками губ. Я против воли улыбнулась. — Идиот. — протянула я улыбаясь. — Но живой идиот. И ты тоже живая. Видишь? Мой план уже не худший. — сказал он так же улыбаясь смотря на мою улыбку. — Ты отдал Клаусу ключ к ритуалу. — сказала я, пытаясь держать улыбку — Ты собиралась сделать то же самое. — сказал он тем же лицом. — С моими условиями. — сказала я, уже прекратив улыбаться. — Твои условия включали тебя, и именно это было проблемой. — с нажимом ответил он. — Моей проблемой. — давила я понимая что давно, уже моя проблема не была моей, она либо общая, либо никакая, так как его решали сразу же я или они. — Нет, Лана. Уже давно не только твоей. — ожидаемо сказал он. Эти слова повисли между нами плотнее, чем мне хотелось. Я отвернулась к окну, хотя шторы были задернуты, просто чтобы не смотреть на него пару секунд. Потому что в такие моменты Деймон был особенно опасен. Не когда шутил. Не когда ухмылялся. Не когда флиртовал так, будто весь мир — барная стойка. А когда вдруг говорил просто и прямо, без защиты, и я понимала, что под его сарказмом тоже есть что-то настоящее, живое, страшно упрямое. Любовь, которая не умела быть мягкой. Любовь, которая хватала, связывала, шла к монстрам, заключала кривые сделки и потом стояла перед тобой с лицом “я бы сделал это снова”. — Что еще? — спросила я, снова поворачиваясь к нему. — Где Элайджа? Лицо Деймона моментально стало менее нежным и куда более раздраженным. — Ушел. — сказал он с серьезным лицом. — Просто ушел? — сказала я спокойно. — О, нет, конечно. Он сначала молчал так благородно, что чуть не испортил пол, потом посмотрел на меня взглядом “я прожил тысячу лет и всё равно разочарован”, потом сказал пару фраз, из-за которых Стефан выглядел почти веселым человеком, и ушел. Очень по-первородному. Почти театрально, но без аплодисментов. — протянул он очень ядовито. Я сжала губы, пытаясь не показать, как сильно меня это задело. Элайджа ушел. Не поверил мне, участвовал в том, что меня заперли, а теперь исчез, когда камень у Клауса. Это могло значить что угодно. Он мог пойти готовить ловушку. Мог уйти к своим ведьмам. Мог искать способ убить Клауса. Мог просто не выдержать, что Деймон сделал шаг, который сам Элайджа, возможно, счел бы слишком опасным или слишком личным. Но в любом случае мне не нравилось, что один из самых сильных игроков на доске снова действовал отдельно. — Елена? — спросила я. — Внизу. Под охраной Стефана и его бесконечных страдальческих ресниц. — сказала он. — Бонни? — сказала я с надеждой. — Ушла. Сказала, что ей нужно подготовиться. — сказал он спокойно. Я резко посмотрела на него. — Подготовиться к чему? — сказала я с серьезным лицом, немного теряя голос. — Вот именно поэтому ты пока останешься связанной, — сказал он, поднимаясь с кровати. — Потому что у тебя только что появилось лицо “я сейчас пойду спасать всех, даже если мне придется прогрызть стену”. — издевательски показал меня. — Я могу прогрызть стену? — сказала я закатывая глаза. — С твоей злостью? Я бы не исключал. — ухмыляясь ответил он Он подошел к двери, но не сразу вышел. Положил руку на ручку, задержался и оглянулся. Ухмылка снова была на месте, но теперь она казалась не маской, а тонкой, упрямой линией обороны. — Я зайду позже. Попробуй за это время не придумать план, который закончится словами “и тогда я героически вхожу в логово Клауса”. — сказал он немного серьезно но с нотками издевательства. — А ты попробуй за это время не заключить еще одну сделку с древним психом. Вдруг понравится. — протянула я очень ядовита улыбаясь крова жадной улыбкой. — Поздно. У меня уже есть абонемент. — сказал он обсалютно спокойно и издевательски. — Деймон. — угрожающи произнесла я его имени. — Лана. — произнес он мое имя, но более спокойнее чем я. Я посмотрела на него спокойно, и он, кажется, понял, что сейчас будет не шутка. — Я всё равно буду злиться. — сказала я смотря на него спокойно. Он кивнул. — Знаю. — ответил он так же — Очень долго. — сказала я с нажимом — Я бессмертный. У меня есть время. — издевательски протянул он. — Я могу сделать это время невыносимым. — хмурясь сказала я. — Ты уже делаешь. И, к