Гемофобия

Я сидела в особняке Сальваторе с забинтованными руками и пыталась не думать о том, что они всё ещё горели так, будто я продолжала держать их в огне. Боль была не просто сильной, она была тупой, горячей, живой, раздражающей до тошноты. Мне уже успели очень доброжелательно сообщить, что если я не выпью кровь вампира, то это прекрасное ощущение будет со мной ещё около месяца. Месяц. Целый месяц с руками, которые будто решили наказать меня за мою же гениальность. Очень мило. Просто подарок судьбы за смелость, идиотизм и склонность решать проблемы самым болезненным способом из всех возможных. После того как Клаус и Элайджа исчезли, а Бонни поняла, что мои руки не просто в крови, а в крови, ожогах и каком-то ужасном месиве из стекла и упрямства, она едва ли не силой отправила меня в особняк. Стефан тогда тоже был не в лучшем состоянии. Он держался на одном горе, боли и, кажется, чистом упрямстве, потому что после кола в спине нормальные люди обычно не пытаются выглядеть как трагичные герои, а просто лежат и страдают. Но это был Стефан. У него даже умирание, наверное, должно было сопровождаться красивым мученическим взглядом. Бонни сказала мне идти в особняк и пообещала, что скоро будет там. Я не спорила. Не потому что стала послушной, не дай бог. Просто в тот момент у меня уже не осталось сил спорить с человеком, который только что пытался убить Клауса и выглядел так, будто может заодно прибить меня за непослушание. И вот я сидела здесь. В этом огромном, слишком тихом доме, где всё будто пахло старым деревом, дорогим алкоголем, чужими тайнами и вечными проблемами Сальваторе. На лице у меня не было слёз. Они закончились там, в лесу, когда Елена упала на землю, когда Дженна умерла, когда стекло треснуло у меня в руках. Теперь осталось только хмурое выражение, тяжёлая усталость и странное безразличие, которое не означало, что мне всё равно. Нет. Оно означало, что внутри меня что-то просто временно отключилось, чтобы я не разлетелась на куски прямо сейчас. Очень любезно с его стороны. Организм, видимо, решил: “Лана, если ты сейчас почувствуешь всё полностью, мы умрём не от крови, а от нервов”. Я ждала. Ждала Бонни. Ждала Стефана. Ждала Елену. Ждала того момента, когда она проснётся, откроет глаза, вдохнёт и докажет мне, что Мики не соврал. Ждала, когда мы сможем наконец сказать вслух, что Дженны больше нет. Ждала похорон, которые ещё не начались, но уже давили на грудь так, будто я стояла перед свежей могилой. Странно было думать о похоронах, когда одна смерть сегодня должна была оказаться временной, а другая — нет. Елена вернётся. Дженна нет. По крайней мере, так мы все должны были думать. И от этого внутри становилось мерзко. Как будто судьба специально решила показать мне разницу между чудом и наказанием. Я аккуратно пыталась остановить кровь и перевязать всё, что ещё можно было перевязать. Это получалось плохо. Во-первых, потому что мои руки были именно тем, что нужно было спасать. Во-вторых, потому что любое касание бинта к коже заставляло меня сжимать зубы и мысленно придумывать новые проклятия для всех, кто сегодня довёл меня до такого состояния. В-третьих, потому что я всё ещё была на адреналине. Он бушевал где-то под рёбрами, как злой зверь, которому не дали добежать до врага. Тело дрожало не от слабости даже, а от того, что оно всё ещё не понимало: опасность закончилась или просто сделала паузу. И меня всё сильнее настораживало, что Деймона до сих пор не было. Какого-то фига его не было. После всего, что случилось, после всех звонков, после того, как он спас Кэролайн и Тайлера, после того, как Кэтрин сказала это почти небрежно, будто речь шла о чём-то обычном, он должен был быть здесь. Или хотя бы где-то рядом. Деймон Сальваторе не из тех, кто пропускает финал катастрофы, особенно если в центре этой катастрофы Елена, Стефан, Бонни и я. Он должен был появиться, сказать что-нибудь раздражающее, сделать вид, что ему всё равно, хотя глаза выдавали бы обратное. Должен был начать орать на меня за руки, за лес, за то, что я вообще туда пошла. Должен был хотя бы быть. Но его не было. И это нехорошо. Я чувствовала это кожей. Не знала почему, не могла объяснить нормально, но тревога за него сидела внутри отдельным острым кусочком. Может, потому что слишком много людей сегодня уже “должны были быть в безопасности”, а потом оказывались на краю смерти. Может, потому что с Деймоном всегда что-то шло не так. Может, потому что этот идиот обладал удивительным талантом делать больно себе именно тогда, когда я меньше всего могла это выдержать. Я пыталась отогнать эту мысль, но она возвращалась