Гемофобия

Когда я вошла в квартиру, внутри было очень тихо. Впрочем, это было обычным явлением. Мама снова была в больнице, потому что, видимо, больница уже давно стала её вторым домом, а папа… папа был на небесах. Да и зачем ему быть здесь, если я только что пришла от него? Эта мысль была странной и одновременно такой болезненно простой, что я даже не стала её разворачивать в голове. Не хватало ещё снова начать плакать прямо в коридоре, с размазанной тушью, больными руками и видом человека, которого сегодня пережевали, выплюнули, а потом ещё попросили вести себя прилично. Я сняла каблуки, оставила их у входа и прошла всего пару метров, когда заметила в кухне Деймона. Он стоял там так, будто это была не моя квартира, а его личное место ожидания, куда он мог заявляться без звонка, разрешения и хотя бы минимального чувства стыда. Что-то он в последнее время слишком часто начал появляться у меня без причины. Хотя, конечно, причина у него всегда была: его ужасное лицо, его виноватые глаза, его попытки выглядеть так, будто ему не больно, и это его вечное желание заставить меня простить его, даже если он сам не произносил этого вслух. Я посмотрела на него и почувствовала одновременно раздражение, усталость и эту мерзкую тёплую слабость, которая появлялась, когда он был рядом. Я не знала, что с ним делать. Прощать? Не прощать? Выгнать? Обнять? Ударить? Всё вместе? Проблема была в том, что выгонять его было бесполезно. И, что хуже, я не очень-то хотела. Я закатила глаза, стараясь вернуть себе привычное выражение лица, потому что если дать Деймону увидеть, насколько я устала, он снова начнёт смотреть на меня так, будто готов лечь у двери и сторожить моё дыхание. А мне после похорон и так хватало эмоционального терроризма. — Деймон, мне на сегодня твоего присутствия хватит, дорогой, — сказала я сухо, специально добавив это “дорогой” так, чтобы оно звучало не ласково, а как предупреждение. — Я вроде ясно сказала, что как минимум неделю не хочу тебя видеть. Он посмотрел на меня тем самым многозначительным взглядом, от которого обычно у нормальных людей появлялось желание либо отступить, либо сразу начать ругаться, потому что Деймон Сальваторе редко смотрел просто так. В его взгляде всегда было что-то ещё: вызов, боль, шутка, ложь, желание, вина. Иногда всё сразу, потому что, конечно, зачем быть простым человеком, когда можно быть ходячей эмоциональной катастрофой в кожаной куртке. — А я без тебя и дня не проживу, не то что неделю, Лана, — сказал он почти легко, с привычной ухмылкой, но эта лёгкость почему-то прозвучала не как флирт, а как фраза, за которой он спрятал что-то слишком настоящее. Я нахмурилась. — Боже, будешь иногда звонить — проживёшь, — сказала я, проходя ближе и стараясь не реагировать на то, как странно внутри отозвались его слова. — Может, заодно вы все наконец поймёте, что меня не надо так нагло связывать. И вот тогда я увидела, во что он был одет. На нём был мой шарф. Тот самый, который я когда-то связала для него. И носки. Тоже мои, тоже связанные мной. А сверху — одна из его рубашек, которая уже давно каким-то естественным и абсолютно наглым образом стала моей. Всё это вместе выглядело настолько странно, что я даже на секунду забыла, как правильно злиться. Деймон Сальваторе в моём шарфе, моих носках и своей же рубашке, которую я присвоила. Это было не просто нелепо. Это было тревожно. Потому что Деймон не относился к таким вещам легкомысленно. Я помнила, как он хранил их отдельно, на верхних полках, почти как что-то неприкасаемое. Он сам говорил, что не будет носить их просто так, потому что они ему слишком дороги. Тогда я, конечно, смеялась над ним и называла драматичным вампиром с синдромом коллекционера Ланы Миллер. Но сейчас мне было не смешно. — Если ты решил так отчаянно извиниться передо мной, Деймон, это