несчастью, мне нравится. — улыбаясь своим фирменным обонянием сказал мне. Он сказал это легко, почти насмешливо, но в глазах снова мелькнуло то самое: усталость, вина, нежность, страх. Потом он вышел, и замок снова щелкнул, оставляя меня одну в спальне, где пахло им, утренним холодом и чужими решениями. Когда шаги Деймона стихли, я наконец перестала улыбаться. Всё, что держалось на язвительности, немного осело, и в голове стало яснее. Камень у Клауса. Ритуал теперь почти неизбежен. Деймон купил мне и маме отсрочку, но не спасение. Елена внизу, а значит, либо они еще не поняли, насколько мало у них времени, либо поняли и теперь делают вид, что не паникуют. Бонни ушла готовиться, и это пугало сильнее всего, потому что когда ведьма Беннет говорит “подготовиться”, обычно где-то рядом уже стоит смерть с блокнотом и записывает расписание. Элайджа исчез, а значит, на его обещания и благородную месть сейчас нельзя опираться как на устойчивую стену. Деймон стал слабым местом не потому, что слабый, а потому что Клаус теперь знает: если дернуть за меня, Деймон отреагирует. А если дернуть за Деймона, отреагирую уже я. Чудесно. Просто идеальная конструкция из взаимных эмоциональных поводков. Я повернула голову к приоткрытой двери ванной, где в темноте угадывалось зеркало. Зазеркалье молчало, но я почти чувствовала за стеклом холодное присутствие Мики, как будто он, гад, сидел там и наслаждался спектаклем. Я могла позвать его. Могла попросить помощи. Могла попытаться выбраться через ту сторону, если веревки Бонни не держали душу так же хорошо, как тело. Но я не стала. Пока. Мики никогда не был бесплатной помощью. Даже когда он улыбался, даже когда называл меня своей ведьмой, даже когда клялся, что не лжет, рядом с ним всегда стояла цена. А я и так уже была по шею в долгах перед чудовищами. Сначала информация. Потом побег. Потом ритуал. Я снова пошевелила пальцами, стараясь вернуть чувствительность, и заставила себя дышать ровно. Паниковать было поздно, злиться можно было параллельно, а вот думать нужно было прямо сейчас. Деймон сделал всё неправильно, но не бесполезно. Камень у Клауса — это плохо, но это и движение. Сделка с Клаусом — это ненадежно, но это окно. Мое отсутствие на встрече — это оскорбление для Клауса, а значит, он рано или поздно захочет услышать меня лично. И если все эти мужчины решили играть в шахматы без меня, связав фигуру, которая хотя бы иногда думала на три хода вперед, то мне придется напомнить им очень простую вещь: Лана Миллер опаснее всего не тогда, когда у нее в руках камень, и не тогда, когда она орет. Самая опасная Лана — та, которая лежит тихо, улыбается и наконец начинает считать.

***

Думала я долго. А как всем уже давно должно быть известно, Лане Миллер долго думать нельзя. Вообще. Это опасно для общества, для окружающих, для архитектуры ближайших зданий и, судя по последним событиям, для нервной системы бессмертных мужчин, которые почему-то решили, что имеют право вмешиваться в мои жизненные решения. Потому что если я долго думаю, дальше происходит одно из двух: либо я придумываю что-то настолько крутое, что сама потом собой восхищаюсь, либо мой мозг с торжественным видом выдает идею, после которой нормальные люди вызывают полицию, священника и психиатра в одном флаконе. Оставлять меня одну, связанную, злую, униженную и еще с кучей свободного времени для размышлений было плохо для всех. Просто отвратительная идея. Но как же мило, что эти гении либо забыли об этом, либо вообще не знали, хотя второе было маловероятно. Они уже достаточно долго со мной общались, чтобы понять одну простую вещь: если Лана Миллер лежит тихо, это не значит, что она сдалась. Это значит, что в ее голове уже кто-то умер, кто-то пострадал, а кто-то остался без машины. Я лежала на кровати Деймона, чувствуя, как веревки неприятно тянут кожу на запястьях, и методично перебирала варианты. Первый вариант пришел в голову почти сразу, потому что он был самым простым, человеческим и, на первый взгляд, логичным: мамочка. Моя мама могла бы прийти сюда, развязать меня, посмотреть на весь этот цирк глазами нормального взрослого