Гемофобия

Когда мы ехали обратно, машину вёл он. Не смотря на его состояние, он захотел прокатить меня в последний раз, сказав что «такого шанса больше, может и не быть». Ему походу было плевать, если мы с ним из за него попадем в аварию, учитывая его бред. Как только он сказал про «смерть», получил пощечину, и он на это просто ухмыльнулся, как будто это ничего не значило, будто бы я уже проиграла, а он сукин сын победил, и теперь не хочет вестись на провокации. И, честно говоря, это уже было отдельной формой издевательства надо мной, потому что человек, которому показали смертельный укус оборотня, человек, который буквально несколько минут назад признался мне в любви так, будто собирался оставить эти слова вместо завещания, не должен был сидеть за рулём с таким спокойным лицом. Он выглядел не так, как должен был выглядеть умирающий. Он не паниковал, не орал, не требовал планов, не цеплялся за жизнь зубами, как сделал бы любой нормальный человек с хотя бы минимальным уважением к моей нервной системе. Нет, Деймон Сальваторе вёл мою машину с выражением мужчины, который выполнил все свои последние желания: надел мой шарф, поел мою ужасную картошку, рассказал мне про нашу настоящую первую встречу, сказал слишком много красивых слов и теперь, видимо, считал, что может тихо, красиво и без моего разрешения умереть. Какая наглость! Вот именно это меня и бесило больше всего. Его спокойствие. Его почти удовлетворённый вид. Будто он уже решил, что всё сделал правильно, что теперь может уйти с какой-то своей трагичной, спокойной душой, а я должна остаться здесь с этим городом, с Клаусом, с похоронами, с мёртвой Дженной, с живой Еленой, с Мики в зеркале, с руками, которые до сих пор горели, и с его любовью, которую он решил бросить мне на грудь как камень перед тем, как исчезнуть. Нет уж. Он очень плохо знал Лану Миллер, если думал, что я позволю ему так красиво закрыть занавес. Поэтому я ударила его. Ещё. Пощёчиной. Не слишком сильно, конечно. Ну… почти. — Лана, — произнёс он после второго удара, даже не сразу отрывая взгляд от дороги, но в голосе у него уже была эта привычная смесь возмущения и нежности, будто он одновременно хотел поставить меня на место и поцеловать за то, что я вообще ещё рядом. — Такими темпами, дорогая, на тот свет пойду не только я, но и ты. Я всё ещё за рулём, если ты вдруг забыла между своими приступами любви. — Это не приступы любви, — огрызнулась я слишком быстро, специально делая голос резким, потому что если бы сказала мягче, то сама бы услышала, как сильно я боюсь. — Это воспитательная работа с идиотом, который решил, что может умереть красиво. — Молись богам, Сальваторе, — сказала я уже мрачнее, отворачиваясь к окну, чтобы он не видел, как у меня дрожат губы, — потому что если ты всё-таки туда попадёшь, тебе придётся и там застрять со мной, с очень злой мной. Уже навсегда. — Не надо усиливать мои тёмные желания, милая, — сказал он мягко, почти ласково, и именно эта ласковость меня взбесила сильнее всего, потому что он говорил о вечности со мной так, будто смерть была не угрозой, а романтическим вариантом отпуска. — Вечность с тобой звучит слишком заманчиво для наказания. — Тогда живи, — бросила я резко, поворачиваясь к нему и вкладывая в это слово всё, что не могла сказать нормально: страх, злость, просьбу и приказ одновременно. — Вот тебе наказание. Живи со мной здесь. На секунду в машине стало тише. Он смотрел на дорогу, но я видела, как его пальцы чуть сильнее сжали руль. Я видела, как он сглотнул, хотя попытался скрыть это. И ненавидела себя за то, что замечаю каждую его слабость, каждую маленькую трещину, потому что каждая из них говорила одно: яд работает. — Ты должна жить, Лана, — произнёс он после паузы, уже тише и без привычной ухмылки, как будто пытался говорить осторожно, но всё равно резал меня каждым словом. — У тебя должна быть жизнь. Настоящая. Не эти постоянные похороны, проклятия, кровь, оковы и древние психопаты, которые почему-то считают, что имеют право решать за тебя. У тебя должны быть дети, семья, счастье, любовь. Всё самое лучшее, что ты, конечно, будешь отрицать, потому что тебе проще сказать, что тебе и так нормально. Но я-то знаю. Ты заслуживаешь мира, где тебе не нужно каждое утро надевать чёрное как броню. — Не смей, — сказала я тихо, почти одними губами, но в этом “не смей” было куда больше угрозы, чем если бы я закричала, потому что он сейчас пытался нарисовать мне будущее без себя, а я ненавидела даже саму мысль об этом. — А я буду защищать тебя оттуда, — добавил он, пытаясь улыбнуться так, будто это должно было меня успокоить, хотя на самом деле только сильнее доказало, что этот идиот уже успел всё решить за нас обоих. — Так что беспокоиться не стоит. — О смерти и не мечтай, — прошипела я после очередной пощёчины, уже не пытаясь скрыть, что злость — это единственное, что удерживает меня от слёз. — Умереть он захотел. Ага, я тебе позволю. Тварина какая. Меня хочет оставить тут со всей этой дурью. Ты вообще офигел, Деймон? Ты сказал, что я твой дом, а теперь решил съехать? Без моего согласия? Не наглей. Он засмеялся, но смех быстро перешёл в тяжёлый выдох. Я заметила, как он на секунду поморщился, и ненависть к Клаусу вспыхнула во мне так сильно, что стало почти жарко. — Аккуратнее, котёнок, — сказал Деймон, чуть поморщившись, но всё равно пытаясь спрятать боль за ухмылкой, потому что, видимо, даже смертельный яд не мог выбить