уже не лезет ни в какие ворота, — сказала я медленно, вглядываясь в него внимательнее. — Ты сегодня ведёшь себя особенно странно. Скажи мне правду: что с тобой происходит? Он улыбнулся. Слишком быстро. Слишком привычно. Именно так улыбаются люди, которые хотят закрыть дверь прямо перед твоим носом, пока ты не успела увидеть, что там внутри. — Я же говорю тебе, милая, просто хочу, чтобы ты меня простила, — сказал он, разводя руками так, будто всё было очевидно, и специально сделал голос мягким, почти ленивым, чтобы я подумала, что опять драматизирую. — Да и на улице похолодало, дорогая. Мне же нужно следить за своим здоровьем. — За своим здоровьем? — переспросила я, потому что это прозвучало настолько нелепо, что даже мой уставший мозг на секунду споткнулся. — Конечно, — сказал он с совершенно невинным выражением лица, которое у него всегда выглядело подозрительно, потому что Деймон и невинность в одном предложении — это уже преступление против логики. Потом он достал мой спрей с аконитом и повертел его в руках, будто показывал доказательство своей великолепной ответственности. — Помнишь тот спрей от волков, который ты сделала для меня? Я тоже принёс. Чтобы защищаться от Клауса. Я уставилась на него. Потом на спрей. Потом снова на него. И чем дольше смотрела, тем сильнее внутри поднималось это неприятное чувство, будто я стою перед закрытой дверью, за которой что-то горит. — Деймон, это очень странно, — сказала я уже хмуро, и в голосе всё сильнее появлялось предупреждение. — Я знаю, что ты любишь своё здоровье, особенно когда речь идёт о твоём лице и возможности красиво страдать у бара. Но я помню, где всё это хранилось. Эти вещи лежали у тебя на верхних полках отдельно от всего. И ты сам говорил, что не будешь их носить и использовать, потому что они тебе очень дороги. Он молчал, продолжая смотреть на меня с лёгкой улыбкой, и это молчание бесило ещё сильнее. — Не беси меня, — сказала я уже почти рыком. Он улыбнулся шире, но в этой улыбке было что-то слишком усталое. — Ты что, хочешь, чтобы я заболел гриппом, Лана? — спросил он с таким обиженно-насмешливым видом, будто я была самым жестоким человеком на земле. — Какая ты всё-таки жестокая. Я всего лишь хотел согреться. Да и твои вещи, как и твой запах, очень хорошо успокаивают. А мне, как ты понимаешь, спокойствие сейчас особенно нужно. При такой Лане Миллер рядом. Он показал на меня рукой, будто я была главной причиной всех его нервных болезней, и в другой день я бы обязательно ответила чем-то ядовитым. Но сейчас у меня не получилось. Потому что он говорил слишком много. Слишком быстро. Слишком красиво уходил от ответа. А когда Деймон Сальваторе уходил от ответа красиво, значит, где-то рядом лежала очень уродливая правда. — С каких пор ты начал бояться простуды? — спросила я тихо, уже не скрывая подозрения. — И с каких пор ты вообще заботишься о том, что можешь заболеть? — С тех пор, как рядом появилась женщина, которая угрожает сжечь мой дом, мою машину и моё терпение, — сказал он, но я видела, что он намеренно снова пытается перевести всё в шутку. — Деймон, — сказала я жёстче, — я ясно сказала, что не хочу тебя пока видеть. Он ухмыльнулся, но вместо ответа вдруг сменил тему так резко, что я почти физически почувствовала, как он поставил между нами стену. — Ты помнишь нашу первую встречу, Лана? — спросил он, глядя на меня уже совсем иначе. Не насмешливо. Скорее задумчиво, будто сам зачем-то вытаскивал это воспоминание из места, где давно его хранил. — Ты тогда обиделась, что я не пригласил тебя, и ушла, оставив свою подругу мне. Я прищурилась. — Да. И что? — Ничего, — сказал он, и его улыбка стала мягче. — Просто тогда я впервые был удивлён. Ты впервые показалась мне очень интересной особой. — Ложь, — сказала я сразу, даже не подумав. — Тогда интересной ты считал