человека и, желательно, уйти, не задавая лишних вопросов. В идеальном мире это выглядело бы именно так: она входит, видит свою любимую дочь связанной в спальне какого-то подозрительно красивого мужчины, спокойно снимает веревки, говорит что-то вроде “Лана, потом поговорим”, а потом я бегу спасать всех от древнего гибрида, пока она едет домой пить чай и делать вид, что ничего не произошло. Прекрасно. Удобно. Почти красиво. Жаль только, что моя жизнь никогда не работала по принципу “удобно”. Проблем в этом варианте было столько, что мой мозг устало застонал еще до того, как я успела досчитать хотя бы до половины. Во-первых, зная маму, она бы просто так это не оставила. Вот вообще не оставила бы. Как это — ее Лану кто-то взял, связал и оставил одну в огромном, мрачном, чужом доме? Что это такое? Кто разрешил? Где родители этих идиотов? Почему они еще ходят на свободе? Моя мама могла быть милой, спокойной, уставшей после ночной работы женщиной, но когда дело касалось меня, в ней просыпалось что-то куда страшнее любого вампира. И если бы она узнала, что меня связали, причем связали не какие-то случайные маньяки из подворотни, а мои же “друзья”, с которыми я еще и общаюсь, она бы, как минимум, возненавидела их всех. Очень сильно. А как максимум — пошла бы в полицию, подала бы заявление, устроила бы скандал, потребовала объяснений, и потом Деймону Сальваторе пришлось бы не с Клаусом договариваться, а с разъяренной женщиной, у которой единственная дочь лежала связанная на его кровати. Честно говоря, я бы даже посмотрела на эту сцену. Может быть, даже с попкорном. Но, к сожалению, практической пользы от такого хаоса было бы мало. Во-вторых, даже если бы мне каким-то чудом удалось вытащить маму из этой ситуации без истерики, вопросов было бы слишком много. Почему я связана? Кто меня связал? Почему я в особняке Сальваторе? Почему Деймон вообще имеет право меня запирать? Почему вокруг меня постоянно крутятся странные люди с трагичными лицами и подозрительно холодными руками? Почему я не вызываю полицию сама? Почему, в конце концов, моя жизнь за последнее время стала похожа на плохо написанную криминальную драму с элементами сатанинского ритуала? И вот на всё это мне пришлось бы отвечать. А я не хотела. Не сейчас. Не ей. Не в тот момент, когда где-то там Клаус уже получил лунный камень, Елена все еще оставалась главным блюдом будущего ритуала, Бонни наверняка готовилась к очередному самоубийственному подвигу, а я лежала с руками за спиной и пыталась не сойти с ума от злости. Да, можно было потом стереть ей память. Теоретически. В этом городе, к сожалению, слишком многое решалось словами “потом сотрем память”, будто человеческая голова — это не личность, воспоминания и боль, а какая-то школьная доска, на которой можно влажной тряпкой убрать неудобную правду. Но я не собиралась позволять кому-либо копаться в мозгу моей матери. Даже ради безопасности. Даже ради удобства. Даже если бы это сильно упростило мне жизнь. Нет. Мама и так слишком много работала, слишком много уставала, слишком много делала для меня. Пусть работает ночью, пусть утром спит, пусть живет хотя бы в той части мира, где ее дочь не сидит по уши в ведьмах, вампирах, проклятиях, древних маньяках и мужчинах с комплексом спасателя. Я оставлю ее в покое. Это было единственное нормальное решение в этом пункте. Следующим вариантом были другие сверхлюди. Сама мысль уже звучала как начало плохого анекдота. “Лежит Лана Миллер связанная в спальне вампира и думает, кого бы позвать: вампиров, оборотней или ведьм?” В нормальном мире люди в таких ситуациях зовут полицию, пожарных или хотя бы соседей. В моем мире полиция была бы бесполезна, пожарные, возможно, стали бы закуской, а соседи, скорее всего, сделали бы вид, что ничего не слышат, потому что в Мистик-Фоллс у всех, видимо, врожденный талант не замечать сверхъестественный кошмар до тех пор, пока он не кусает их за горло. Вампиры как вариант отпадали почти сразу. Незнакомые вампиры — это самоубийство с красивой упаковкой. Если бы я попыталась привлечь кого-то с помощью своей крови, своего запаха или какой-нибудь отчаянной