из него эту привычку бесить меня. — Мне и так тяжело. Ты, как всегда, делаешь всё хуже. — А что ты ждал? — резко спросила я, вытирая щёку плечом и делая вид, что это не слёзы, а просто раздражение вышло через глаза. — Что я буду красиво плакать у тебя на плече и говорить самые нежные слова? Нет уж. Я буду бить тебя, пока ты не вспомнишь, что умирать без моего разрешения нельзя. — Ты в очередной раз доказываешь что ты жестокая и сумасшедшая девушка, Лана Миллер, — произнёс он почти ласково, и именно это “жестокая” прозвучало у него не как обвинение, а как признание в любви, будто моя злая, упрямая, невозможная жестокость была одной из причин, почему он всё ещё улыбался. Я не ответила, потому что если бы ответила, голос сорвался бы окончательно. Мне нужно было думать. Не так, как обычно, когда мой мозг начинал скакать между местью, истерикой, гениальными планами и желанием сжечь половину города для эмоциональной разрядки. Нет. Мне нужно было думать правильно. Чётко. В свою пользу. В его пользу. В нашу пользу, если это слово вообще ещё можно было использовать, когда один из нас сидел рядом с укусом оборотня и строил из себя романтичного смертника. Укус оборотня смертелен для вампиров. Элайджа говорил. Состояние Деймона подтверждало. Его кожа была слишком тёплой. Движения — слишком неровными. Голос иногда становился хриплым не от флирта, а от боли. Значит, если я не найду противоядие, он умрёт. А этого не будет. Просто не будет. Не в мою смену. Мир уже забрал у меня отца, Дженну, нормальную жизнь, спокойствие, способность смотреть на кровь без паники. Деймона я ему не отдам. Первой мыслью был Клаус. От одного имени в голове стало мерзко. Я всё ещё видела, как он пил кровь Елены. Как стоял над ней. Как убил Дженну. Как смотрел на меня так, будто имел право на что-то мягкое после всего, что сделал. Я ненавидела его. Его прошлое, его травмы, его боль — всё это могло идти к чёрту. У всех есть боль. Не все делают из неё ритуал с трупами. Но он был гибридом. Первым. Наполовину оборотнем. Если кто-то знал лекарство, то он. И именно поэтому Клаус становился последним вариантом. Не невозможным. Последним. Потому что я пойду к нему только тогда, когда других дверей не останется. А пока у меня был Мики. Старый знакомый, древний дух в зеркале, ходячая головная боль без тела. Друг в беде друга не бросит. Наверное. Очень хотелось верить, что он сегодня решит быть другом, а не загадочной сволочью. Когда мы приехали домой, Деймон уже начал бредить. Не полностью. Он всё ещё говорил, улыбался, цеплялся за свои шуточки, но взгляд у него иногда становился мутным, будто комната отъезжала от него на пару шагов. Он стоял в моей комнате, в моём шарфе, с моим запахом на одежде, и вдруг сделал шаг к двери. — Я не хочу причинить тебе боль, если стану психом, — сказал он тихо, стоя у двери моей комнаты и глядя куда-то мимо меня, словно заранее видел тот ужасный вариант, где он теряет контроль и становится для меня опасностью. И именно поэтому его голос был таким спокойным — он снова пытался превратить самоубийственный план в заботу. — Ты и не посмеешь, — сказала я слишком ровно, подходя ближе и специально не позволяя себе сорваться, потому что если бы я закричала, он мог бы услышать страх, а страх ему сейчас был слишком удобен. — Деймон, ты не посмеешь выйти из моего дома после всего, что сказал. И, кстати, твоя речь была настолько сладкой, что если бы не этот трогательный смертельный укус, я бы умерла от передоза ванили. — Ложь, — сказал он, прислоняясь к дверному косяку и пытаясь вернуть себе прежнюю наглость, хотя глаза у него уже блестели от жара. — Я видел твоё лицо, лживая девочка. Тебе мои слова были приятны. Ласкали уши как… — Как комары летом, — перебила я сухо, намеренно разрушая его попытку сделать момент красивым, потому что красивых смертельных признаний на сегодня с меня было достаточно. Он закатил глаза. И от этого обычного, родного жеста я неожиданно улыбнулась. Потому что вот он. Мой Деймон. Не умирающий герой, не трагичная любовь моей жизни, не мужчина с ядом под кожей. Просто Деймон, который закатывает глаза на мои слова и всё ещё умудряется бесить меня даже на грани смерти. — В кровать, — приказала я, указывая на свою постель так строго, будто передо мной был не умирающий вампир, а непослушный ребёнок, которого срочно надо уложить, пока он не решил совершить ещё один героический идиотизм. — Сидеть в моей комнате, лежать в моей постели и читать молитвы за меня. Чтобы я дальше терпела такого человека, как ты. — Тебе тоже стоит молиться, — пробормотал он, но всё-таки послушно пошёл к кровати, и в этой покорности было что-то такое неправильное, что у меня снова сжалось сердце. — Потому что ты не лучше, Лана. — Удивительно, не так ли? — я криво улыбнулась, наблюдая, как он ложится слишком медленно для вампира, и специально сделала вид, что не заметила этой слабости. — Такие похожие по-своему люди всегда находят общий язык. — Общий язык мы точно нашли, — сказал он таким низким, наглым тоном, что даже в жаре и боли умудрился сделать намёк на наши поцелуи, будто решил доказать: пока он может выводить меня из себя, он ещё жив. — Не знаю, что и как это случилось, Деймон, — сказала я после того, как расчёска ударила его в плечо, и попыталась удержать между нами привычную игру, потому что эта игра сейчас была тоньше стекла, но всё ещё спасала нас от паники. — Но ты потратил все остатки своей