Гемофобия

После того как Клаус отдал ведьме кровь Дженны, та добавила её в ту самую жидкость, над которой всё это время читала своё мерзкое заклинание. Кровь оборотня. Кровь вампира. И скоро, как я понимала, кровь двойника. Всё по списку, всё по правилам, всё как надо для этого проклятого ритуала, будто речь шла не о людях, а о каких-то ингредиентах для старого отвратительного рецепта. Я смотрела на это и пыталась не заплакать. Даже не потому, что не было больно. Было. Так больно, что хотелось вырвать из груди всё, что ещё способно чувствовать. Просто я не хотела плакать сегодня. Не сейчас. Не здесь. Мне не хотелось отдавать свою слабость этому месту, этим огненным кругам, этой ведьме, этому ублюдку, который стоял там так, будто чужие смерти были всего лишь ступеньками к его долгожданной свободе. Мне хотелось взять всю эту грусть, всю жалость, весь ужас, который пытался расползтись внутри, и сжать его до чего-то другого. До ненависти. До чистой, холодной, долгой ненависти, которая потом не даст мне забыть, кто именно всё это сделал. Когда Клаус подошёл к кругу Елены, я почувствовала, как внутри всё оборвалось второй раз за этот вечер. Джулс пыталась сбежать. Дженна пыталась напасть на ведьму. А Елена… Елена не сопротивлялась. Она стояла там с этим своим выражением лица, от которого мне хотелось одновременно обнять её и ударить чем-нибудь тяжёлым, потому что в её глазах была не только боль, но и та самая обречённая, упрямая гордость. Она как будто уже решила, что должна пройти через это достойно. Что если уж её смерть нужна, то она хотя бы не даст им увидеть свой страх. И вот это бесило до дрожи, потому что, конечно, это была Елена. Даже перед смертью она умудрялась быть этой трагичной героиней, которая молча принимает свою роль, пока все остальные вокруг разваливаются на куски. Первая причина, почему она не бежала, была очевидной: это было бесполезно. Вторая — ещё хуже. Она действительно хотела принести себя в жертву, если это спасёт остальных. И я ненавидела её за это почти так же сильно, как любила. Я не замечала, как сильно сжимаю зеркальце в руках. Пальцы уже давно должны были разжаться от боли, но вместо этого они только впивались в него сильнее, будто это маленькое стекло было единственной вещью, которая удерживала меня в кустах и не давала броситься вперёд. Я пыталась смотреть на происходящее не отворачиваясь. Пыталась заставить себя быть холодной, разумной, собранной. Я ведь столько раз говорила себе, что не такая слабая, не такая мягкая, не такая жалкая, чтобы сломаться от одного зрелища. Но, к сожалению, в тот момент пришлось признать очень неприятную вещь: сколько бы я ни изображала холодность, сколько бы ни пряталась за сарказмом, злостью и своим невозможным характером, наблюдать за тем, как твою лучшую подругу приносят в жертву, оказалось не просто тяжело. Это оказалось почти невыносимо. Елена подошла к ведьме, и та всё ещё бормотала заклинание над жидкостью, в которой уже смешалась кровь оборотня и вампира. Я смотрела на её рот, на то, как она произносит слова, и меня накрыло таким острым желанием заставить её замолчать, что в голове на секунду стало пугающе ясно. Не просто ударить. Не просто отвлечь. Не просто сорвать ритуал красивым магическим жестом. Нет. Мне захотелось вырвать ей горло, чтобы ни одно слово больше не сорвалось с её губ. Чтобы это заклинание захлебнулось её собственной кровью. Чтобы весь этот ритуал встал, сломался, подавился и сдох прямо здесь, в этом лесу. Мысль была такой яркой, такой настоящей, что я даже почувствовала, как тело слегка подалось вперёд, будто уже собиралось выполнить приказ. Но потом остатки разума вцепились в меня изнутри и потянули обратно. Нет. Не сейчас. Может