только Елену. Он усмехнулся, будто ждал именно этого ответа. — Да, это было ложью, — признал он легко, и от этой честности мне стало только тревожнее. — Но в одном ты тоже не права. Он улыбнулся мне так странно, что я напряглась всем телом. В этой улыбке было не его обычное самодовольство. Не флирт. Не даже привычная игра. Там было что-то тёплое и прощальное, будто он смотрел не на меня в настоящем, а на все наши моменты сразу: первую встречу, мои угрозы, его рубашки в моём шкафу, мои руки в бинтах, его оладьи, мою злость, нашу глупую войну, которую мы почему-то оба называли любовью. — Лана, я очень голоден, — сказал он вдруг почти буднично, но слишком мягко, и от этого у меня внутри всё неприятно сжалось. — Помнишь, как ты жарила мне картошку? Пожарь мне ещё раз, пожалуйста. Я хочу покушать твою шедевральную кухню. На секунду у меня почти остановилось сердце. Не из-за картошки, конечно. Не из-за просьбы. А из-за того, как он это сказал. Как человек, который хочет вернуться в какой-то маленький, глупый, живой момент. Как будто жареная картошка могла стать для него не едой, а доказательством, что всё ещё существует обычная жизнь, где Лана Миллер портит кухню, Деймон Сальваторе делает вид, что это вкусно, и никто не умирает. Я тут же попыталась одёрнуть себя. Да ладно тебе, Лана, хватит драматизировать. Он просто устал. Просто хочет вспомнить что-то хорошее. Просто пытается извиниться по-своему, через твои вещи, странные разговоры, просьбу о картошке и своё невыносимое лицо. Ничего страшного. Ничего такого. Но чувства внутри упрямо твердили другое: приготовь. Сделай это. Ему почему-то очень нужно, чтобы ты приготовила. Я улыбнулась, хотя улыбка вышла осторожной. — Не знаю, что ты там замышляешь, Деймон, — сказала я, стараясь вернуть в голос привычную язвительность, — но картошку чистишь ты. Он ухмыльнулся, и на секунду его лицо стало почти нормальным. — Хорошо, Лана. — Подожди, — сказала я, кивая в сторону ванной. — Мне нужно смыть с лица эту тушь и переодеться во что-то уютное. А то я выгляжу так, будто меня похороны пережевали и выплюнули. — Хорошо, Лана, — повторил он мягко, глядя на меня так внимательно, что мне захотелось спросить ещё раз, что с ним не так. — Жду тебя тут. Я улыбнулась ему и ушла умываться, хотя внутри всё продолжало скрести когтями. В ванной я долго смотрела на себя в зеркало. Красные глаза, опухшее лицо, уставшая кожа, бинты на руках, чужая рубашка, слишком много дня в одном отражении. Я смыла тушь, переоделась во что-то более уютное и попыталась убедить себя, что всё нормально. Не получилось. Но я всё равно спустилась обратно. На кухне вся картошка уже была очищена. Чисто, аккуратно, почти идеально. Я остановилась в проходе и посмотрела на него с подозрением. — Знай одно, — сказала я, подходя ближе и беря нож, — мои кулинарные навыки могут быть ещё хуже, учитывая то, что ты со мной сделал. Деймон улыбнулся, прислонившись к столешнице. На нём всё ещё был мой шарф. Господи, этот шарф. Он выглядел в нём одновременно нелепо, красиво и настолько странно, что мне хотелось стянуть его с него и потребовать объяснений. Но я почему-то не стала. — Тогда будет ещё вкуснее, — сказал он, и в его голосе снова мелькнуло что-то настоящее, слишком мягкое для обычной шутки. Я лишь улыбнулась и начала резать картошку. С руками было неудобно, больно, раздражающе, но я справлялась. Деймон несколько раз хотел вмешаться, я несколько раз посмотрела на него так, что он благоразумно отступил. Готовка шла медленно, неровно и, честно говоря, не слишком красиво. Но всё это время я ловила на себе его взгляд. Он просто смотрел. Не говорил почти ничего. Не комментировал, не издевался, не пытался украсть кусочек, не стоял над душой с советами, хотя обычно обязательно бы сделал что-нибудь, чтобы выбесить меня. Он просто смотрел на