удачи, встретив меня. — Ты чертовски права, — ответил он тихо, уже без обычной ухмылки, и от этой честности у меня внутри стало пусто, потому что он сказал это не как шутку, а как самую красивую правду своей жизни. — Ну что ж, — сказала я, заставляя себя двигаться, потому что если бы остановилась, то точно начала бы рыдать, — мне пора спасать тебя, малыш. Без моего ведома из дома не выходить, а то накажу. — Я не против наказаний, дорогая, — сказал он, вновь пытаясь ухмыльнуться, будто даже на грани смерти собирался быть невыносимым. — И я уже давно не малыш. — Не мне это говори, — бросила я, закатывая глаза, хотя на самом деле была благодарна ему за эту жалкую попытку остаться собой. — А кому ещё? — он чуть приподнял бровь и посмотрел на меня с той самой наглой искрой, которая, как ни странно, почти успокоила меня. — Ты ведь всё знаешь. И видела, что я вовсе не малыш. — Господи, даже смертельный яд не лечит твоё эго, — пробормотала я, садясь рядом и делая вид, что это меня раздражает, хотя на самом деле я отчаянно цеплялась за каждую его обычную фразу. Только тогда я увидела капли пота на его лбу. Мелкие, блестящие, неправильные. Вампиры не должны так потеть. Деймон не должен был выглядеть так, будто жар сжирает его изнутри. Я нахмурилась, но быстро взяла себя в руки. Паниковать потом. Сейчас он не получит от меня красивой трагедии. Сейчас он получит Лану Миллер, которая будет язвить, пока ищет способ не дать ему умереть. — Это всё из-за твоих жертв и жестокости, Деймон, — сказала я с кривой иронией, осторожно убирая влажную прядь с его лба и специально говоря так, будто читаю ему морали, а не проверяю, насколько сильно он горит изнутри. — Нужно было тебе убивать и творить зло. Карма есть, и она, как видишь, тоже любит эффектные возвращения. — В моём мире все убивали, Лана, — ответил он, глядя в потолок, и голос у него был слишком тихим, почти усталым, будто он уже не спорил со мной, а просто выкладывал правду без красивых оправданий. — И теперь, похоже, в твоём тоже. Это не делает нас хорошими. Но делает честными. — О, прекрасно, — фыркнула я, пытаясь спрятать тревогу за раздражением. — Теперь ты решил умирать философом. — А ты хотела, чтобы я умер молча? — спросил он с такой слабой усмешкой, будто прекрасно знал, что именно эта фраза заставит меня вспыхнуть. — Ты не умрёшь, — сказала я резко, почти зло, потому что мягко произнести это было невозможно: тогда бы прозвучало как просьба, а я хотела, чтобы это было приказом. — Я был нестабильным вампиром, пока не встретил тебя, — сказал он после паузы, будто не услышал моего приказа, но я видела, что услышал. Просто ему, как всегда, было легче уйти в признания, чем принять, что кто-то отказывается отпускать его. — А потом ты появилась и начала портить мне весь образ. Очень невежливо с твоей стороны. — А те убийства, которые ты сделал, когда я уже была в твоей жизни? — спросила я тихо, не желая отпускать эту тему, потому что если уж он решил говорить перед смертью, то пусть говорит честно. — Ты сейчас скажешь, что они тоже были ради меня? — Некоторые — да, — сказал он, повернув голову ко мне и сразу став серьёзнее, потому что понял: этот разговор уже не спрячешь за флиртом. Я вспомнила Вики. Её зубы, её голод, то, как она пыталась меня съесть. Да, там он был прав. Отчасти. Но потом пришла другая мысль. Лекси. Стефан. Та боль, которую я видела на кладбище и о которой думала у могилы отца. — А Лекси? — спросила я почти спокойно, но специально не отвела взгляд, потому что хотела увидеть, как он отреагирует на имя, которое нельзя было отнести к “ради Ланы”. — Лекси — нет, — сказал он тихо, и улыбка с его лица исчезла сразу, будто это имя вытащило из него не шутника, а человека, который всё ещё помнил, что сделал. — Это было ради меня. Моего страха, моего эгоизма, моего желания ударить Стефана туда, где больнее. Я был ужасным, Лана. Я смотрела на него и вдруг почувствовала, как во мне смешиваются две боли. Одна — за его жертв. Другая — за него, потому что он наконец лежал передо мной без своей брони и говорил то, что, возможно, давно должен был сказать. Извинение? — Не у меня проси прощения, — сказала я мягче, чем собиралась, потому что в этот момент он действительно выглядел не как самодовольный убийца, а как человек, который наконец перестал отводить взгляд от собственной вины. — У Стефана. У Лекси, если когда-нибудь сможешь. У всех, кто остался жить с твоими решениями. Но… хорошо, что ты помнишь, что был ужасным. — Только ты можешь утешать так, будто бьёшь по голове лопатой, — тихо усмехнулся он, и в этой фразе была благодарность, которую он, конечно, не собирался называть благодарностью. — Я старалась, — сказала я с видом человека, который действительно приложил максимум усилий, чтобы одновременно поддержать и морально добить. — Да, Лана. Я убийца, — сказал он, глядя уже не на меня, а куда-то в потолок, словно так было легче произнести правду, которая давно жила между нами, но редко звучала вслух. — Эгоистичный, ревнивый, самовлюблённый маньяк с ужасным характером. И мне жаль. Мне жаль, что ты любишь человека, у которого за спиной столько могил. Мне жаль, что я убивал. Мне жаль, что я не всегда сдерживался. Мне жаль, что иногда мне было проще стать чудовищем, чем признать, что мне больно. Я почувствовала, как горло сжалось. Именно этого я хотела от него услышать. Не оправданий. Не “я вампир, такова природа”. Не красивых слов о боли. А