быть, в будущем я действительно найду эту ведьму. Может быть, я заставлю её пожалеть о каждом слове, которое она сегодня произнесла. Но сейчас это было не вариантом. Сейчас любое резкое движение могло убить не только меня. Клаус подошёл к Елене. Он что-то сказал ей, но я почти не разобрала слов. Всё вокруг стало глухим, будто лес накрыли толстым стеклом. Я видела только его лицо, её лицо и расстояние между ними, которое становилось всё меньше. Он наклонился к ней медленно, слишком медленно, будто хотел, чтобы каждый, кто смотрит, успел прочувствовать этот момент. Будто даже здесь, даже сейчас, ему было важно не просто взять кровь, а сделать из этого сцену. Я видела, как он склонил голову к её шее. Видела, как Елена замерла. Видела, как его губы коснулись её кожи. А потом он прокусил её. В этот момент у меня остановилось сердце. Не образно. Не красиво. Просто внутри на секунду всё исчезло, и осталась только пустота. Мозг ещё пытался работать. Где-то далеко, очень далеко, он твердил, что с ней всё будет хорошо. Что Мики сказал: Елена останется жива. Что всё это временно. Что она вернётся. Что я должна сидеть на месте, потому что мой настоящий шанс — Бонни. Но душа, как оказалось, плевать хотела на Мики, планы, пророчества и здравый смысл. Душа рванулась вперёд, как зверь на цепи. Она не хотела верить в “потом”. Ей было всё равно, что Елена может вернуться через несколько часов. Она видела только одно: мою подругу сейчас убивают. И я не выдержала. Слёзы вырвались сами. Резко, горячо, унизительно. Я даже не сразу поняла, что плачу, пока мир перед глазами не расплылся, а огонь вокруг кругов не превратился в красно-золотые пятна. Я злилась на эти слёзы. Ненавидела их. Хотела стереть, но руки были заняты зеркалом, болью, кровью, страхом — всем сразу. Да и какая разница? Я всё равно смотрела. Даже сквозь слёзы, даже с дрожащим дыханием, даже с лицом, которое наверняка стало красным, злым и перекошенным от горя. Я смотрела не на Елену. Не могла. Я смотрела на Клауса. На то, как он пил из неё. На то, как его руки держали её. На то, как бережно, почти мягко он это делал. И от этой бережности мне стало ещё хуже. Если бы он был грубым, если бы рвал её, ломал, швырял, это хотя бы совпадало бы с тем чудовищем, которое я пыталась в нём увидеть. Но он пил из неё почти аккуратно, как будто издевался над самой идеей боли. Как будто бережность могла сделать убийство менее мерзким. Как будто если он держит её осторожно, то это уже не смерть, а какой-то печальный, красивый момент его личной трагедии. Нет. Нет, мать его. Он убивал её. Он убивал мою подругу, и то, что он делал это медленно и почти нежно, не делало его глубже, сложнее или лучше. Это делало его только страшнее. Потому что чудовище, которое умеет быть мягким, когда забирает жизнь, пугает куда сильнее чудовища, которое просто рычит и рвёт. В этот момент воспоминания ударили по мне без разрешения. Как назло, как будто мой собственный мозг решил добить меня самыми красивыми кадрами, которые только смог найти. Елена смеётся, запрокинув голову, когда мы ещё были младше и думали, что худшее, что может случиться за день, — это проваленная тренировка или ссора из-за какой-то ерунды. Елена сидит рядом со мной на кровати, болтает ногами и рассказывает что-то абсолютно бессмысленное, но тогда это казалось важным, потому что мы были детьми и могли позволить себе роскошь переживать из-за обычных вещей. Мы вместе идём по школьному коридору, обсуждаем чирлидинг, парней, одежду, завтрашний день. Наши вечера, наши разговоры, её улыбка, её голос, её привычка смотреть так, будто она действительно слушает, даже если весь мир вокруг разваливается. Всё это пронеслось перед глазами так резко, что я