меня и пытался улыбаться. Иногда улыбка выходила почти обычной, иногда сразу ломалась и становилась слишком тихой. Это было невыносимо странно. Он смотрел на меня так, будто запоминал. Как я стою у плиты. Как хмурюсь на картошку, будто она лично меня оскорбила. Как осторожно двигаю забинтованными руками. Как морщусь, когда масло стреляет, и делаю вид, что всё под контролем. Как поправляю волосы плечом, потому что пальцами неудобно. Как недовольно бормочу себе под нос, если куски получаются слишком толстыми. Он смотрел на каждую эту мелочь так, будто она была важной. Слишком важной. И от этого тревога внутри уже не просто скреблась. Она начала стучать. Картошка в итоге получилась такой, как и всегда. То есть не идеальной. Местами подгоревшей, местами слишком мягкой, местами подозрительно хрустящей не там, где надо. Аппетитной её назвать можно было только при огромной любви ко мне или при полном отсутствии вкусовых рецепторов. Я поставила тарелку перед Деймоном с видом повара, который не принимает критику, потому что критик может быть убит сковородкой. Но Деймон посмотрел на это блюдо с таким трепетом, что я на секунду забыла подготовленную язвительную фразу. Он улыбнулся. Не как обычно. Не самодовольно, не играючи, не с этой своей “я знаю, что ты меня обожаешь”. Он улыбнулся почти благодарно. И это было настолько неправильно, что я почувствовала, как холод пробежал по спине. Он взял вилку, попробовал картошку и закрыл глаза на секунду, будто я приготовила не подгоревшее месиво, а что-то из детства, памяти, дома и последнего желания. — Самое лучшее блюдо на свете, — сказал он, открывая глаза и глядя на меня с той серьёзностью, от которой у меня снова сжалось сердце. Я попыталась рассмеяться. — Деймон, если ты сейчас умрёшь от пищевого отравления, это будет не моя вина. Я предупреждала, что мои кулинарные навыки пострадали вместе с руками. — Я бы до конца жизни ел только такое, — сказал он, и вроде бы это должно было быть шуткой. В его стиле. Красивой, наглой, немного драматичной. Но он сказал это слишком серьёзно. Слишком тихо. Слишком честно. Я смотрела на него и улыбалась во все зубы, потому что не знала, что ещё делать. Улыбка была моей защитой, моим щитом, моей тупой привычкой не показывать страх, пока он не схватит меня за горло. Но внутри всё уже становилось холодным. — Ты сегодня пугающе добрый к моей картошке, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо. — Обычно ты хотя бы изображаешь, что у тебя есть вкус. Он посмотрел на меня поверх тарелки, всё ещё в моём шарфе, в моих носках, с моим спреем где-то рядом и с этой странной мягкостью в глазах. — Может, я просто понял, что у меня отличный вкус, — ответил он. Я должна была сказать что-то колкое. Что-то про его вкус на женщин, про то, что этот вкус регулярно доводит его до катастроф, про Кэтрин, про Елену, про меня, про всё сразу. Но слова почему-то не пришли. Я просто смотрела на него и всё больше понимала: он не просто извиняется. Не просто вспоминает. Не просто хочет картошку. Он прощается. Не словами. Не напрямую. Но всем своим поведением: шарфом, носками, моей рубашкой, спреем от волков, просьбой приготовить, этими взглядами, этой странной нежностью, этой серьёзностью, когда он ел мою отвратительную картошку так, будто она была последним нормальным блюдом в его жизни. И именно в этот момент мне стало по-настоящему страшно. — Деймон, — сказала я тише, уже без яда, без привычной игры, потому что внутри наконец что-то щёлкнуло. — Что с тобой происходит? Он продолжал смотреть на меня, а улыбка на его губах стала такой красивой и такой печальной, что мне захотелось разбить эту тарелку об стену просто для того, чтобы звук разрушил эту тишину. — Ничего, котёнок, — сказал он мягко, и именно поэтому я поняла, что это была ложь. Самая страшная ложь за весь день.