снова и снова, упрямо, почти зло. Где он? Почему его нет? Что с ним? В этот момент в гостиную пришли Аларик и Джереми. Они выглядели так, как и должны были выглядеть люди, которые ещё не знают всей правды, но уже чувствуют, что она стоит рядом с ними и дышит им в затылок. Аларик первым начал задавать вопросы. Про Елену. Про Дженну. Про то, что произошло. Джереми смотрел на меня так, будто хотел услышать ответ и одновременно боялся его до ужаса. Я открыла рот, но слова не вышли. Что я должна была сказать? “Елена умерла, но скоро проснётся”? “Дженна мертва”? “Ваш день станет ещё хуже через пару секунд”? Нет. Я не могла. Не им. Не сейчас. Не с этими руками, не с этой кровью, не с этим лицом, которое, наверное, и так уже всё выдало. Я лишь многозначительно посмотрела на них. Возможно, в этом взгляде было больше, чем я хотела показать. Возможно, они всё поняли. Возможно, наоборот, ничего не поняли, и это было ещё хуже. Но я не стала объяснять. Вместо этого поднялась, чувствуя, как тело неприятно отзывается усталостью, и направилась к выходу. Мне нужно было выйти. Нужно было вдохнуть воздух, который не принадлежал этому дому. Нужно было смыть с себя этот день, хотя бы мысленно. Не здесь. Не перед ними. Не в коридоре особняка Сальваторе, где каждая стена будто уже видела слишком много чужого горя. — Я скоро вернусь, — сказала я им, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё было далеко от спокойствия. Я не стала ждать ответа. Просто вышла, оставив их у двери с вопросами, на которые у меня не было сил отвечать. На улице воздух ударил в лицо прохладой, и я на секунду закрыла глаза. Мне хотелось, чтобы он забрал запах крови, дыма, леса, ритуала, чтобы выдул из головы крики Бонни, взгляд Клауса, тело Дженны и Елену, падающую на землю. Но воздух, конечно, ничего не забрал. Просто прошёлся по коже и исчез, как все бесполезные утешения. И тогда я увидела Джона Гилберта. Он упал замертво. Сначала я даже не поняла, что именно вижу. Тело на земле. Лицо. Эта странная решимость, которая ещё оставалась на нём даже после смерти. Грусть в глазах, будто он уже заранее всё принял. На секунду я подумала, что он не выдержал. Что после всего, после Елены, после Дженны, после своей вечной вины и этих бесконечных попыток быть нужным самым неправильным способом, он просто покончил с собой. Мысль была резкой и неприятной, но в этом городе она, к сожалению, не звучала невозможной. Я смотрела на него и чувствовала странную усталую жалость. Джон Гилберт всегда умел раздражать. Он был из тех взрослых, которые приходят слишком поздно, говорят слишком уверенно и считают, что их боль даёт им право решать за других. Но сейчас, лежащий на земле, он выглядел не опасным, не заносчивым, не самодовольным. Просто человеком, который сделал последний выбор и умер с ним. Я не знала ещё всех деталей. Не знала, что именно произошло. Но почему-то в груди стало тяжелее. Ну что ж, Джон Гилберт, подумала я с тихой, мрачной жалостью. Жаль, конечно, тебя. Правда жаль. Но увы и ах, сегодня этот город явно решил собрать максимум смертей за одну ночь. Я шла дальше, хотя не знала, куда именно. Просто ноги сами несли меня вперёд, подальше от дома, от вопросов, от тела Джона, от собственного желания сесть на землю и наконец-то перестать быть сильной хотя бы на пару минут. И тогда я увидела их. Елена. Живая Елена. Она шла вместе с Бонни и Стефаном домой. На секунду я остановилась так резко, будто меня кто-то ударил. Всё внутри тоже остановилось. А потом огромный, чудовищный груз начал медленно сползать с моих плеч. Не весь. Нет, конечно. Дженна всё ещё была мертва. Джон лежал позади. Деймон всё ещё неизвестно где. Мои руки всё ещё горели. Но Елена была жива. Она шла. Дышала. Существовала. Не как тело в лесу, не как жертва ритуала, не как воспоминание, которое я буду ненавидеть всю жизнь. Она была здесь. Живая. И это было таким огромным счастьем, что мне стало почти больно от облегчения. Я смотрела на неё и впервые за долгое время позволила себе поверить хотя бы в одну хорошую вещь за этот отвратительный день. Мики не обманул меня. Он сказал, что Елена останется жива, и она осталась. Это должно было радовать просто как факт, но для меня это значило чуть больше. Это значило, что я не зря поверила ему хотя бы в этом. Не зря держалась в кустах, не зря не выбежала, не зря давила осколки зеркала в руках, повторяя себе, что она вернётся. И, как бы странно и опасно это ни звучало, у меня появился ещё один повод быть ближе к Мики. Потому что он сказал правду. А после такой ночи правда, даже от древнего духа в зеркале, начинала казаться почти роскошью.