почти задохнулась. Я не просила эти воспоминания. Я не хотела их видеть. Не сейчас, когда Клаус пил из неё. Слёзы текли всё сильнее, но взгляд мой оставался прикован к нему. К его лицу. К его проклятой эйфории, которая начала появляться ещё до того, как всё закончилось. Мне хотелось запомнить это выражение. Хотелось выжечь его в себе так глубоко, чтобы потом, если когда-нибудь я снова начну думать о его прошлом, его боли, его одиночестве, перед глазами первым вставало не это всё, а Елена в его руках. Дженна на земле. Сердце Джулс в его ладони. Пусть моя эмпатия подавится этим воспоминанием. Пусть каждая моя будущая слабость перед ним упрётся в эту ночь. Я так сильно сжимала зеркальце, что пальцы начали неметь. Сначала это было просто странное ощущение, потом тупая тяжесть, потом резкая дрожь, но я почти не замечала. Руки были уже на грани чего-то нового: кровотечения, очередного всплеска боли, возможно, того самого момента, когда тело наконец скажет мне, что хватит. Но мне было всё равно. Боль в руках стала чем-то далёким. Ничем по сравнению с тем, что происходило передо мной. Ничем по сравнению с тем, как Елена слабела. Ничем по сравнению с тем, как жизнь уходила из моей подруги, пока я сидела в кустах и заставляла себя быть разумной. Когда Елена упала на землю, глухо, тяжело, без признаков жизни, я перестала дышать. На секунду всё замерло. Даже огонь, казалось, перестал трещать. Клаус выпрямился, и на его лице была эйфория. Настоящая, почти светлая, такая мерзкая в своей победе, что меня затошнило сильнее, чем от крови Джулс. Он стоял там, упиваясь тем, что сделал, а моя подруга лежала на земле мёртвая. Временно, твердила голова. Временно. Она вернётся. Это не конец. Это не конец. Это не конец. Но грудь всё равно болела так, будто конец уже наступил. Зеркальце в моей руке треснуло. Звук был тихим, почти незаметным на фоне ритуала, но для меня он прозвучал как выстрел. Стекло лопнуло под пальцами, и по рукам сразу покатилась кровь. Острые края впились в кожу поверх ожогов, но я не почувствовала этого нормально. Не так, как должна была. Возможно, тело уже устало посылать сигналы. Возможно, боль просто смешалась с болью и перестала иметь отдельный вкус. Возможно, мои глаза были настолько затоплены слезами, что весь мир превратился в красное, мокрое, размытое пятно, и я уже не понимала, где заканчивается огонь и начинается кровь. Я хотела выбежать. Господи, как же я хотела выбежать. Хотела броситься прямо к нему, к этому ублюдку, к этому самодовольному гибриду, который стоял над телом моей подруги так, будто мир наконец-то дал ему то, что он заслужил. Хотела вцепиться в него ногтями, зубами, магией, чем угодно. Хотела кричать, бить, рвать, делать всё то, что мои друзья наверняка и ожидали от “нестабильной Ланы на свободе”. И в тот момент они были почти правы. Почти. Потому что между мной и этой безумной попыткой оставалась только крошечная капля здравого смысла. Она вернётся. Эта мысль не утешала. Она не лечила. Не делала вид Елены на земле менее ужасным. Не стирала слёзы с лица и не возвращала воздух в лёгкие. Но она держала меня на месте. Как тонкая нитка, натянутая над пропастью. Она вернётся. Мики сказал. План есть. Бонни ещё нужна помощь. Если я выбегу сейчас, я всё разрушу. Если я сорвусь сейчас, Дженна всё равно не встанет, Елена не оживёт быстрее, а Бонни может умереть из-за моей глупости. Я повторяла это себе снова и снова, как заклинание, как приказ, как пощёчину. Она вернётся. Она должна вернуться. А если нет… если нет, то я уже знала: в этом лесу сегодня умрёт не только Елена.