вот это. Простое, страшное признание. — Мне вас никогда не понять, — сказала я честно, без яда, потому что впервые в этом разговоре не хотела его ударить словами, а просто говорила правду. — Вампиров. Вашу жажду, вашу кровь, то, как быстро у вас стирается грань между голодом и убийством. Но я рада, что ты хотя бы не врёшь мне сейчас. — Котёнок, неужели ты перед моей смертью решила напомнить мне все грехи? — спросил он, поворачиваясь ко мне, и попытался сказать это с привычной насмешкой, но голос был слишком слабым, чтобы полностью спрятать боль. — А что если да? — спросила я с ухмылкой, потому что эта жестокость была намного легче, чем сказать: “я боюсь тебя потерять”. — Тогда ты очень жестока со мной, Лана, — сказал он, почти улыбаясь, но глаза у него были слишком уставшими. — Я могу заплакать. — Я скорее поверю в то, что не смогу спасти тебя, — ответила я, наклоняясь ближе и специально делая голос уверенным, чтобы он не услышал, как отчаянно я цепляюсь за это “смогу”. — Я не хочу, чтобы ты жила с этим, — сказал он тихо, и вот здесь в его голосе наконец появилась не шутка, не флирт, а голая боль. — С моей кровью. С моими жертвами. С тем, что выбрала меня. — Поздно, — ответила я сразу, почти грубо, потому что он снова пытался дать мне выход, а я уже ненавидела все выходы, где его нет. — Что? — спросил он тихо, будто не сразу понял, что именно я отказываюсь отпускать. — Поздно, Деймон, — сказала я уже мягче, но не менее твёрдо, глядя на него так, чтобы он понял: я не романтизирую его грехи, но и не собираюсь делать вид, что могу просто вырезать его из себя. — Я уже выбрала. И теперь мне с этим жить. С тобой. С твоими грехами. С твоими хорошими поступками. С твоими ужасными решениями. С тем, что ты убийца. С тем, что ты спасал меня. С тем, что я сама вчера убила человека и теперь уже не могу стоять в белом платье на моральном пьедестале, делая вид, что у меня руки чистые. Всё сложно. Всё ужасно. Всё неправильно. Но ты не решишь это своей смертью. Он молчал, и его глаза стали слишком влажными, хотя, конечно, он бы скорее умер второй раз, чем признал это. — Я не чистая, — сказала я тише. — Не делай из меня святую девочку, за которую ты возьмёшь всё зло на себя. Я не хочу быть твоим оправданием. И не хочу быть причиной, по которой ты считаешь себя чудовищем чуть более полезным. — Я хочу, чтобы ты была лучше меня, — прошептал он, и это прозвучало так нежно и так обречённо, что мне захотелось одновременно поцеловать его и ударить за эту попытку превратить себя в тьму, а меня — в свет. — А я хочу, чтобы ты был жив, — ответила я сразу, не оставляя ему даже секунды на красивое самопожертвование. — Видишь? У нас обоих проблемы с желаниями. — Ты правда невозможная, — сказал он, улыбаясь так слабо и так влюблённо, что у меня снова защипало глаза. — А ты правда эгоистичный маньяк и убийца, — сказала я, наклоняясь ближе и произнося это не как оскорбление, а как страшную честность между нами. — Но я хотела услышать это от тебя. Не чтобы добить. Не чтобы наказать. А чтобы знать, что ты понимаешь. Что ты не прячешься. Что ты не превращаешь своих жертв в пыль просто потому, что теперь любишь меня. — Я помню, — сказал он едва слышно, закрывая глаза, будто эти слова были тяжелее жара под кожей. — Не всех лицами. Не всех именами. Но помню. И иногда мне кажется, что если я начну считать, то не выдержу. — Тогда не считай сегодня, — прошептала я, осторожно касаясь его щеки и стараясь вложить в прикосновение не прощение, а приказ жить дальше. — Сегодня молись за них. А жить будешь завтра. И послезавтра. И потом ещё очень долго, чтобы однажды сделать хоть что-то, что будет лучше твоего прошлого. Он открыл глаза и посмотрел на меня так, будто я только что дала ему не прощение, а наказание страшнее смерти. — Ты не дашь мне красиво умереть, да? — спросил он, открывая глаза и пытаясь вернуть в голос прежнюю насмешку, хотя в его взгляде уже было слишком много благодарности и боли. — Нет, — сказала я просто, потому что это было самое честное слово во всём разговоре. — Жестокая, — выдохнул он, и на этот раз это снова прозвучало почти как “любимая”. — Зато твоя, — сказала я тихо, почти случайно, но сразу поняла, что именно это слово попало в него сильнее всех моих угроз. Он замер. И вот это слово, кажется, попало в него сильнее всего. Не “люблю”. Не “спасу”. Не “идиот”. А “твоя”. Потому что для Деймона, который всю жизнь хотел быть выбранным, это слово было почти лекарством. И от этого мне стало ещё страшнее, потому что лекарство было не тем, которое могло остановить яд. Он осторожно взял мою ладонь, поднёс к губам и поцеловал бинты. На этот раз дольше. Тише. Как будто не просто целовал ткань, а благодарил мои руки за то, что они всё ещё тянутся к нему, несмотря на боль. — Я без ума от тебя, — сказал он после того, как поцеловал мои бинты, и произнёс это не с привычной наглостью, а почти благоговейно, будто мои больные руки были не уродливым последствием оков, а чем-то, что он хотел запомнить и беречь. — Знаю, — ответила я, пытаясь удержать лицо, хотя сердце уже болезненно сжалось. — Нет, Лана. Не “знаю”, — сказал он тише, но упрямо, словно даже на грани смерти хотел заставить меня услышать каждое слово правильно. — Я правда без ума от тебя. Настолько, что даже сейчас, когда должен молиться за свою жалкую душу, я думаю только о том, как ты будешь злиться, если я испачкаю твою постель смертельным потом. — Ужасный