***

Я не пошла к Елене. Не бросилась к ней с объятиями, не побежала с пощёчиной, не начала читать нотации о том, какой она была идиоткой, решившей красиво умереть во имя всех и вся. Да, она только что вернулась к жизни. Да, любая нормальная подруга, наверное, уже рыдала бы у неё на плече, трясла бы её за плечи, спрашивала, как она себя чувствует, и одновременно обещала бы убить её, если она ещё хоть раз решит принести себя в жертву. Возможно, со стороны это могло показаться эгоистичным. Возможно, я сама потом буду об этом думать и злиться на себя. Но прямо сейчас вся моя голова была занята другим человеком. Елена была жива. У неё ещё будет время получить мои объятия, злость, нотации и, возможно, одну воспитательную пощёчину. А вот с Деймоном что-то было не так. Я чувствовала это слишком отчётливо, чтобы делать вид, что не чувствую. Мне нужно было домой. И мне нужно было найти Деймона как можно быстрее. Вопрос был только в том, где он мог быть, если не рядом со всеми. Первый вариант — “Гриль”, но это было маловероятно, хотя с Деймоном исключать алкоголь как способ решения любой эмоциональной проблемы было бы глупостью. Второй вариант — трасса, но и он был почти невозможен, потому что ни я, ни Стефан не умерли, а значит, ему вроде как не было смысла бродить там в одиночку с лицом трагичного идиота. Оставался третий вариант. Мой дом. Моя комната. Он мог решить, что я рано или поздно вернусь туда. Мог ждать меня там, злой, испуганный, готовый орать, обнимать или делать вид, что ему плевать. Все три варианта были в его стиле, и все три меня раздражали. Поэтому я пошла туда со всех ног, стараясь не думать о том, как сильно болят руки и как плохо мне станет, если я всё-таки ошибаюсь. Когда я оказалась у своей двери, сердце уже стучало слишком громко. Я открыла её, даже не успев нормально вдохнуть, и не сделала ещё и шага, как на меня налетела буря под именем Деймон Сальваторе. Он оказался передо мной так быстро, будто всё это время стоял прямо у входа и ждал только звука ключа. Его руки сомкнулись вокруг меня резко, отчаянно, почти болезненно, и я на секунду вообще потеряла возможность нормально думать. Он выглядел вроде бы нормально. Голос, дыхание, движения — всё на месте. Но нутро сразу завыло, что это не так. Что-то в нём было неправильным. Он был каким-то зашуганным, слишком напряжённым, слишком не похожим на себя, хотя внешне всё ещё пытался держаться как Деймон: самоуверенный, наглый, невозможный. Я могла понять объятия. Допустим. Я всё-таки Лана Миллер, которая исчезла из его дома после того, как выбралась из магических оков, оставила после себя разгромленную комнату, испорченную машину, обожжённые руки и, возможно, несколько новых психологических травм для всех участников. Может, он просто переживал. Может, он был зол. Может, он хотел убедиться, что я жива, настоящая и стою перед ним, а не лежу где-нибудь в лесу рядом с очередной жертвой Клауса. Именно поэтому я на пару секунд попыталась отпустить свою паранойю и предчувствие подышать свежим воздухом. Но объятие было слишком сильным. Не “я переживал”. Не “я зол”. А “я думал, что больше не смогу тебя обнять”. И вот это мне совсем не понравилось. Он держал меня около пятнадцати секунд, и я, вспомнив, что вообще-то должна быть на него очень зла, сильно толкнула его в грудь. По логике Деймон должен был отпустить меня, потому что я толкнула достаточно выразительно, а ещё потому что у него должна была быть хотя бы базовая интуиция самосохранения. Но он не отпустил. Его руки всё так же держали меня, и я наконец подняла на него злой взгляд. — Деймон, если ты думаешь, что можешь вот так обнять меня и я всё прощу, ты очень сильно ошибаешься, — сказала я тихо, но специально вложила в голос как можно больше яда, чтобы он понял: я не растаяла, не забыла и не собиралась делать вид, что магические оковы были милой семейной шалостью. — Ты по состоянию своей комнаты и машины должен был понять, что как минимум неделю я не хотела тебя видеть. — Котёнок, тебе придётся простить меня, потому что я люблю тебя и… — начал он вроде бы своим обычным голосом, почти лениво, почти нагло, но я всё равно слышала в нём странную