приманки, то получила бы не спасателей, а голодных хищников, которые либо попытались бы выпить меня, либо похитить, либо продать тому, кто предложит больше. И самое прекрасное — вместе с ними могли бы прийти те самые вампиры, которые меня знают. Те, кто и так уже слишком хорошо реагирует на мой запах, мою кровь и мою привычку влипать в проблемы. То есть вместо побега я могла устроить вечеринку “поймай Лану первым”. Нет уж, спасибо. Я не настолько соскучилась по вниманию. Из знакомых вампиров в голове всплыла Кэтрин Пирс, и это было одновременно смешно и мерзко логично. Кэтрин давно не появлялась. Слишком давно. Это могло значить что угодно: она сбежала из города, прячется, плетет очередную паутину, сидит где-нибудь в плену или, теоретически, мертва. Последнее я почти сразу отбросила. Кэтрин Пирс и смерть — это понятия, которые, конечно, периодически встречаются в одном предложении, но обычно смерть там у кого-то другого. Слишком живая, слишком умная, слишком скользкая. Такая женщина не исчезает просто потому, что на горизонте появился Клаус. Она либо уже нашла нору поглубже, либо сидит где-то и ждет, когда все остальные идиоты перебьют друг друга, чтобы потом выйти в белом пальто и забрать выгоду. Но звать Кэтрин? Серьезно? Это было бы уже не отчаяние, а официальный отказ от инстинкта самосохранения. Она могла бы помочь. Да. А потом продать меня три раза, обменять на свободу, информацию или просто удовольствие от того, что снова всех переиграла. Нет. Кэтрин отпала. Слишком много риска, слишком мало доверия, слишком большая вероятность, что в итоге я окажусь уже не в спальне Деймона, а в багажнике чьей-нибудь машины с новым набором проблем. Оборотни тоже не подходили. Во-первых, я не знала тех, кому могла бы доверять настолько, чтобы позвать их в особняк Сальваторе и попросить снять с меня зачарованные веревки. Во-вторых, моя кровь для них — не просто кровь. Если то, что я уже знала о себе, было правдой, для оборотней я могла стать чем-то вроде идеального успокоительного, сладкого наркотика. И если хотя бы один волк поймет, насколько моя кровь необычная для них, меня начнут искать не хуже Клауса. Вариант “позвать оборотня, чтобы он спас меня” превращался в вариант “позвать существо, которому моя кровь может понравиться сильнее моей личности”. Прекрасно. Очень вдохновляюще. Просто мечта любой девушки. Ведьмы были отдельной категорией ужаса. Казалось бы, логично: магические веревки — значит, нужна магия. Но ведьмы, кроме Бонни, были для меня сейчас почти худшим вариантом. Потому что стоило им узнать, кто я, какая у меня кровь, откуда тянется эта проклятая линия, что за тьма Микаэля сидит в моей истории, как меня либо убили бы, либо похитили, либо начали бы рассматривать как угрозу, сосуд, батарейку, ключ, святой грааль и вообще проблему, которую лучше решать быстро и без лишних разговоров. Ведьмы могли быть защитниками природы, баланса и всего такого красивого, но я уже достаточно видела, чтобы понимать: когда речь заходит о “большем благе”, люди с магией становятся очень изобретательными в оправдании чужих страданий. А я не собиралась снова превращаться в объект чужого страха. Мне хватило древних мужчин, которые видели во мне мертвых женщин, проклятую кровь и удобный способ закрыть свои вековые травмы. Я лежала, смотрела на серую полоску света на полу и чувствовала, как раздражение постепенно превращается во что-то более полезное. В холодную, собранную злость. Помощи ждать неоткуда. Мама отпадает, потому что я не втяну ее в это болото. Вампиры отпадают, потому что я не хочу становиться чьим-то завтраком или страховкой от смерти. Оборотни отпадают, потому что моя кровь может сделать меня для них желаннее свободы. Ведьмы отпадают, потому что при первом удобном случае они решат, что меня проще устранить, чем понять. Кэтрин отпадает, потому что я еще не настолько сошла с ума, чтобы добровольно звать Кэтрин Пирс в ситуацию, где я связана и беспомощна. Значит, все. Чужие руки мне не помогут. Чужая сила мне не нужна. В план придется включать то, чем я, к сожалению для всех окружающих, была знаменита: свою непредсказуемость.