***

Я не сразу поняла, что происходит дальше. После того как Елена упала на землю, а Клаус стоял над ней с этим мерзким выражением эйфории на лице, мир вокруг меня будто перестал существовать нормально. Я не видела, как он начинал превращаться в гибрида. Не замечала, что происходило с его телом, с ритуалом, с ведьмой, с огнём, с воздухом. Всё стало каким-то размытым, мокрым, красным от слёз и огня. Я слышала собственное дыхание, слишком рваное, слишком громкое, слышала кровь в ушах и чувствовала, как треснувшие осколки зеркальца впиваются в мои и без того измученные руки, но даже это было где-то далеко. Мозг всё ещё повторял, что Елена вернётся, что Мики сказал, что она будет жива, что мне нельзя сейчас вылетать из кустов и превращать себя в очередную жертву этого леса. Но душа, эта глупая, упрямая, истеричная часть меня, которая почему-то всё ещё не научилась слушать логику, смотрела на тело моей подруги и не верила ни одному слову. Я пришла в себя только тогда, когда изменилась сама атмосфера. Воздух будто стал тяжелее, плотнее, злее. Погода, лес, огонь, даже земля под ногами — всё как будто сдвинулось на несколько градусов в сторону настоящего кошмара. И почти сразу появилась Бонни. Одна. Без Деймона. Без кого-либо рядом. Это было странно, даже слишком странно, потому что, насколько я понимала, он должен был быть где-то рядом, должен был быть частью этого безумного плана, должен был снова броситься туда, где можно героически умереть и всех раздражать своей самоуверенностью. Но в тот момент отсутствие Деймона почти не зацепило меня. Не потому что мне было всё равно. Нет. Просто во мне уже не осталось места для ещё одного страха. Всё моё внимание сразу вцепилось в Бонни, в её лицо, в то, как она стояла напротив Клауса, и в эти огромные, почти неестественные выбросы магии, которые она направляла прямо на него. Я кое-как вытерла слёзы рукавом, хотя вышло отвратительно: лицо всё равно было мокрым, глаза наверняка красными, а дыхание слишком неровным. Но я больше не могла сидеть в кустах, не могла просто смотреть, как Бонни берёт на себя очередной смертельный удар. Я выбралась из укрытия, двигаясь медленно, потому что тело ещё не до конца понимало, что ему снова нужно слушаться. Потом посмотрела на свои руки и на то, что осталось от зеркальца. Вместо нормальной гладкой поверхности в ладонях были осколки, окровавленные края, трещины и маленькие куски отражения, в одном из которых всё ещё виднелось хмурое лицо Мики. Он смотрел на меня так, будто уже понял что-то раньше меня. Так, будто это место было опаснее, чем я думала. Так, будто я опять собиралась сделать что-то, после чего он будет долго молчать и осуждать меня своим древним лицом. Я посмотрела на него, ожидая хоть чего-то нормального. Не знаю. “Елена жива”. “Бонни в безопасности”. “Ты успела”. Хоть одно слово, которое могло бы собрать меня обратно. Но Мики лишь кивнул, и его голос прозвучал тихо, но жёстко, с таким давлением, будто он не просил, а приказывал мне впервые за всё время нашего странного общения: — Убирайся отсюда, Лана, — сказал он так, словно уже видел итог, которого я не видела, и хотел не убедить меня, а вытащить силой хотя бы голосом. Я застыла на секунду, потому что из всех слов, которые он мог сказать, эти были самыми неправильными. Убираться? Сейчас? Когда Бонни стояла напротив Клауса и сжигала себя собственной магией? Когда ещё одна моя подруга могла умереть уже без всякого шанса на возвращение? Когда Елена лежала на земле, Дженна была мертва, Стефан корчился где-то с колом в спине, а весь этот лес пропитался чужой болью? Нет. Я уже слишком много посмотрела сегодня молча. Если Мики думал, что я уйду, значит, он тоже плохо меня знал. — Нет, — прошептала я сквозь зубы, не зная, услышал ли он вообще, потому что мой голос почти утонул в криках Клауса и магии Бонни. — Только не