трещину, будто за этой привычной интонацией пряталось что-то слишком тяжёлое. — И ты хотел, чтобы я была в безопасности, и всё это было ради моего блага, — перебила я его, продолжив за него с такой усталой злостью, будто уже слышала эту речь тысячу раз. — Да, Деймон, я уже всё поняла. Но я обижена. И если ты продолжишь меня так держать, то, во-первых, ты меня задушишь, а во-вторых… Деймон, — его имя я произнесла ниже и угрожающе, стараясь не показать, что боль в руках действительно стала почти невыносимой, — ты причиняешь мне огромную боль прямо сейчас. Он ничего не ответил. Просто сильнее зарылся лицом в мои волосы, будто мои слова дошли до него, но он всё равно не мог заставить себя отпустить меня сразу. Мы простояли так ещё около тридцати секунд, и эти тридцать секунд были странными до невозможности. Я была зла. Очень зла. Но его отчаяние чувствовалось так близко, что мне хотелось выругаться уже не на него, а на всё это место, на этот день, на Клауса, на магические оковы, на собственную эмпатию, которая опять лезла туда, куда её никто не звал. Когда он наконец отстранился, его взгляд был почти обычным. Почти. И именно это “почти” меня бесило сильнее всего. Я уже открыла рот, чтобы сбросить в его эго пару ядерных бомб, но он вдруг очень осторожно взял мои руки в свои. Осторожно настолько, что это было почти хуже любой грубости. Он посмотрел на бинты, на кровь, на плохо скрытую дрожь пальцев, и нахмурился. Не раздражённо. Не красиво-трагично. А так, будто это его лично ударило. — Связывая меня, нужно было ещё раз подумать о последствиях, — сказала я, глядя прямо на него и не давая себе смягчиться из-за его лица. — Не только для вас, но и для меня тоже, Деймон. Никто не смеет связывать меня. Даже если это “ради моей безопасности”. В следующий раз я сожгу не только свои руки, но и ваш особняк. В его глазах вспыхнула злость. Настоящая, резкая, испуганная злость, которую он, конечно, тут же попытался прикрыть привычным раздражением. — Я знал, что ты безбашенная, Лана Миллер, — сказал он жёстко, глядя на меня так, будто одновременно хотел встряхнуть меня и прижать к себе обратно. — Но устроить для всех нас гриль из Ланы? Не считаешь это пиком твоей безрассудности? Вместо того чтобы поспать, отдохнуть и доверить всё нам, ты решила, что превратиться в уголь — самая гениальная идея вечера? — Я вижу, как я вам доверила, идиоты, — прошипела я ядовито, и злость наконец снова стала удобной, понятной, почти родной. — Сначала Кэролайн и Тайлер оказались выбранными жертвами, потом Дженна. Это и был ваш гениальный план без Ланы Миллер, да? — Тайлер и твоя подружка благодаря мне спасены, — бросил он, и в голосе у него появилась та самая резкость, которой он обычно защищался, когда чувствовал вину или страх. — А Дженна? — огрызнулась я, чувствуя, как это имя снова неприятно задевает что-то внутри. — Как ты её спас? — Мне даже в голову не приходило спасать их всех, Лана, — сказал он резко, но не холодно; скорее так, будто слишком устал врать красиво. — Главное, что ты и твоя мама здоровы. Я просил у Клауса именно это, и он сделку выполнил. Я очень медленно вдохнула, потому что если бы не вдохнула, то сказала бы что-то такое, после чего нам обоим стало бы ещё хуже. Он, конечно, Деймон. Для него мир всегда сужается до нескольких человек, которых он решил спасти, а остальные идут в комплекте с трагедией. Но слышать это вслух после Дженны, после Елены, после леса было больно. Не неожиданно. Просто больно. — Убирайся отсюда, — сказала я, проходя мимо него в дом и стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне нужно побыть одной. Через секунду он оказался передо мной. Вампирская скорость всегда была раздражающей, но сейчас особенно. Его лицо было хмурым, решительным, и он явно не собирался слушать моё “одной”, что уже само по себе должно было вывести меня из себя. Он не дал мне ничего сказать, просто подхватил меня и за долю секунды перенёс наверх, в мою комнату. Я оказалась на диване почти раньше, чем успела возмутиться. Рядом уже лежали медицинские принадлежности, несколько его рубашек и мои чёрные штаны. Я заметила это и сразу поняла: он не просто ждал. Он