***

Так как мои ноги тоже были связаны, первое время я просто лежала и смотрела в потолок с таким выражением лица, с каким, наверное, смотрят люди, осознавшие, что их не просто обманули, а еще и очень качественно упаковали на хранение. Руки за спиной, ноги стянуты, веревки зачарованы Бонни, дверь заперта, дом пустой, настроение на уровне “убейте меня, но сначала дайте мне убить всех остальных”. Я не знала, что делать. Вот вообще. И это бесило сильнее всего. Я привыкла, что даже в самой идиотской ситуации мой мозг начинал что-то выдавать: плохой план, опасный план, план, который нормальному человеку пришел бы только после трех бутылок текилы и удара головой о стену, но всё-таки план. А тут была тишина. Не в доме — в голове. Эта мерзкая, липкая пауза, когда ты понимаешь, что все выходы закрыты, все варианты с чужой помощью уже отметены, а сидеть и ждать, пока великие спасатели вспомнят о твоем существовании, ты не собираешься из принципа. Я отчаянно приказывала себе думать. Не паниковать, не дергаться, не превращаться в связанную бешеную кошку, а думать. Мама отпала. Вампиры отпали. Оборотни отпали. Ведьмы тем более отпали, потому что я еще не настолько устала жить, чтобы добровольно маякнуть магическому миру: “Привет, у меня кровь, способная вернуть древнего монстра из Зазеркалья, не хотите ли меня похитить или убить ради баланса?” Кэтрин Пирс, эта ходячая катастрофа в каблуках, тоже отпала, потому что звать ее, пока я связана, было бы примерно то же самое, что самой завернуться в подарочную бумагу и написать сверху: “Дорогая Кэтрин, продай меня подороже”. Значит, оставалась только я. Я, мои связанные конечности, мой характер, мое упрямство и этот огромный чужой дом, в котором меня оставили одну, будто это должно было меня успокоить, а не превратить в угрозу для мебели, стен и всех, кто в будущем посмеет назвать это “заботой”. Мой взгляд случайно скользнул к окну, где в темном стекле отразилась часть комнаты: край кровати, серое утро за шторами, моя собственная растрепанная фигура и еще одна тень, которой в этой комнате быть не должно было. Я чуть повернула голову и через отражение встретилась взглядом с Микаэлем. Или Мики, как я упрямо продолжала его называть, потому что “Император Смерти” звучало слишком пафосно для существа, которое любило появляться в зеркалах в самые неподходящие моменты и смотреть на меня так, будто я одновременно его любимая игрушка, головная боль и личное наказание. Он стоял там, за тонкой гранью стекла, спокойно, почти лениво, с этим своим древним холодом в глазах, будто всё происходящее было спектаклем, а я — главной актрисой, которая вот-вот должна была сорваться в импровизацию. Я немного небрежно улыбнулась, насколько могла в своем положении, и постаралась говорить так, будто не лежала связанная на чужой кровати, а просто встретила старого знакомого в кафе. — Эй, Мики, приветик. Как ты? У меня опять к тебе задание. По становлению дружбы же нужно проходить этапы, так ведь? Я планирую с тобой дружить, а значит, планирую, что ты мне поможешь. Очень логичная цепочка, если не придираться. Я знаю, ты слышал, что Бонни связала меня магией, но, будем честны, где она и где ты? Правильно. Пожалуйста, помоги мне, Мики. Да, это уже, наверное, сотая твоя помощь, и да, я понимаю, что выгляжу как неблагодарная нахалка, но тебе от этого ничего не будет, а мне как раз наоборот. Мне будет очень даже хорошо. И вообще, ты же не хочешь, чтобы я лежала тут и скучала? Ты же видел, что происходит, когда я скучаю. Он улыбнулся. Не широко, не тепло, а так, как улыбаются существа, у которых в запасе слишком много веков, слишком мало совести и слишком развитое чувство собственного превосходства. Его отражение чуть дрогнуло в стекле, будто вода пошла мелкой рябью, хотя окно оставалось обычным окном. — Я бы с удовольствием, дорогая, — произнес он тихо, почти мягко, и именно из-за этой мягкости мне сразу захотелось насторожиться, — но, боюсь, в этот раз твои друзья правы. Лучший способ не дать тебе вляпаться во что-нибудь смертельно глупое — это оставить тебя лежать на кровати. Я медленно перестала улыбаться. Некоторое время я просто смотрела на него, пытаясь понять, не ослышалась ли. Нет, не ослышалась. Этот зеркальный, древний, проклятый, самовлюбленный маг, который сам был олицетворением всех неправильных решений мира, сейчас действительно встал на сторону тех, кто связал меня. Я почувствовала, как внутри поднимается такая злая, горячая волна, что даже холод в комнате будто стал слабее. — Вы что, все офигели там во все края или что? — спросила я очень тихо, и мой голос даже мне самой показался опасным. — Ты туда же? А ну-ка быстро помоги мне развязаться. Не знаю как, не интересует. Освободи