человек, — сказала я сквозь всхлип и смех, потому что только он мог превратить смертельный жар в повод для невыносимой шутки. — Твой ужасный человек, — ответил он мягко, и в этом “твой” было столько покорности, любви и боли, что я почти не выдержала. — Мой ужасный человек, — повторила я, наклоняясь и целуя его в лоб, туда, где кожа была слишком горячей и слишком живой для того, кто уже решил умирать. — Который будет лежать здесь, молиться за свои грехи и ждать, пока я его спасу. — Приказываешь? — спросил он слабее, но всё ещё с попыткой ухмыльнуться, будто хотел услышать от меня именно это. — Угрожаю, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он понял: это не игра. — Звучит романтично, — выдохнул он, и его улыбка на секунду стала почти настоящей. — В нашем стиле, — ответила я, потому что в нашем мире романтика действительно выглядела как угрозы, ожоги, смертельный яд и обещание вытащить его хоть из ада. Он улыбнулся. На этот раз по-настоящему. Слабо, но по-настоящему. Я поднялась, хотя каждая часть меня хотела остаться рядом, лечь с ним, держать его и повторять, что он не умрёт, пока сама не поверю окончательно. Но времени не было. Каждая минута яда под его кожей была минутой, украденной у меня. А я не любила, когда у меня крали. Особенно Деймона. — Я пойду к Мики, — сказала я, вытирая лицо плечом и специально говоря деловым тоном, потому что если дам себе хоть секунду мягкости, то уже не смогу выйти из комнаты. — Потом, если придётся, к Клаусу. Потом, если придётся, в ад. Но тебя я вытащу. — Лана… — произнёс он моё имя так тихо, что я сразу поняла: сейчас он снова попытается сказать что-то благородное, мерзкое и совершенно ненужное. — Не спорь с женщиной, которая однажды переехала тебя машиной и теперь считает это началом вашей любовной истории, — сказала я, перебивая его заранее, потому что знала: если позволить ему закончить, он снова попробует отпустить меня. — Иди, — сказал он тихо после короткого, сорванного смеха, и в его голосе было слишком много любви для одного слова. — Пока я ещё могу делать вид, что отпускаю тебя спокойно. Я задержалась на секунду, глядя на него. Мой шарф всё ещё был на его шее. Мои носки на его ногах. Моя постель под ним. Моя жизнь, моя катастрофа, мой убийца, мой идиот, мой дом — лежал передо мной и пытался улыбаться сквозь смерть. — Молись о прощении перед своими жертвами, Деймон, — сказала я у двери, стараясь, чтобы голос не сорвался, потому что это была не жестокость, а моя последняя попытка удержать его в жизни через вину, любовь и упрямство. — Потому что там, если рай и ад действительно существуют, я не хочу, чтобы ты горел. Но это не значит, что ты сегодня сдохнешь. Просто знай. — Обязательно, милая, — сказал он, не отводя взгляда, и произнёс это так, будто соглашался не только молиться, но и ждать меня, даже если не верил, что я успею. — И винить себя до смерти я тебе тоже не дам, — добавила я, уже держась за дверную ручку, потому что если бы отпустила её, то вернулась бы к нему. — Я просто хотела услышать, что ты эгоистичный маньяк и убийца. — Который без ума от тебя, — сказал он с такой слабой, но настоящей улыбкой, что эти слова прозвучали не как шутка, а как последняя строчка молитвы. — Который без ума от меня, — повторила я, улыбаясь сквозь слёзы, потому что если он всё равно хотел оставить мне свои последние слова, я собиралась оставить ему свои: наглые, собственнические и живые. Я вышла из комнаты только после того, как заставила себя разжать пальцы на дверной ручке. Потому что если бы я посмотрела на него ещё секунду, я могла бы не уйти. Могла бы остаться и красиво плакать у его постели, как он, возможно, ожидал. Но Деймон Сальваторе связался не с той девушкой. Я не собиралась быть его последним воспоминанием. Я собиралась быть причиной, по которой он выживет. Выйдя из комнаты, я первым делом глубоко вдохнула. Не потому что мне стало легче. Нет. Легче мне могло стать только в том случае, если бы Деймон внезапно перестал быть укушенным оборотнем идиотом, Клаус сам принёс бы лекарство на серебряном подносе, а Стефан Сальваторе научился бы сообщать важные новости до того, как они превращаются в катастрофу. Так что нет, легче не было. Но мне нужно было хотя бы сделать вид, что я умею успокаиваться. Прийти в себя. Думать. Не вести себя как истеричка, которая сейчас начнёт бегать по дому, орать, бить зеркала и обвинять стены в соучастии. Деймона рядом не было, а значит, того моего поведения, которое вообще не соответствовало образу умной, спокойной и невероятно собранной Ланы Миллер, тоже быть не должно. Конечно, рядом с ним я могла позволить себе быть злой, резкой, невыносимой, слишком живой, слишком испуганной. Рядом с ним моя броня всегда трещала чуть быстрее, чем мне хотелось. Но сейчас я была одна в коридоре. А значит, пора было снова стать человеком, который думает головой, а не сердцем, которое, к слову, давно пора было сдать в ремонт. Я опустила взгляд на свои руки. Бинты уже выглядели не так аккуратно, как хотелось бы, кое-где ткань потемнела, а под ней всё ещё пульсировала горячая, мерзкая боль. Потом посмотрела на свою одежду, на следы этого ужасного дня, на чужой запах, на свою усталость, и молча поплелась в ванную комнату. В зеркале меня встретило существо с опухшими глазами, уставшим лицом и руками, которые выглядели так, будто жизнь решила не просто ударить меня, а ещё и оставить автограф. Я нахмурилась, рассматривая