готовился. И почему-то от этого стало ещё тяжелее злиться. Деймон присел передо мной и аккуратно снял с меня туфли. Делал это молча, с таким выражением лица, будто любое моё сопротивление он готов пережить, но уходить всё равно не собирается. Я отвернулась, демонстративно показывая всем телом, что раздражена, обижена и вообще-то хотела бы, чтобы он страдал от моей ледяной тишины. Но он поднял на меня взгляд, и в нём было раздражение не меньше моего, только поверх этого раздражения лежала странная, неожиданная нежность. Очень опасная вещь, кстати. С нежным Деймоном ругаться сложнее, а я не люблю, когда мне усложняют законное право злиться. Он сел ближе, взял мои руки в свои и начал очень осторожно стягивать кое-как намотанные мной бинты. Я не сопротивлялась. Во-первых, потому что выбора почти не было. Во-вторых, потому что пусть помогает. Пусть лечит. Это отчасти его вина, а значит, имеет право страдать в процессе ухода за последствиями собственной гениальности. Я смотрела, как он это делает, отчаянно прикусывая язык, чтобы не зашипеть или не закричать, потому что ткань местами успела прилипнуть к коже, и каждое движение будто снова открывало огонь. Деймон что-то шептал себе под нос, но я почти не слышала. Не потому что боль была сильной, хотя да, она была адской. А потому что он был прямо передо мной, слишком близко, слишком красивый, слишком сосредоточенный на моих ранах с таким лицом, что я на секунду забыла, как правильно ненавидеть. Он делал всё аккуратно. Красиво даже. И это было ужасно нечестно. Как можно злиться на мужчину, который сидит перед тобой на коленях, осторожно разворачивает бинты и смотрит на твои руки так, будто каждый ожог на них лично прожёг его самого? Я, конечно, могла. Я талантливая. Но было сложно. Он замечал, как я смотрю на него, или нет — я не знала. Возможно, замечал. Деймон обычно замечает всё, особенно если это помогает ему потом ухмыляться с видом победителя. Поэтому, чтобы насолить этому идиоту и вернуть себе моральное преимущество, я специально зашипела сильнее, чем требовала ситуация, а потом с размаху дала ему пощёчину. — Аккуратнее, — сказала я с таким обиженным видом, будто он только что не лечил меня, а специально пытался оторвать мне руку. Он медленно поднял на меня взгляд. Убийственный. Просто роскошный. Такой взгляд, после которого нормальные люди, наверное, начинали молиться, а я едва не ухмыльнулась. Но сдержалась. Почти. Он ничего не сказал, только сжал челюсть и продолжил делать всё ещё нежнее. Вот тут я уже отвернулась и тихо улыбнулась, потому что, возможно, была ужасной. Но он тоже был ужасным. Так что мы были в равных условиях. — За машину и мебель я платить не буду, — произнесла я тихо, с ядом в голосе, когда он снова склонился над моими руками. — И можешь забирать свои вещи из моего шкафа, идиот. С этого дня я твоё носить не буду. На этот раз я наконец увидела в его глазах ухмылку. Маленькую, уставшую, но настоящую. И, конечно, я тоже не выдержала и ухмыльнулась в ответ, потому что мы оба были невозможными, и, кажется, именно поэтому всё ещё сидели в одной комнате, а не пытались убить друг друга окончательно. — Я и не рассчитывал, что ты заплатишь, котёнок, — сказал он, аккуратно промакивая кожу, но голос у него уже стал мягче и наглее одновременно. — Я ожидал чего-то большего, чем просто разрушение моей комнаты и жалкие царапины на моей машине. Честно? Думал, ты сожжёшь мне дом. — Ещё чего, размечтался, — фыркнула я, чувствуя, как обида всё ещё держится, но уже начинает трескаться от его тона. — Это теперь и мой дом тоже. Он посмотрел на меня с усмешкой, явно собираясь сказать что-то невыносимое, но я не дала ему такой радости. Я сделала вид, что мне снова резко стало больно, зашипела и будто случайно ударила его рукой прямо в нос. — Будь аккуратнее, Деймон, — сказала я невинно, хотя невинности во мне сейчас было примерно как в Кэтрин Пирс после третьего предательства за день. — Ты не с куклой играешься. Он медленно провёл языком по губе, на секунду прикрыл глаза, словно пересчитывал остатки терпения, а потом посмотрел на меня так, что мне стало ещё веселее. — Кукла вылезла из своей уютной кровати и сбежала