меня, Мики. Ответом была тишина. Сначала я решила, что он просто наслаждается моментом и сейчас скажет что-нибудь мерзкое, умное и раздражающе правдивое. Но отражение в стекле потемнело, дрогнуло и стало обычным отражением комнаты. Он ушел. Этот гребаный маг-идиот просто ушел, оставив меня связанную, злую и с ощущением, будто меня предали уже даже те, кому по статусу положено быть хуже всех остальных. От злости мне захотелось кого-нибудь убить, но никого рядом не было, а чем убивать — тем более. Я несколько секунд дышала через нос, пытаясь не заорать так, чтобы стены Сальваторе наконец поняли, какую ошибку совершили их хозяева. Потом начала медленно, очень неуклюже садиться, насколько позволяли путы. Это оказалось отвратительно. Тело болело, ноги были стянуты, руки за спиной мешали держать равновесие, и каждый сантиметр движения давался с таким унижением, что я едва не начала смеяться. Очень истерично. Очень некрасиво. Сев, я снова заставила себя думать. Если никто не помогает, значит, нужно сделать так, чтобы они пожалели о своем отказе. Не потом. Сейчас. И в этот момент мой мозг, до этого изображавший мертвого хомяка, внезапно ожил и выдал план настолько безумный, что я даже сама на секунду замерла. План был простым. Ужасно простым. В нем не было сложной магии, тонкой манипуляции, тайных ходов и интеллектуальной красоты, за которую я обычно себя уважала. Для него нужны были только я сама, моя злость, моя решимость и полное отсутствие нормального инстинкта самосохранения, который, видимо, окончательно умер где-то между знакомством с вампирами и моментом, когда меня связали мои же друзья. Огонь. Если веревки нельзя снять, если магию Бонни нельзя разорвать, если Мики решил изображать воспитателя в детском саду для опасных ведьм, значит, я сделаю то, что никто из них не ожидает. Я попробую сжечь путы. Да, я офигела. Я прекрасно это понимала. Но, честно говоря, если бы я сожгла этот особняк, виноватой должна была быть не я. Виноваты были бы те, кто оставил меня здесь в таком состоянии. Не надо связывать Лану Миллер и оставлять ее одну в доме, который, при всем своем готическом величии, всё еще сделан из вещей, способных гореть. Даже если бы особняк сгорел, что с того? Один потерянный дом — это печально, конечно, особенно если ты Сальваторе и очень любишь страдать на фоне дорогой мебели, но не смертельно. А вот меня так оставлять, связывать, лишать права выбора и еще ожидать, что я буду послушно лежать, никто не смел. Не смел Деймон, не смел Стефан, не смела Бонни, не смел Элайджа и уж тем более не смел Мики, который вдруг решил, что лучше знает, когда мне лежать, а когда жить. Если после этого они захотят меня убить, я просто уйду в Зазеркалье и не выйду оттуда годами, пока все не успокоятся. Отличный план. Почти семейный. Я начала двигаться к краю кровати. Вернее, это нельзя было назвать движением в нормальном смысле слова. Это был какой-то жалкий, злой, болезненный паркур связанного человека, который одновременно пытается не упасть лицом вниз, не свернуть себе шею, не порвать плечи и не начать орать от унижения. Я сползала с матраса боком, цепляясь ногами за покрывало, перекатывалась, пыталась удержать равновесие корпусом, потому что руки за спиной были совершенно бесполезны. Когда я наконец оказалась на полу, холод ударил через ткань одежды и заставил меня шумно выдохнуть. Пол был мерзко холодным, твердым и слишком гладким, чтобы по нему было удобно ползти, но выбирать не приходилось. Я не собиралась поджигать веревки прямо в кровати. Умереть от того, что я пыталась выбраться, сгорев на постели Деймона Сальваторе, было бы настолько позорно, что я бы сама себя не простила даже в загробной жизни. До ванной я добиралась долго. Слишком долго. Каждый рывок отдавался в плечах, ноги мешали, веревки на щиколотках не давали нормально отталкиваться, и мне приходилось двигаться почти всем телом, как какой-то очень злой червяк в черной одежде. Я ударилась бедром о ножку тумбочки, локтем — о край дверного косяка, хотя руки и были за спиной, коленом задела что-то твердое и сразу поняла, что завтра, если я доживу, у меня будет коллекция синяков, достойная отдельной выставки. Я ругалась шепотом. На Деймона, на Бонни, на Мики, на Клауса, на кровать, на пол, на собственное тело, которое почему-то не умело красиво и бесшумно ползти связанным по чужому особняку. Но остановиться было нельзя. Если я остановлюсь, то начну думать слишком долго. А долго думать мне, как уже было установлено, противопоказано. Когда я наконец добралась до ванной, то каким-то чудом смогла приподняться, опираясь плечом о стену и краем бедра о тумбу. В зеркале на меня смотрело нечто растрепанное, бледное, злое и до безумия упрямое. Волосы спутались, губы