сейчас. Когда я повернулась обратно к ритуальному месту, Бонни выглядела так, будто держала на себе половину проклятого мира. Она отчаянно и с огромной злостью направляла всю свою магию на Клауса, и от этого зрелища у меня внутри всё сжалось уже иначе. Не от жалости даже. От страха. Потому что я знала Бонни. Знала, как она умеет отдавать больше, чем может. Знала, как она не остановится, если решит, что должна закончить. И в этот момент я поняла: даже если Мики обещал подстраховать её, даже если всё это должно было сработать, я не могла просто верить словам. Слишком много сегодня держалось на чужих обещаниях, а чужие обещания, как выяснилось, очень любят ломаться в самый неподходящий момент. И тогда я заметила его. На другой стороне места, почти в тени, стоял другой ведьмак. Я не сразу поняла, кто он и что именно делает, но тело отреагировало раньше головы. Он был не с нами. Это чувствовалось сразу, как запах дыма перед пожаром. Он читал какое-то заклинание, его губы двигались быстро, глаза были закрыты, а по лицу текла кровь из носа, тонкой тёмной линией спускаясь к губам. Он явно держал что-то. Защищал. Удерживал. Может, не давал Клаусу умереть. Может, прикрывал его от магии Бонни. Может, делал что-то ещё, что моя истеричная, заплаканная и далеко не стабильная голова не успевала разобрать. Но одно я поняла совершенно точно: пока этот ведьмак жив и продолжает читать своё заклинание, Бонни в двойной опасности. Возможно, нормальный человек в такой момент попытался бы придумать план. Возможно, нормальная ведьма или просто человек с мозгами решила бы использовать магию, отвлечь, позвать кого-то, оценить расстояние, найти слабость. Но я в тот момент была не нормальной. Я была девочкой, которая только что смотрела, как убили её подругу. Девочкой с обожжёнными руками, сломанным зеркальцем и таким количеством ненависти внутри, что она уже не помещалась в грудной клетке. И почему-то мне не захотелось убить его магией. Нет. Это было бы слишком быстро, слишком отстранённо, слишком красиво. Мне захотелось сделать это руками. Почувствовать, как он замолкает. Заставить его захрипеть. Может, потому что он был частью того, что защищало Клауса. Может, потому что мне нужно было хоть на ком-то сорвать то, что Клаус сделал с Еленой. Может, потому что я просто больше не могла стоять и быть “умной”. План появился за несколько секунд. Глупый, грязный, безумный план, который нормальному человеку показался бы чудом, если бы он сработал. Но сегодня вокруг и так происходило слишком много невозможного, чтобы исключать ещё одну невозможную вещь было разумно. В такие моменты мой мозг, к сожалению, работал хорошо. Нестабильно, опасно, с явным желанием потом устроить мне нервный срыв, но хорошо. Я поняла, что ведьмак слишком сосредоточен на заклинании. Бонни давит на Клауса, Клаус кричит от боли, вся энергия места стянута туда, к центру, и никто, абсолютно никто не ждёт, что из кустов вылетит заплаканная Лана Миллер с осколками зеркала в руках. Я побежала. Не красиво, не бесшумно, не как героиня из фильма, которая в нужный момент летит спасать мир. Я побежала на адреналине, на злости, на боли, которая уже стала фоном, на ненависти, которая толкала меня в спину сильнее любого заклинания. В какой-то момент я услышала, как Бонни крикнула моё имя. Она кричала отчаянно и зло, и я сразу поняла, что она решила: я бегу к Клаусу. Наверное, она подумала, что у меня окончательно сорвало крышу и я собираюсь добить его прямо там, пока он корчится от её магии. И, честно говоря, её версия была не такой уж далёкой от правды. Просто сегодня у меня, как ни странно, была цель умнее. Я боковым зрением заметила взгляд Клауса. Даже в тот момент, лежа под ударом магии