из особняка, — сказал он низко, продолжая удерживать мои руки достаточно аккуратно, чтобы не сделать больнее, но достаточно крепко, чтобы я больше не могла так легко его ударить. — Вот теперь мне приходится думать, как её за это наказывать. И да, я намекаю на свой особняк. — Куколка посчитала нужным так сделать, — ответила я, ухмыляясь ему прямо в лицо, потому что слово “куколка” из его уст должно было меня бесить, но почему-то в этот момент звучало почти как вызов. — И если тебе что-то не нравится, сделай особняк побольше, чтобы она не скучала. Деймон улыбнулся шире, и в этой улыбке было уже почти прежнее опасное веселье. — Куколке всегда всего мало, — протянул он, намеренно мягко, будто гладил словами, хотя взгляд оставался хищным. — Ещё и требует, чтобы я забрал свои вещи из её шкафчика. Я сразу поняла, что он поймал меня на слове. Его вещи. Мой шкафчик. Моё “я больше не буду носить твоё”, которое прозвучало слишком ярко именно потому, что я носила. Носила и знала, что мне нравится. Я нахмурилась и, не придумав ничего лучше, снова якобы случайно ударила его рукой, на этот раз почти в глаз. Вот после этого его терпение окончательно треснуло. Он резко навис надо мной, заставив меня оказаться между ним и диваном, но всё ещё держал себя так, чтобы не задеть мои руки сильнее. И это было очень в его стиле: угрожать, давить, играть, но при этом помнить, где у меня болит. Я смотрела на него с вызовом, а он ухмылялся, словно наконец-то вернулся в свою стихию. — Мне кажется, плохую куколку нужно наказать, — сказал он низким голосом, явно произнося это не для угрозы, а чтобы увидеть, как я отреагирую, как вспыхну, огрызнусь или, что ещё хуже, улыбнусь. — Куколку надо успокоить или задобрить, а не наказывать, джентльмен, — ответила я с ответной ухмылкой, специально произнеся последнее слово так сладко, будто оно было одновременно комплиментом и издёвкой. Он поцеловал меня почти сразу. Резко, но не грубо, как будто всё напряжение последних часов наконец нашло единственный выход, который не требовал крови, крика или очередного разрушенного предмета мебели. Я на секунду просто отдалась этому потоку, потому что усталость, страх, злость, боль и облегчение смешались во что-то слишком сильное, чтобы думать нормально. Его руки были осторожными там, где нужно, уверенными там, где я позволяла, и на какие-то мгновения я почти забыла, что мы всё ещё стоим посреди развалин этого ужасного дня. Но потом реальность вернулась. Руки. Раны. Дженна. Елена. Его странность. Моё предчувствие. Всё это резко встало между нами, и я уже хотела остановиться, отстраниться, сказать, что сейчас не время. Но Деймон словно понял раньше. Через секунду он уже снова одевал меня. Не в мою одежду, конечно. В свою. Потому что кто бы сомневался. Его рубашка оказалась на мне быстрее, чем я успела возмутиться, а потом он аккуратно помог мне переодеться в чёрные штаны, будто это был не очередной способ победить в нашей маленькой войне, а самая естественная вещь в мире. Я посмотрела на себя, потом на него, и, поняв, что именно он сделал, медленно ухмыльнулась. — Серьёзно? — спросила я, хотя по тону было ясно, что возмущения во мне меньше, чем я собиралась изображать. — Тебе больше подходит этот стиль, дорогая, — сказал Деймон с довольной ухмылкой, оценивая меня взглядом так, будто именно он только что выиграл спор, который я даже не соглашалась начинать. — В нём ты выглядишь эффектнее. Куколку ведь надо одевать во что-то новое, когда играешься с ней. Я посмотрела на него долго, почти сердито, но губы сами дрогнули. — Ну ладно, — сказала я наконец, делая вид, что это было великодушное согласие, а не почти полное поражение. — Мне реально идёт этот стиль. Он улыбнулся так, будто и не сомневался. А я снова почувствовала эту неправильную тревогу где-то под рёбрами, потому что в его улыбке, несмотря на всю наглость, всё ещё было что-то слишком нежное и слишком прощальное. Что-то, что никак не вязалось с обычным Деймоном. И, как бы сильно я ни хотела сейчас просто злиться, язвить и притворяться, что всё между нами снова стало привычно невыносимым, моя интуиция не собиралась молчать. С ним что-то было не так.