побледнели, на щеках был нездоровый румянец, глаза блестели так, будто внутри меня уже начался пожар, и оставалось только перенести его наружу. Я встретилась взглядом со своим отражением и ничего не сказала. Не было смысла. Я и так всё понимала. Это был плохой план. Опасный. Глупый. Безумный. Но он был моим. А после последних суток само слово “мой” стало для меня важнее здравого смысла. Я осторожно потянулась к темной, холодной силе, которую уже слишком хорошо знала. Магия Микаэля отзывалась не как обычная магия. Она не была теплой, живой или послушной. Она была глубокой, голодной, злой, будто где-то внутри мира открывалась черная трещина, и из нее можно было вырвать кусок тьмы, если ты достаточно наглая, чтобы сунуть туда руку. Я вырвала каплю его магии почти силой, и в ту же секунду в голове раздался глухой, яростный рык. Мики. Он почувствовал. Конечно, почувствовал. Но я не обратила внимания. Пусть бесится. Ему стоило помочь мне сразу, а не читать лекции через отражение. Теперь его магия нужна мне, а его мнение может встать в очередь к остальным мужчинам, которые решили, что знают лучше. В ванной стояла свеча. Кэролайн поставила ее ночью, чтобы я, видимо, успокоилась. Тогда я решила, что она откровенно издевается, потому что свечка в комнате связанного человека — это либо забота, либо оскорбление, либо очень плохое знание моего характера. Сейчас я была почти благодарна. Свеча пахла приятно, чем-то мягким, ванильным, домашним, совершенно не подходящим к тому, что я собиралась сделать. Пламя было небольшим, ровным, теплым, и от его спокойствия мне стало еще злее. Я посмотрела на свои руки, насколько могла через зеркало и боковым зрением. Веревка была плотной, несколько раз обмотанной вокруг запястий, но между узлом и концом оставался небольшой хвостик, свисающий вниз. Не идеально. Но достаточно. Если поднести к огню именно конец, он загорится первым. Если я успею. Если боль не заставит меня дернуться. Если магия Бонни не затянет путы сильнее. Если Мики не решит, что пусть я сама учусь на своих ошибках. Слишком много “если”, но других вариантов уже не было. Я смотрела на свечу и холодно думала, что не надо было меня бесить. Не надо было оставлять меня в таком состоянии одну. Не надо было связывать меня и думать, что я стану мягкой, благодарной, послушной. Никто не сумеет меня запереть или остановить просто потому, что решил назвать это заботой. Ланочка не прощает. Ланочка не любит, когда у нее отбирают выбор. И Ланочка, к сожалению для всех, никогда не дает себе скучать. Ожогов я боялась меньше, чем должна была. После того, как я пыталась спасти Элайджу от солнца, думая, что первородного оно убьет, у меня вообще очень странные отношения с болью. Часть меня понимала, что это оставит следы. Часть меня уже заранее орала, что я идиотка. А самая упрямая часть смотрела в зеркало и ждала. Потому что да, я рассчитывала на Мики. Не полностью. Не так, как рассчитывают на друга. Скорее как на древнего собственника, который может сколько угодно изображать равнодушие, но не позволит своей любимой проблеме сгореть у него перед зеркалом. Не зря же я приползла именно сюда. Не зря встала напротив отражения. Не зря взяла его магию. Я почти чувствовала, как он смотрит, хотя зеркало пока оставалось пустым. Значит, надо было сделать вид, что я действительно готова пойти до конца. Хотя кого я обманываю? Я и была готова. В этом и заключался весь ужас. Комната резко похолодела. Не ванная — именно пространство вокруг меня, будто кто-то открыл дверь в место, где нет ни солнца, ни крови, ни человеческого тепла. В зеркале за моей спиной появилась фигура Микаэля. Он стоял там уже не с ленивой улыбкой, а с более серьезным, настороженным выражением, хотя насмешка всё равно цеплялась за уголки губ. Он не верил, что я сделаю это. Или хотел не верить. Но я уловила в его взгляде крошечное сомнение, почти страх, спрятанный так глубоко, что обычный человек никогда бы не заметил. Я заметила. И это придало мне сил. — У тебя смелости не хватит, Лана, — сказал он тихо. — Ты слишком любишь себя. И слишком не хочешь умереть. О, мальчик. Это ты зря. Я не сказала этого вслух. Просто посмотрела на него через зеркало холодно, почти спокойно, и позволила магии вцепиться в пламя свечи. Огонь дернулся, вытянулся выше, стал ярче, горячее, злее. Тени в ванной качнулись по стенам, запах свечи стал резче, а у меня внутри всё будто сжалось в одну тонкую линию между страхом и решимостью. Я поднесла запястья ближе. Сначала не к самому пламени — к жару, чтобы тело поняло, что сейчас будет. Оно поняло. Сердце забилось так сильно, что пульс отдавался в горле. Кожа покрылась холодным потом. Пальцы, и без того онемевшие, стали чужими. Где-то в глубине сознания