себя. Что творит жизнь с такой невинной девушкой, как я. Просто ужас. Она слишком жестока со мной. Чистая, добрая, нежная душа, а вокруг одни вампиры, ритуалы, трупы, оковы и мужчины, которые любят решать за меня, что мне можно знать. Я криво улыбнулась своему отражению. — Сама невинность, — сказала я тихо, почти ласково, будто комплимент был не мне, а моей наглой способности всё ещё шутить в такие моменты. После этого я взяла телефон. Пальцы плохо слушались, но я всё равно нашла контакт Стефана. Несколько секунд просто смотрела на имя на экране. Звонить ему сразу честно было бы слишком просто. Слишком по-детски. Нет. Если Стефан знал, я хотела услышать это сама. Не признание. Ложь. Хотела услышать, как именно он будет мне врать. Иногда по лжи можно понять больше, чем по правде. Я нажала вызов. Он взял через несколько гудков. Не сразу. И уже это мне не понравилось. Слишком много времени для человека, который, возможно, стоял где-то со своим вечным виноватым лицом и решал, можно ли ему сейчас отвечать Лане Миллер, если Лана Миллер ещё не знает, что его брат умирает. Я сделала голос спокойнее. Почти обычным. Даже слегка обеспокоенным, но без паники. Я играла. И, надо признать, играла хорошо. — Стефан, — сказала я мягко, специально так, будто просто звоню узнать, где пропал общий проблемный родственник, а не проверяю, сколько людей сегодня решило держать меня за идиотку. — Я с самого утра не вижу Деймона. Это очень странно, да и на звонки он не отвечает. Не знаешь, где он пропадает? На другом конце провода повисла короткая пауза. Такая маленькая, почти незаметная. Но я услышала её. Конечно, услышала. Когда тебя уже один раз связали “ради безопасности”, начинаешь очень хорошо слышать моменты, где люди перед тобой выбирают ложь. — И тебе привет, Лана, — ответил Стефан вроде бы обычным голосом, но где-то под ним дрогнула тонкая, почти незаметная нить. Я бы, может, и не поймала её в другой день. Но не сегодня. — Нет, я не видел Деймона. Его нет с утра. Наверняка он с Риком где-нибудь в баре. Пьёт. Оплакивает Дженну. Я медленно прищурилась, глядя на своё отражение в зеркале. Ложь была аккуратной. Не грубой, не тупой, не такой, чтобы сразу схватить за горло. Стефан вообще врал иначе, чем Деймон. Деймон врал красиво, нагло, почти вызывающе, будто проверял, осмелишься ли ты ему не поверить. Стефан врал с виной. Как человек, который заранее просит прощения за каждое слово, но всё равно произносит его, потому что по какой-то своей благородной причине решил, что так надо. — Просто он утром… да и вчера тоже, вёл себя очень странно, — сказала я чуть тише, делая голос обеспокоенным, почти растерянным, чтобы дать ему шанс. Последний, между прочим. — Вот поэтому я беспокоюсь за него. — Не беспокойся, Лана, — ответил Стефан слишком быстро, и вот тут его голос дрогнул сильнее. — Я уверен, с ним всё хорошо. Он здоров. Здоров. Вот это слово ударило особенно мерзко. Я стояла перед зеркалом, смотрела на свои опухшие глаза и ужасные руки, и внутри меня поднималась такая холодная злость, что на секунду даже боль в ладонях стала тише. Он знал. Стефан знал. Знал и всё равно сказал мне, что Деймон здоров. После всего. После оков. После того, как они уже решили однажды, что могут оградить меня от опасности и правды, потому что так им удобнее назвать заботу заботой, а контроль — любовью. После того, как я сожгла себе руки, чтобы выбраться из их “безопасности”. Это было не просто несправедливо. Это было ужасное отношение ко мне. К моим чувствам. К моему праву знать. К тому, что я вообще-то любила этого человека, которого сейчас убивал яд. Но голос я удержала спокойным. Даже слишком спокойным. — Хорошо, Стефан, — сказала я ровно, почти благодарно, и сама услышала, насколько фальшиво это звучит. — Если увидишь его где-то, обязательно скажи. Я уже почти убрала телефон от уха, когда он внезапно заговорил быстрее. — Лана, подожди… Вот оно. Позднее раскаяние. Видимо, совесть Стефана всё-таки решила проснуться и постучаться в дверь его благородной головы. Возможно, он хотел всё рассказать. Возможно, хотел спросить, знаю ли я. Возможно, понял по моему голосу, что я уже всё поняла. Но мне уже было всё равно. Шанс сказать правду у него был. Он выбрал ложь. А я в такие моменты становлюсь очень неприятной девушкой. Я отключила вызов. Телефон тут же завибрировал снова. Стефан перезвонил. Один раз. Потом второй. Потом третий. Я смотрела на экран, где снова и снова появлялось его имя, и не брала трубку. Поздно, Стефан. Даже если твой брат сказал тебе молчать, ты должен был сказать мне. Не потому что Деймон разрешил бы. Не потому что это было удобно. А потому что это было правильно. Ты должен был сказать после всего, что вы уже сделали, пытаясь оградить меня от правды, от боли, от выбора, от самой себя. Ты должен был позвонить мне, потому что я имела право знать. Потому что это не справедливо — решать, сколько правды я выдержу, когда речь идёт о человеке, которого я люблю. Может быть в другой ситуации я бы поняла. Может быть. В каком-нибудь другом мире, где Деймон не лежал сейчас в моей комнате, весь в жаре, с укусом оборотня, своей идиотской попыткой умереть красиво. В другой ситуации я, возможно, даже смогла бы увидеть логику: он просил, ты молчал, братская верность, благородные страдания, вся эта сальваторская драма с красивым освещением. Но не сейчас. Не когда Деймона буквально убивал яд. Я выключила звук телефона, положила его на раковину и снова посмотрела на своё отражение. Я улыбнулась себе в зеркало. Узко, зло, почти спокойно. — Ну что, невинная девочка, — сказала я своему отражению, чувствуя, как внутри наконец появляется не истерика, а направление. — Пойдём спасать идиота, пока его брат учится говорить правду вовремя.