***

Перед тем как идти на похороны Дженны, меня какого-то фига накормили. И не просто накормили, а усадили за стол так уверенно, будто я не взрослая девушка с обожжёнными руками, нервным истощением и желанием послать весь мир в пешее путешествие, а какой-то найденный на улице котёнок, которого срочно нужно отмыть, перевязать и накормить, пока он снова не сбежал в лес умирать от собственного характера. Деймон приготовил свои любимые оладьи, поставил тарелку передо мной и смотрел так, будто если я сейчас не съем хотя бы половину, он лично начнёт запихивать в меня еду вилкой. Очень заботливо. Очень по-деймоновски. Почти угрожающе. Я сидела за столом в его рубашке, с забинтованными руками, которые всё ещё болели и горели под повязками, и жевала эти чёртовы оладьи, пытаясь выглядеть так, будто они мне совершенно не нравятся. Получалось, мягко говоря, плохо. Потому что оладьи были вкусные. Неприлично вкусные. Настолько вкусные, что мне даже стало обидно. Почему этот идиот должен был быть красивым, раздражающим, опасным, невыносимым и ещё уметь готовить? Это уже перебор. У Вселенной явно были любимчики, и один из них сидел напротив меня с лицом человека, который знал, что выиграл. — Тебе не помешала бы вампирская кровь, — сказал Деймон уже, наверное, в десятый раз за утро, произнося это так спокойно, будто просто предлагал мне добавить сироп, а не выпить то, от чего меня тошнило даже в теории. Я медленно подняла на него взгляд, продолжая жевать, и постаралась вложить в лицо всё своё раздражение. Получилось, наверное, не очень убедительно, потому что рот был занят оладьей. — Нет, не хочу, — сказала я, проглотив кусок и специально сделав голос максимально упрямым, чтобы он понял: спорить со мной утром после ритуала, похоронной атмосферы и ночи, где я чуть не стала грилем из Ланы, не самая умная идея. — Мне ведь нужно, чтобы твои лечебные процедуры дали свои плоды. А то как же ты потом будешь гордиться собой, если я просто выпью кровь, и всё заживёт? Деймон посмотрел на меня с выражением, в котором было слишком много терпения для человека, у которого терпения обычно хватало только на то, чтобы эффектно закатить глаза и налить себе бурбон. Он явно собирался снова начать свою лекцию про то, что я упрямая идиотка, но я опередила его, поморщившись и указав вилкой на тарелку. — И вообще, от крови меня тошнит. Так что не говори мне про это, пока я ем. Особенно когда я ем это. Я специально скривилась, показывая ему на оладьи так, будто они были если не отвратительными, то уж точно очень сомнительными. Внутри, конечно, я уже почти простила им существование. Возможно, даже уважала. Но демонстрировать это Деймону было нельзя. Слишком опасно. Дашь ему одну маленькую победу — он потом построит на ней замок, повесит флаг и будет ходить вокруг с самодовольной ухмылкой. Он, конечно же, ухмыльнулся. — Ложь, — сказал он всего одно слово, но с такой гордостью и удовольствием, будто только что раскрыл величайшее преступление века и поймал меня на месте преступления с оладьей во рту. Я прищурилась. — Ага, конечно. Просто у тебя самооценка такая большая, что если я сейчас скажу, что это вкусно, она не поместится в доме. — Значит, вкусно, — спокойно заключил он, откидываясь назад с видом победителя, и от этого мне захотелось кинуть в него вилкой. Жаль, руки были не в том состоянии. — Не мечтай, — буркнула я, но всё равно отрезала ещё кусочек. Просто чтобы не пропало. Не потому что вкусно. Разумеется. Он смотрел на это с таким выражением, что я почти физически почувствовала