***

И в этот момент я посмотрела на него уже серьёзнее. Не с привычным прищуром, не с усталым раздражением, не с той ядовитой усмешкой, за которой я обычно прятала всё, что мне не хотелось признавать. Нет. Я смотрела на него так, как смотрят на человека, который слишком долго врёт тебе прямо в лицо, но делает это так красиво, что ты почти хочешь позволить ему продолжать. Почти. Потому что у меня внутри уже всё звенело от тревоги. Его странная нежность, мой шарф на его шее, носки, которые я связала ему и которые он раньше хранил как семейную реликвию, просьба приготовить картошку, его взгляд, будто он пытался запомнить меня не просто сейчас, а на всю оставшуюся жизнь. Всё это складывалось в одну картину, и картина мне очень не нравилась. — Деймон, — сказала я тихо, но так, что даже мне самой стало понятно: это уже не просьба. Это приказ. — Скажи мне наконец, что с тобой происходит. Он посмотрел на меня, и на секунду мне показалось, что он всё-таки сдастся. Что скажет. Что перестанет выкручиваться, шутить, гладить меня словами и прятаться за своей невыносимой улыбкой. Но, конечно, это был Деймон Сальваторе. Даже когда его прижимали к стене правдой, он умудрялся найти боковую дверь и уйти через неё с видом человека, который сам всё контролирует. — Я всё тебе скажу, — произнёс он мягко, слишком мягко, будто хотел не ответить, а усыпить мою настороженность. — Но сначала ты пойдёшь со мной кое-куда. Я нахмурилась. — Деймон. — Лана, — ответил он тем же тоном, только в его голосе было что-то такое, от чего я замолчала. Не послушно, конечно. Я не какая-нибудь воспитанная героиня с нормальной нервной системой. Просто в этом одном слове было слишком много усталости. Слишком много просьбы, которую он пытался выдать за команду. Он поднялся из-за стола так, будто даже не допускал мысли, что я откажусь. Просто встал, поправил мой шарф на своей шее, взял ключи и пошёл к двери. Я ещё несколько секунд сидела на месте, сжимая губы и чувствуя, как внутри поднимается злость. Не та яркая, удобная, которой можно швыряться, как ножами. А тяжёлая. Тревожная. Потому что я понимала: если сейчас не пойду, он уйдёт один. А Деймон, который ведёт себя так, будто прощается, и уходит один, — это очень плохая комбинация. Так что я встала и пошла за ним. Машину вёл он. Мою машину. И это уже само по себе должно было стать причиной для небольшого скандала, но я молчала. Потому что он вёл странно. Не катастрофически, нет. Деймон всё ещё оставался Деймоном, и даже в самом ужасном состоянии умудрялся выглядеть так, будто весь мир должен подвинуться и дать ему дорогу. Но я замечала. Иногда он слишком резко поворачивал руль. Иногда тормозил чуть позже, чем нужно. Иногда взгляд у него становился расфокусированным, словно дорога перед ним на секунду расплывалась. Он был будто пьяным. Не смешным пьяным Деймоном, который пьёт бурбон, потому что у него очередная эмоциональная драма. А человеком, который пытается ехать ровно, пока тело предаёт его маленькими, почти незаметными сбоями. Я сидела рядом и молчала. Удивительно, да. Лана Миллер молчит в машине, где Деймон Сальваторе ведёт себя подозрительно и потенциально портит её тачку. Но слова застряли. Я ждала. Ждала, куда он меня везёт. Ждала, когда он наконец сдастся. Ждала, когда моё шестое чувство перестанет орать, что я еду не на романтичную прогулку по воспоминаниям, а прямо в какую-то эмоциональную яму, где меня снова заставят чувствовать. Он остановился посреди шоссе. Я вышла из машины и осмотрелась, не понимая, что именно должна увидеть. Обычная дорога. Тёмная, длинная, пустая, с лесом по бокам и этим странным ощущением, будто здесь слишком много места для плохих решений. Я посмотрела на Деймона, но он уже стоял немного впереди, посреди трассы, с руками в карманах и взглядом куда-то вдаль. Ветер тронул мой шарф на его шее, и это почему-то выглядело настолько неправильно, что у меня снова болезненно сжалось в груди. — Что мы здесь делаем? — спросила я, подходя ближе, хотя ответ мне уже не нравился заранее. Он повернулся ко мне не сразу. Сначала смотрел на дорогу, будто вспоминал не место, а состояние, в котором когда-то здесь был. Потом взял мои руки в свои. Осторожно, как всегда после ожогов, но крепко. Очень крепко. И только потом начал говорить. — Ровно год назад, — сказал он низко, не глядя мне прямо в глаза, словно так было проще, — вот здесь, когда тебе было шестнадцать, я был… ну, как обычно. Разбит. Зол. Пуст. Убит. “Как всегда”, — почти автоматически подумала я, потому что это была слишком деймоновская формулировка, и если бы ситуация не была такой тревожной, я бы обязательно сказала это вслух. — И я решил провернуть старый