Бонни, с лицом, искажённым болью, он почему-то смотрел на меня. Смотрел спокойно. Иногда хмурился, когда новая волна магии прошивала его, но всё равно не отводил глаз. И самое мерзкое было не то, что он смотрел. Самое мерзкое было то, как он смотрел. Будто я была не врагом, не случайной девочкой, не помехой, а какой-то иконой, последним образом перед смертью, чем-то светлым и странно успокаивающим. В этом взгляде было что-то похожее на любовь, и от этого мне стало настолько противно, что захотелось сжечь не только его, но и саму возможность такого взгляда после всего, что он только что сделал. И, кажется, именно этот взгляд добил мою решимость. Я поняла, что ведьмак отдаёт все силы на защиту Клауса, потому что, когда я сместилась в сторону и начала обходить его, Клаус на секунду изменился в лице. Не сильно. Но достаточно. Удивление. Злость. Понимание. Он понял, что я собираюсь сделать. Понял быстрее всех. Но не мог ничего предпринять, потому что магия Бонни держала его слишком крепко. В этом была какая-то тёмная, почти отвратительная справедливость: он видел, как я иду не к нему, а к тому, кто мог его защитить, и впервые за ночь ничего не мог с этим сделать. Когда я подбежала к ведьмаку, тот всё ещё читал заклинание. Глаза закрыты, губы шевелятся, кровь из носа течёт уже сильнее. Он был полностью внутри магии, внутри ритуала, внутри своей задачи. Возможно, он почувствовал меня за секунду до удара, потому что его дыхание сбилось, а пальцы дрогнули. Но было поздно. Я подняла руку, в которой был самый острый осколок зеркала, и со всей силы воткнула его ему в шею. Он резко открыл глаза. Звук, который он издал, был не криком даже, а хрипом — мокрым, захлёбывающимся, полным ужаса и неверия. Он смотрел на меня так, будто не мог понять, откуда я взялась, кто я такая и почему его смерть пришла не в виде древней ведьмы, не в виде вампира, не в виде Клауса, а в виде заплаканной девушки с красными глазами и руками, покрытыми кровью и ожогами. А я смотрела на него в ответ и не чувствовала ничего похожего на жалость. В моих глазах, наверное, было всё, что я не смогла бросить в лицо Клаусу: ненависть, презрение, боль, ярость, горе и то холодное место внутри, где у человека обычно должен быть страх перед убийством. — Гори в аду, тварь, — произнесла я низко и хрипло, почти не узнавая собственный голос, и специально сказала это медленно, чтобы он успел услышать каждое слово, чтобы понял: я не случайно ударила его, не просто мешала заклинанию, не просто защищала Бонни. Я выбирала его смерть как маленький ответ за всё, что он помогал удерживать. Я вдавила осколок глубже. Он захрипел сильнее, дёрнулся, попытался схватить меня за руку, но силы уже уходили. Заклинание оборвалось. Его тело осело на землю, а вместе с ним будто надломилась какая-то невидимая опора, которая до этого держала Клауса. Почти сразу за моей спиной крик Клауса стал громче. Резче. Животнее. Он кричал теперь так, будто боль наконец-то добралась туда, куда раньше не могла пробиться. Я повернулась к нему, всё ещё держа окровавленный осколок в руке, и увидела то, что снова загнало меня в угол. Он кричал, но выражение лица у него почти не менялось, когда его взгляд находил меня. Боль ломала его тело, магия Бонни разрывала его изнутри, а он всё равно смотрел на меня так, будто мои глаза были единственным местом, где он мог удержаться. И самое ужасное: когда он смотрел на меня, его крики будто стихали. Не полностью, нет. Но на какие-то мгновения становились тише, ниже, словно он пытался дышать через боль только потому, что видел меня. Я ненавидела это. Ненавидела так сильно, что в груди стало тесно. Я резко посмотрела на Бонни. Она отчаянно пыталась убить этого монстра, и когда