его невыносимое “я же говорил”. Поэтому я решила резко закончить завтрак, пока не признала что-нибудь компрометирующее. — Давай уже пойдём, — сказала я, откладывая вилку и стараясь не думать о том, куда именно мы идём. Потому что стоило только вспомнить слово “похороны”, как оладьи в желудке становились тяжёлыми, а воздух вокруг — слишком густым. — Можешь пока моей тачкой пользоваться. Пока твоя переживает бурю под названием “нестабильная Лана Миллер”. Деймон поднял брови, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде мрачного веселья. — Уж лучше она, чем я, — сказал он мягче, чем я ожидала, но тут же спрятал это за привычной ухмылкой. — Мне не жалко, милая. Я усмехнулась, хотя внутри от этих слов неприятно кольнуло. Лучше машина, чем я. Да, звучало логично. Даже почти мило. Но после вчерашней ночи всё милое почему-то имело привкус страха, потому что с ним всё ещё было что-то не так, и я никак не могла это отпустить. Он шутил, ухмылялся, кормил меня оладьями, спорил про кровь, но где-то под всем этим оставалась странная тень. Слишком тихая. Слишком липкая. Как будто он держал внутри что-то, что не собирался мне показывать. Я вышла из дома первой, стараясь идти уверенно, хотя руки пульсировали под бинтами, а голова была тяжелее, чем хотелось бы. День был слишком светлым для похорон. Неправильно светлым. Мне казалось, что после такой ночи небо обязано быть серым, воздух — холодным, а весь город — хотя бы на пару минут заткнуться из уважения к мёртвым. Но нет. Мир, как всегда, продолжал существовать с отвратительным безразличием. Солнце светило, птицы где-то пищали, машины ездили, люди жили. А Дженны не было. Деймон открыл мне дверь машины. Я остановилась и посмотрела на него так, будто он только что сделал что-то подозрительное. Не то чтобы он никогда не был галантным. Просто у Деймона любая галантность выглядела так, будто за ней прячется либо издёвка, либо желание потом получить за это награду, либо очередная эмоциональная катастрофа. Но спорить я не стала. Села в машину, устроилась осторожно, стараясь не задеть руки, и дождалась, пока он обойдёт машину и сядет за руль. Когда он завёл двигатель, я повернула голову и посмотрела на него самым серьёзным взглядом, на который была способна в его рубашке, с больными руками и после оладий. — Если ты решишь отомстить за свою тачку и испортишь мою, я убью тебя, Деймон, — сказала я ровно, специально произнося его имя в конце как отдельную угрозу, чтобы он почувствовал весь масштаб моей любви к личному транспорту. Он даже не попытался скрыть улыбку. — Упаси боги, Лана, — сказал он с таким саркастичным ужасом, будто я только что обвинила его в самом страшном преступлении. — Я хочу жить. Мне жизнь дорога, котёнок. Я улыбнулась, отвернувшись к окну, и на секунду позволила себе просто выдохнуть. Как хорошо, что это всегда так. Как хорошо, что он хочет жить. Как хорошо, что он сидит рядом, наглый, красивый, живой, раздражающий до невозможности. Я не знала, почему эта мысль вдруг так сильно зацепилась за грудь, будто в ней был какой-то скрытый смысл, который я ещё не могла понять. Но я удержалась и не стала смотреть на него слишком долго. Сегодня мы ехали на похороны Дженны. И, наверное, именно поэтому я так отчаянно цеплялась за его глупые шутки, оладьи и угрозы по поводу машины. Потому что если перестать цепляться, придётся вспомнить, что вчера я смотрела, как люди умирают. А сейчас один из тех, кто сидит рядом, почему-то ведёт себя так, будто у него тоже есть таймер, о котором я пока не знаю.