трюк, — продолжил он, чуть усмехнувшись, но в этой усмешке не было веселья. — Лечь посреди трассы, дождаться, пока кто-нибудь остановится, чтобы помочь, а потом… — И это было их главной ошибкой, — перебила я его, потому что прекрасно поняла, куда он ведёт, и мне не понравилось, как спокойно он это говорил. — Ты либо пожирал их, либо убивал. А если им очень везло, оставлял живыми после того, как выпьешь их кровь. Так ведь? Он наконец посмотрел на меня и улыбнулся почти привычно, но глаза были слишком грустными. — С языка сняла, котёнок. Я нахмурилась. Не потому что не знала, каким он был. Знала. Но слышать это именно здесь, на трассе, где он когда-то выбирал случайных людей как еду или развлечение, было мерзко. Слишком конкретно. Слишком реально. Уже не абстрактные “жертвы Деймона” из моих мыслей у могилы отца. А вот это место. Эта дорога. Люди, которые просто ехали по своим делам и останавливались, потому что думали, что на дороге лежит человек. — И тогда одной из тех, кто выжил, была ты, — сказал он. Я моргнула. Вот тут мозг действительно на секунду завис. Потому что это прозвучало так неправильно, что я даже не сразу поняла, как реагировать. Я не помнила такой встречи. Я не помнила Деймона на этой трассе. Нашу первую встречу, насколько мне было известно, я должна была связывать совсем с другим местом, другим моментом, другими обстоятельствами. Я встретила его на кладбище. Не здесь. — Подожди, — сказала я медленно, пытаясь собрать в голове кусочки, которые никак не хотели складываться. — Я такого не помню. — Знаю. — И не должна помнить. — Тоже знаю. Я уставилась на него, потом на трассу, потом снова на него. В голове мелькнула самая абсурдная мысль, но после всего, что происходило в моей жизни, абсурд уже давно перестал быть поводом для отказа. — Неужели нашлась ещё одна моя прабабка? — спросила я серьёзно, потому что с моим родом, зеркалами, проклятиями и Мики я уже ничему не удивлялась. Деймон фыркнул, и в его лице наконец мелькнуло что-то настоящее, почти живое. — О нет, милая. Судя по тому, что ты переехала меня, это была именно ты. Я уставилась на него. Молча. Потом на дорогу. Потом опять на него. Внутри меня одновременно взорвались шок, смех, ужас и какое-то странное чувство гордости за саму себя. Я едва удержалась, чтобы не рассмеяться ему прямо в лицо, потому что момент был явно серьёзный, а он стоял передо мной с таким видом, будто рассказывает важнейшую тайну своей жизни. Но, простите, что значит — я переехала Деймона Сальваторе? — Я… переехала тебя? — переспросила я, растягивая слова, потому что мне нужно было услышать это ещё раз, чтобы поверить. — Да, милочка, — сказал он с преувеличенно страдальческим видом, но глаза у него были тёплыми. — Ты переехала меня. И мне было очень больно. Я закрыла рот, потому что улыбка всё-таки пыталась вылезти наружу. Нельзя. Нельзя смеяться. Человек, возможно, рассказывает тебе о судьбоносной встрече, а не о том, как ты случайно устроила ему дорожный тест на прочность. — Я не помню, — сказала я наконец, всё ещё борясь с собой. — А если бы и помнила, то, наверное, решила бы, что помогаю самоубиться какому-то сумасшедшему человеку. Не зря же меня считали немного странной. Деймон ухмыльнулся, и на секунду стал тем самым Деймоном, которого я знала лучше: наглым, красивым, невозможным. — Ты и тогда дала мне понять, что удивительная. — Я переехала тебя машиной, Деймон. Это не “удивительная”, это минимум административное нарушение. — После того как я остановил твою машину, — продолжил он, будто не услышал, хотя по ухмылке было видно: услышал и получил удовольствие, — ты вышла вся пьяная. Настолько пьяная, что я даже на секунду забыл, что собирался сделать. Я прищурилась, пытаясь вытянуть из памяти хоть что-то. Ничего. Пустота. Видимо, если я тогда была настолько пьяна, удивляться было нечему. Шестнадцатилетняя Лана Миллер, конечно, тоже была не подарком для общества. — Ты посмотрела на меня, — сказал он, и его голос стал мягче, — и спросила, не видел ли я человека, который был на трассе. Я почувствовала, как брови сами поднялись. — Серьёзно? — Абсолютно. А я сказал: “Нет, а что?” Я уже почти видела эту сцену. Деймон, которого только что переехали. Я, пьяная, потерянная, явно уверенная, что где-то тут был человек, которому я собиралась помочь, даже если помогла странным способом. — И ты сказала, — Деймон посмотрел на меня уже совсем другим взглядом, тёплым и каким-то болезненным, — “Я просто хотела упростить ей жизнь. А оказалось, что я так никому и не помогла”. Улыбка медленно сползла с моего лица. Вот это уже не было смешно. Я не помнила. Но эти слова почему-то ударили куда-то глубже, чем должны были. “Упростить