поняла, что его защита ослабла, усилила удар. Её лицо было жёстким, злым, мокрым от напряжения и почти страшным. Вот такая Бонни мне была знакома меньше всего, но именно такую Бонни я сейчас любила больше всего: не удобную ведьму, не спасительницу всех подряд, не девочку, которая молча принимает чужую боль, а силу, которая наконец-то бьёт туда, куда нужно. Клаус снова закричал. На этот раз по-настоящему. Громко, страшно, так, что лес будто дрогнул вместе с ним. Я не заметила, как несколько капель моей крови упали вниз. Не заметила, что стояла слишком близко к телу Дженны. Не заметила, как кровь с моей руки сорвалась с пальцев, скользнула по воздуху и упала прямо к её губам. В тот момент это было слишком мелкой деталью на фоне всего остального. Кровь была везде: в земле, на руках, в ритуале, в воздухе, в моей голове. Я не обратила внимания. Не могла. Потому что ко мне уже шла Бонни. Она сделала свою часть. Я, всё ещё не до конца понимая, что происходит, посмотрела мимо неё на Клауса. К нему приближался Элайджа, и только тогда я осознала, кто именно не дал Бонни умереть. Не Мики напрямую. Не я. Не чудо. Элайджа. Он был тем, кто должен был завершить это. Он был тем, кто ждал момента, чтобы убить брата. И в этот миг я поняла, что Бонни с самого начала была в большей безопасности, чем я думала. Возможно, потому что я просила. Возможно, потому что Мики знал. Возможно, потому что так было задумано. Но это знание не принесло облегчения. Только злость. Потому что меня заставили смотреть, как умирает Елена, как убивают Дженну, как Бонни почти разрывает себя магией, и всё это ради того, чтобы в конце всё зависело от Элайджи. Бонни подошла ко мне и обняла меня. Я вцепилась в неё в ответ, не сразу понимая, насколько сильно. Её тело было горячим от магии, дрожащим от напряжения, живым. Живым. Это слово ударило так сильно, что я почти задохнулась. Она жива. Бонни жива. На секунду мне захотелось просто уткнуться в неё лицом и разрыдаться по-настоящему, без злости, без сарказма, без попыток держать себя. Но не получилось. Потому что нас прервал разговор Элайджи и Клауса. Элайджа подошёл к брату с тем самым лицом, которое у него бывало, когда внутри него происходило что-то ужасное, но снаружи он оставался почти идеально собранным. Он поприветствовал Клауса, и после этого воткнул руку ему в грудь, прямо к сердцу. Звук был отвратительным. Мокрым, грубым, слишком телесным. Но, господи, каким же нужным он показался мне в тот момент. Я почти физически почувствовала, как во мне поднимается надежда: вот оно. Сейчас. Сейчас всё закончится. Сейчас этот монстр, этот гибрид, этот ублюдок, который убил Дженну и Елену, наконец-то получит то, что заслужил. — Во имя нашей семьи, Никлаус, — сказал Элайджа низким, тяжёлым голосом, и в этих словах была не только месть, но и боль, накопленная за века. Он говорил это как приговор, как клятву и как прощание одновременно, и я на секунду почти поверила, что он действительно сделает это. Клаус начал говорить. Отчаянно, быстро, цепляясь за жизнь так же, как все они цеплялись, когда смерть наконец приходила к ним самим. — Я не похоронил их в море, — выдохнул он, и в тот же миг я увидела, как взгляд Элайджи изменился. Хватка не ослабла сразу. Рука всё ещё была в груди Клауса. Но лицо Элайджи стало другим. Надежда. Вот она. Эта маленькая, страшная, разрушительная надежда, которая иногда делает людей слабее любой угрозы. Я смотрела на него и понимала: нет. Нет, нет, нет. Как я и предсказывала, убийства Клауса сегодня не состоится. Потому что Элайджа искал свою семью. Потому что Клаус знал, куда ударить. Потому что даже самые благородные люди ломаются, если им показать шанс вернуть тех, кого они любили веками. Клаус