***

А спасать идиота мы будем с помощью другого идиота. Я сказала это своему отражению с такой улыбкой, будто только что придумала самый гениальный план на свете, хотя, если честно, план был уровня “поговорить с древним колдуном в зеркале и надеяться, что он не решит сегодня быть драматичной сволочью”. Но других вариантов у меня всё равно пока не было. Клаус оставался последней дверью, в которую я очень не хотела стучать, потому что после вчерашней ночи при одной мысли о его лице у меня внутри поднималась такая ненависть, что хотелось не лекарство просить, а вырвать ему язык и заставить подавиться собственной трагичной историей. Поэтому сначала Мики. Я подошла ближе к зеркалу, подняла руку и уже собиралась постучать костяшками по стеклу, чтобы максимально раздражающе и, возможно, немного по-детски сказать: “Мики, туки-туки, это снова я, и мне снова нужна твоя помощь”. Да, звучало глупо. Да, я понимала. Но после того, как сегодня Деймон решил устроить мне прощальный тур по трассе, картошке, шарфам и смертельным укусам, я имела право на маленькую театральность. Но до того как моя рука успела коснуться зеркала, её нагло и очень аккуратно поймали. Пальцы Мики сомкнулись вокруг моего запястья прямо из отражения — не больно, не резко, но с такой самоуверенной точностью, что я сразу закатила глаза. Конечно. Почему бы древнему колдуну, запертому в зеркале, не хватать людей за руки, когда ему не нравится манера вызова? — Лана, — сказал Мики спокойным, чуть утомлённым голосом, будто я была не отчаявшейся девушкой с умирающим вампиром в спальне, а ребёнком, который снова решил постучать ложкой по стакану. — Я всегда за тобой слежу. Не обязательно стучать по зеркалу и звать меня именно так. — А почему нет? — спросила я, хмурясь и специально дёрнув запястьем не потому, что он держал больно, а потому что мне не нравилось, когда меня ловят до того, как я успела быть эффектной. — В прошлый раз, когда я звала тебя отчаянно, ты не выходил. Да, я буду напоминать тебе об этом каждый раз, даже если ты тогда уже объяснил мне причины. — Я от тебя другого и не ждал, милая, — произнёс он с лёгкой усмешкой, отпуская мою руку так медленно, будто хотел лишний раз напомнить, что мог бы удержать дольше, но великодушно этого не делает. Я хлопнула ресницами и улыбнулась ему так сладко, что даже сама себе не поверила. — Как ты уже знаешь и видел, у кое-какого идиота проблемы, — сказала я мягко, почти невинно, хотя по лицу Мики уже было видно, что он заранее ненавидит начало этого разговора. — И решить мне их поможет другой идиот. Очень удобно, не считаешь? Мики посмотрел на меня так, будто я только что плюнула в древнюю магическую родословную и ещё попросила салфетку. — Это очень оскорбительно, что ты ставишь меня в один ряд с отродьем, — сказал он холоднее, и в голосе у него сразу появилась та самая опасная нотка, от которой нормальные люди, наверное, начали бы извиняться. Я закрыла глаза на секунду, потому что, господи, мужчины с огромным эго были отдельным наказанием в моей жизни. Потом выдохнула и сказала уже спокойнее: — Для меня вы оба близки. Мики чуть приподнял бровь, и в его лице мелькнуло что-то слишком довольное, слишком быстрое и поэтому сразу раздражающее. — Неужели Ланочка Миллер настолько меня любит? — спросил он мягко, с той коварной интонацией, которой явно хотел вывести меня на эмоцию. — Может, тогда со мной тоже будешь в машинах ездить? От воспоминания о Деймоне и том, как у нас была очень интересная сцена, с ним в машине, у меня внутри всё вспыхнуло. Я буквально почувствовала, как лицо предательски нагрелось, но быстро взяла себя в руки, потому что позволить Мики увидеть, что он попал в точку, было бы преступлением против моей гордости. — Я, конечно, всё понимаю, Мики, — сказала я, поднимая на него взгляд и сразу включая тон “сейчас я буду очень милой, но это не значит, что тебе понравится”. — У тебя там в башке уже, видимо, не надо ничего придумывать, чтобы флиртовать и развивать свои странные влечения. И да, я всё ещё зла, что узнала от Марии некоторые подробности, но я, между прочим, живу своими мозгами и своими выводами. Он нахмурился, явно собираясь вставить что-то едкое, но я подняла палец, не давая ему шанса. — Даже если я тебе нравлюсь, что неудивительно, — продолжила я с такой важностью, будто просто озвучивала очевидный научный факт, и увидела, как его лицо стало ещё недовольнее. — Всё-таки ты мне как супер-мега лучший друг. Да, ты перешёл в эту категорию после раскрытия некоторых твоих тайн Марией. Но не больше, пойми меня. Может быть, когда-нибудь, если Ланочка Миллер не сойдёт с ума окончательно и перестанет язвить, мы и могли бы стать кем-то больше. Но не в этой жизни. Ты идеальный друг. На его лице появилось такое недовольное выражение, что я едва не рассмеялась. Я бы тоже была недовольна, если бы какая-то девочка — хотя нет, не какая-то, будем честны, я не вхожу в категорию “какие-то девочки” — вот так фрэндзонила великого колдуна, у которого, судя по всему, эго занимало больше места, чем его тюрьма в зазеркалье. Но мне нужна была его помощь. А значит, надо