ей жизнь”. Не ему. Ей. Значит, я тогда была в таком состоянии, что думала о ком-то другом. Или видела что-то. Или путала реальность с горем, алкоголем и своей проклятой эмпатией. И от этого стало неуютно. Потому что часть меня вдруг поняла: шестнадцатилетняя я уже тогда была сломана сильнее, чем хотела признавать. — Потом ты рыдала у меня на груди, — сказал Деймон тихо, и в его голосе не было насмешки. Ни капли. — И тогда я впервые встретил тебя, Лана. Я смотрела на него и не знала, что сказать. Потому что это не вписывалось в мою версию истории. В моей голове наша первая встреча была другой. А оказалось, что до неё была ещё одна — грязная, пьяная, странная, на трассе, где он собирался убить случайного человека, а я переехала его и расплакалась у него на груди. Очень в нашем стиле, если подумать. Ничего нормального, ничего здорового, всё через травмы, кровь, алкоголь и абсурд. — И с того дня, — продолжил он, чуть сжав мои руки, — я больше не ложусь на трассу. Я подняла на него взгляд. Он улыбнулся, но очень грустно. — Конечно, таких как ты больше нет. Но кто знает, вдруг однажды ты сама решишь перейти эту трассу. Я молчала. А потом всё-таки ухмыльнулась, потому что что ещё мне оставалось? Плакать? Кричать? Спрашивать, почему он стёр мне память? Почему не сказал раньше? Почему именно сейчас, когда он выглядит так, будто собирает свои последние воспоминания со мной в одну коробку? Нет. Мой мозг выбрал первое доступное средство защиты — сарказм. — Значит, я спасла несколько случайных людей тем, что переехала тебя, — сказала я, слегка приподняв подбородок. — Надо будет поставить себе памятник. “Лана Миллер. Пьяная, но общественно полезная”. Деймон тихо рассмеялся, и этот смех был таким коротким и живым, что мне почти стало легче. Почти. Потому что потом он снова посмотрел на меня так, что весь мой сарказм провалился куда-то под землю. Он повернул ко мне голову полностью, и его взгляд был грустным, но полным такой любви, что мне стало страшно. Не приятно, не гордо, не тепло. Именно страшно. Потому что люди так смотрят, когда уже приняли решение, о котором ты ещё не знаешь. Когда хотят сказать всё, но боятся, что после этого мир изменится окончательно. Когда любят так сильно, что эта любовь больше похожа на прощание. — Деймон, — сказала я тише, уже без ухмылки. — Почему ты рассказываешь мне это сейчас? Он смотрел на меня, не моргая, и его пальцы на моих руках стали чуть крепче. Осторожно, чтобы не причинить боль, но всё равно крепче. Как будто он боялся, что если отпустит, то я исчезну из этого воспоминания, как исчезла из его жизни тогда, после внушения. — Потому что ты должна знать, — сказал он наконец, и голос у него был низкий, усталый, почти сорванный. — Ты думаешь, я встретил тебя позже. Но это не так. Ты появилась раньше, Лана. Раньше, чем я был готов признать, что одна пьяная девчонка, которая переехала меня на трассе и плакала у меня на груди, может заставить меня изменить хотя бы одну привычку. Я почувствовала, как внутри снова поднимается тревога. Уже не просто тревога. Паника, тихая, холодная, очень умная. — Ты внушил мне забыть? — спросила я, хотя ответ был очевиден. Он опустил взгляд на наши руки. — Да. — Почему? — Потому что я был чудовищем, — сказал он слишком спокойно. — И даже тогда, в ту ночь, я понял, что если ты запомнишь меня, то я стану для тебя ещё одной причиной бояться дороги, темноты и мужчин, которые лежат посреди трассы. А у тебя, как я понял, уже хватало причин плакать. От этих слов у меня в горле стало тесно. Я хотела разозлиться. Должна была разозлиться. Он внушил мне. Забрал у меня кусок памяти, пусть даже странный, пусть даже пьяный, пусть даже, возможно, болезненный. Но вместо чистой злости пришло что-то другое. Потому что он не говорил это так, будто оправдывался. Он говорил это так, будто признавался в ещё одном грехе и не просил смягчить приговор. Я посмотрела на него и вдруг поняла: он привёл меня сюда не только потому, что хотел показать нашу первую настоящую встречу. Он хотел оставить мне что-то. Как будто, если его не станет, у меня должен быть этот кусок правды. Этот странный, нелепый, болезненный факт: я была в его жизни раньше, чем думала. И даже тогда каким-то образом остановила его. — Деймон, — сказала я ещё тише, и на этот раз в моём голосе уже была не угроза, а страх. — Что с тобой происходит? Он улыбнулся. Медленно. Печально. С той самой красивой улыбкой, которую я в этот момент почти возненавидела. И вместо ответа просто посмотрел на меня так, будто хотел запомнить, как я стою перед ним на этой трассе: злая, заплаканная, в его рубашке, с забинтованными руками, с глазами, которые всё ещё требовали правды.