говорил дальше, обещал, что их семья в сохранности, что если Элайджа убьёт его, он никогда их не найдёт. И в этот момент Элайджа посмотрел не на брата. Он посмотрел на меня. Как будто ждал чего-то. Разрешения. Осуждения. Ответа. Может, хотел, чтобы я сказала ему сделать это. Может, хотел, чтобы я остановила. Может, хотел переложить хотя бы часть этого выбора на кого-то ещё, потому что сам уже понял, что не сможет. А я всего лишь нахмурилась и ничего не сказала. Потому что что я могла сказать? “Убей его”? Да. Хотела. Очень. “Не верь ему”? Конечно. Но я уже видела, что поздно. Надежда уже вцепилась в Элайджу. И тогда мой взгляд встретился с взглядом Клауса. Он смотрел на меня так, будто был готов умереть, лишь бы в последний раз видеть мои глаза. Это было странно. Неправильно. Мерзко и почти страшно. Он лежал с рукой брата в груди, на грани смерти, после всего, что только что сделал, и всё равно смотрел на меня так, будто именно я была последним смыслом, последней молитвой, последним светом. Я не знала, что с этим делать. Я не хотела с этим ничего делать. Я хотела ненавидеть его просто, чисто, без этих взглядов, без этой болезненной нежности, без ощущения, что где-то там, под чудовищем, всё ещё есть что-то, что тянется ко мне. Элайджа заметил этот взгляд. Я увидела это по тому, как он замешкался. Всего на секунду, но этой секунды оказалось слишком много. Бонни, всё ещё держащая меня за руки, почувствовала это быстрее всех. Её пальцы сжались на моих ладонях, и я едва не застонала от боли, но даже не отдёрнулась. — Сделай это, — сказала Бонни жёстко, глядя на Элайджу так, будто была готова сжечь его одним только голосом. — Иначе я убью вас обоих. Она сказала это не как пустую угрозу. Она сказала это как ведьма, которая только что почти уничтожила древнего гибрида и теперь была готова добить всех, кто встанет между ней и справедливостью. В её голосе не было сомнения, и от этого мне стало одновременно страшно и гордо. — Убив нас, ты умрёшь сама, — сказал Элайджа, не отводя взгляда, и звучал он не высокомерно, а почти печально, будто давал ей последний шанс отступить. — Мне всё равно, — ответила Бонни, и эти три слова ударили сильнее любого заклинания, потому что я поняла: ей действительно всё равно. После всего, что случилось, после Елены, Дженны, ритуала, боли, она была готова умереть, лишь бы Клаус не ушёл. Я хотела сказать ей нет. Хотела вцепиться в неё и сказать, что она не смеет, что я не для того пришла сюда с обожжёнными руками, чтобы теперь смотреть, как она сгорает в попытке убить сразу двух первородных. Но я не успела. Элайджа посмотрел на меня. В его взгляде было столько вины, что на секунду я даже перестала злиться. Почти. Он будто заранее просил прощения за то, что уже выбрал. За то, что не сможет быть тем, кем мы хотели его видеть. За то, что его семья для него всё ещё важнее нашей боли. И потом он сказал: — Прости меня, — произнёс Элайджа тихо, тяжело, не как оправдание, а как признание собственной слабости, и именно от этого его слова стали ещё хуже. После этого он исчез вместе с Клаусом. Оставил нас одних. С телами. С огнём. С кровью. С криком Бонни, который прорвал тишину так, будто ей действительно вырвали что-то из груди. Со Стефаном, который всё ещё лежал с колом в спине и корчился от боли. С Дженной на земле. С Еленой, которая должна была вернуться, но всё равно сейчас выглядела мёртвой. И со мной, стоящей посреди всего этого с осколком зеркала в руке, кровью на пальцах и пониманием, что Клаус снова ушёл живым. И самое страшное было не то, что он ушёл. Самое страшное было то, что перед исчезновением он смотрел на меня так, будто даже смерть не пугала его так сильно, как мысль больше меня не увидеть.