было немного смягчить удар. Хотя бы сделать вид. Я улыбнулась во все тридцать два зуба и наклонила голову, будто сейчас собиралась сказать что-то вдохновляющее, а не полить его эго дешёвым сиропом. — Не обижайся, — сказала я почти ласково, хлопая ресницами, потому что иногда женская дипломатия выглядит именно как наглое издевательство. — Как говорится, нет ничего невозможного, просто где-то есть лазейка. Так что не теряй надежды, Мики. Кто знает, что будет завтра. Главное — не сдаваться. Он смотрел на меня с лицом человека, которого держат за малолетнего индюка, которому в уши ссыт не самая талантливая мошенница на свете. — Зная тебя и твою идеальность, ты обязательно завоюешь это сердце, — добавила я, торжественно приложив здоровую часть ладони к груди и улыбаясь так широко, что сама чувствовала: выгляжу как дура. Но что поделать. Иногда ради спасения умирающего вампира приходится унижать не только древних колдунов, но и собственное чувство стиля. — Твои попытки утешать моё эго ужасны, — сказал Мики наконец, смерив меня взглядом. — Почти как твои ручные вампиры. Я мгновенно зацепилась за нужное слово, проигнорировав первую часть, потому что да, попытка была ужасной, и мы оба это знали. — Кстати о моих вампирах, — сказала я, сразу становясь серьёзнее, но всё ещё сохраняя улыбку, чтобы он не почувствовал, насколько сильно я на самом деле боюсь. — Мне очень нужна помощь с кое-каким отравленным вампиром. А так как ты самый умный, самый мудрый и самый сильный колдун в моём мире, ты сто процентов что-то знаешь. Мики чуть сузил глаза. Он прекрасно видел, что я льщу. И, что особенно раздражало, видел, что я знаю, что он видит. Но всё равно слушал. — А что взамен я получу? — спросил он ровно, с такой деловой холодностью, будто мы обсуждали не жизнь Деймона, а цену за какой-то древний артефакт. Я улыбнулась ещё шире. — Ничего. Он закатил глаза. — Лана. — Тебе несложно, мне приятно, — добавила я невинно, разводя руками так, будто это был идеальный аргумент и вообще конец переговоров. — Нет, Лана, — сказал Мики жёстче, и его лицо стало холодным. — Я не буду спасать твоё отродье. И помогать тебе его спасти тоже не буду. Я сделала обиженное лицо, хотя внутри в тот же миг стало холодно. Не от его отказа даже. От мысли, что время идёт, а Деймон лежит в моей комнате и, возможно, прямо сейчас снова улыбается так, будто уже готов отпустить жизнь. — Ну пожалуйста, — сказала я тише, специально добавляя в голос каплю жалости, хотя знала: с Мики одной жалостью далеко не уедешь. — Я понимаю, что он твой потенциальный соперник не знаю чего… — Не продолжай, — резко перебил он, и я сразу поняла: попала. Конечно, попала. Мужчины с безграничным эго — такие удобные существа, если знать, куда нажать. Назвать Деймона соперником было почти преступлением против гордости Мики, и именно поэтому я это сделала. Всё-таки их самолюбие было настолько огромным, что иногда я удивлялась, как они вообще помещаются в одном мире. — Как ты смеешь считать эту ошибку моим соперником? — спросил он с таким оскорблённым достоинством, что я едва не хлопнула в ладоши. — Раз это не так, чего ты боишься, Мики? — спросила я уже с ухмылкой, наклоняя голову и давая ему понять, что да, я поймала его на крючок, и да, он сам только что дёрнулся. Он заметил. Конечно, заметил. Его лицо на секунду стало совсем непроницаемым, а потом он тоже ухмыльнулся. Странно. Почти опасно. Так, будто я выиграла маленькую партию, но он уже придумал, как сделать так, чтобы я за неё заплатила позже. — Укус оборотня может залечить лишь Клаус, — сказал он наконец, глядя мне прямо в глаза. — И никто другой. Я замерла. Не от неожиданности. Где-то внутри я уже знала, что ответ будет именно таким. Но всё равно услышать это вслух было мерзко. Клаус. Опять Клаус. Всегда Клаус, когда дело доходило до крови, смерти и невозможных решений. И всё же я почувствовала, что Мики что-то не договорил. Не словами. Нутром. В его голосе была маленькая пауза, слишком аккуратная, слишком скрытая. Будто за фразой “только Клаус” стояло ещё что-то. Но сейчас у меня не было времени вытаскивать из него тайны клещами. Не когда яд ел Деймона изнутри. Я улыбнулась. Не поблагодарила нормально, конечно. Ещё чего. Вместо этого подмигнула ему, а потом, чтобы он не расслаблялся и не подумал, что я стала слишком милой, всё-таки ударила кулаком по зеркалу. Не так сильно, как хотелось, потому что руки и так были в ужасном состоянии, но достаточно, чтобы Мики отшатнулся с раздражённым выражением лица. — Спасибки, братан, — сказала я тихо и с таким пафосом, будто только что произнесла фразу века. — Я этого никогда не забуду. Через секунду я сама поняла, насколько это прозвучало кринжово. Я замерла. Потом медленно посмотрела на Мики с таким ужасным лицом, будто это не я сейчас сказала “спасибки, братан”, а он совершил что-то морально недопустимое перед моими глазами. Мики, естественно, ухмылялся. Очень плохо. Очень опасно для его дальнейшего существования. Я медленно поправила волосы, выпрямилась и сказала максимально ровным голосом: — Ты забудешь эту сцену, или я убью тебя. Он лишь продолжал ухмыляться, и это было худшим ответом из всех возможных. Я развернулась и вышла из ванной, хлопнув дверью чуть громче, чем требовалось. Потому что, во-первых, Деймон умирал. Во-вторых, мне теперь нужно было идти к Клаусу. А в-третьих, “спасибки, братан” — это была трагедия, которую я пока не готова была пережить.