моя более разумная половина начала биться в истерике и орать, что я сумасшедшая, тупая, суицидальная идиотка, что гордость не стоит ожогов, что можно было подождать, что можно было придумать что-то другое. Я не слушала. Иногда личный выбор выглядит красиво. Иногда он выглядит как связанная девочка в ванной, которая подносит свои руки к огню, потому что все остальные решили, что ее можно выключить из собственной жизни. Я улыбнулась Мики через зеркало и опустила кончик веревки к пламени. Огонь схватил волокна почти сразу. Тихо, жадно, с маленьким злым потрескиванием. Сначала загорелся самый край, потом тонкая оранжевая линия поползла выше, к узлу, к моим запястьям. Запах горящей веревки ударил в нос, смешался со сладким ароматом свечи и холодом магии. Вы спросите, боялась ли я? Конечно, боялась. Я не каменная. Тело било тревогу во все колокола. Спина была мокрой от пота, ноги дрожали, дыхание стало неровным, к горлу подкатывала тошнота. Но я не смотрела на огонь. Не смотрела на руки. Я смотрела на Микаэля. Абсолютно спокойно, насколько вообще может спокойно смотреть человек, у которого веревка горит в нескольких сантиметрах от кожи. И вот тогда я увидела его лицо. Он был шокирован. Не театрально. Не красиво. По-настоящему. Его взгляд стал жестким, хмурым, почти злым, но за этим стояло не только раздражение. Он понял, что я не играю. Понял, что я действительно доведу это до конца, если он не вмешается. Он знал, чем это закончится. В лучшем случае — огромными ожогами на моих руках. В худшем — огонь перекинется на одежду, на полотенца, на дерево, на дом, на меня. И всё это из-за того, что он, как и остальные, решил: Лану можно удержать, если просто сказать ей “нет”. Боль пришла резко. До этого был жар, неприятный, пугающий, но терпимый. Потом пламя добралось слишком близко, коснулось кожи, и мир на секунду стал белым. Я нахмурилась, стиснула зубы так сильно, что в челюсти что-то болезненно щелкнуло, и продолжила смотреть в зеркало. Нельзя было дернуться. Нельзя было закричать. Нельзя было дать ему увидеть, что внутри я уже почти разваливаюсь. Я отчаянно делала вид, что всё под контролем, хотя контроль давно превратился в тонкую нитку, которая горела быстрее веревки. Боль была невыносимой. Горячей, живой, злой. Она вгрызалась в кожу, бежала по руке, поднималась выше, в плечо, в голову, в горло. Мне казалось, что я сейчас потеряю сознание просто от того, насколько тело не понимает, почему я не отступаю. Но я терпела. До последнего. Потому что это был не просто побег. Это был мой ответ. Всем им. Деймону, который решил спасти меня без меня. Бонни, которая связала меня своей магией. Элайдже, который не поверил. Мики, который отказался помочь. Миру, который снова и снова пытался сделать из меня ключ, сосуд, жертву, лицо чужой мертвой любви, проблему, которую нужно запереть. Нет. Я не буду лежать. Не буду ждать. Не буду хорошей. Когда кожа начала неметь странным, пугающим образом, а перед глазами поплыли темные пятна, я поняла, что еще секунда — и я действительно отключусь. Рука горела, или мне так казалось, я уже не могла разобрать. Запах стал резче, голова закружилась, колени подкосились, а зеркало передо мной расплылось. В этот момент Микаэль не выдержал. Огонь исчез мгновенно. Не погас, не уменьшился, а будто его вырвали из реальности. Пламя на веревке, свеча, жар на коже — всё оборвалось разом, оставив после себя холод, дымный запах и такую резкую пустоту, что я почти не поняла, что произошло. Веревки рассыпались пеплом и темными обрывками, уже не сдерживая мои руки. Магия Бонни была не сломана грубо, а будто обесточена чужой, более древней силой. Я почувствовала свободу не как облегчение, а как удар. Руки, больше не удерживаемые путами, бессильно соскользнули вперед, и боль накрыла меня заново, уже тупая, тяжелая, настоящая. Я качнулась. Мики в зеркале смотрел на меня так, будто впервые за всё время действительно увидел не Жанну, не Лилию, не ключ, не сосуд, не свою маленькую ведьму, а меня. Лану. Ту самую ненормальную, гордую, злую девчонку, которая предпочла рискнуть собой и чужим домом, чем согласиться на чужую клетку. Я хотела что-то сказать. Очень хотела. Что-нибудь язвительное, победное, ужасно красивое. Что-нибудь вроде: “Ну что, Мики, хватило смелости?” Но язык не слушался. В ушах шумело, кожа была ледяной и мокрой от пота, перед глазами всё плыло, а тело внезапно стало слишком тяжелым. Я успела только сделать один неровный вдох, почувствовать запах дыма и сладкой свечи, увидеть в зеркале хмурое лицо Микаэля — уже без улыбки — и рухнула на холодный пол ванной, слабая, синяя, вся в поту, с обожженными запястьями и наконец свободными руками. Сознание погасло раньше, чем я успела насладиться победой.