***

Он повернул ко мне голову и посмотрел так, что у меня внутри что-то неприятно оборвалось. Это был не тот взгляд, которым Деймон обычно пытался меня вывести из себя, соблазнить, поставить в тупик или заставить закатить глаза так сильно, чтобы я увидела собственный мозг. Нет. Он смотрел на меня слишком тихо. Слишком мягко. Слишком честно для человека, который половину своей жизни прятал всё настоящее под ухмылкой, алкоголем и вечным “мне плевать”. Ветер шевелил мой шарф на его шее, трасса была пустой, тёмной и странно безразличной, будто не понимала, что прямо сейчас в моей жизни снова собирается произойти что-то ужасное. А я понимала. Не полностью, не словами, но всем телом. Моя интуиция уже не просто шептала. Она стояла рядом и орала мне в ухо: смотри внимательнее, Лана, он не просто вспоминает. Он прощается. — Деймон, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри уже поднималась паника, холодная, липкая и очень злая. — Если ты сейчас скажешь ещё одну красивую, загадочную и трагичную фразу вместо нормального ответа, я клянусь, я перееду тебя второй раз. Уже осознанно. Он усмехнулся, но даже эта усмешка была не такой, как обычно. Не наглой, не победной, не раздражающе самодовольной. Она была слабой. Почти нежной. Как будто ему правда было приятно, что даже сейчас я угрожаю ему машиной. — Знаешь, котёнок, — сказал он тихо, глядя на меня так, будто пытался запомнить каждую черту моего лица, — если бы меня могло спасти то, что ты меня переедешь, я бы уже лёг обратно. Я нахмурилась, потому что фраза была слишком неправильной. Слишком похожей на шутку, за которой спрятали правду. Он увидел, как изменилось моё лицо, и сделал шаг ближе, всё ещё держа мои руки в своих. Осторожно. Очень осторожно. Его пальцы почти не давили на бинты, но я всё равно чувствовала его тепло, его напряжение, эту странную дрожь, которую он пытался скрыть. И чем нежнее он был, тем сильнее мне хотелось ударить его за то, что он пугает меня. — Я говорил тебе, что люблю тебя, наверное, уже слишком много раз, — начал он, и голос у него был мягким, но внутри этой мягкости жила боль, которую он уже не мог полностью спрятать. — Так много, что нормальная девушка, возможно, давно бы поверила, привыкла и перестала каждый раз смотреть на меня так, будто я пытаюсь продать ей поддельные часы на углу. — Нормальная девушка не связалась бы с тобой, — сказала я тихо, потому что если не сказать что-то ядовитое, я могла начать плакать прямо сейчас, а это было недопустимо. — У неё были бы инстинкты самосохранения и, возможно, хороший психолог. — Вот именно, — он улыбнулся уголком губ, и эта улыбка почему-то ударила больнее, чем грусть. — Но мне никогда не нравились нормальные. Он поднял одну мою руку чуть выше и осторожно коснулся губами бинта. Не кожи. Даже не раны. Просто белой ткани, которая прятала ожоги. И от этого жеста у меня перехватило дыхание. Потому что это было не театрально. Не красиво напоказ. Это было почти виновато. — Ты ворвалась в мою жизнь как буря, Лана Миллер, — продолжил он, не отпуская мою руку. — Нет, даже хуже. Буря хотя бы предупреждает. Сначала тучи, ветер, молния, нормальные люди успевают спрятаться. А ты просто появилась. Сначала переехала меня машиной, потом расплакалась у меня на груди, потом забыла обо мне, а когда вернулась в мою жизнь по-настоящему, начала смотреть так, будто я лично виноват во всех проблемах этого города. — Во многих ты реально виноват, — пробормотала я, чувствуя, как горло сжимается. — Знаю, — сказал он без привычной защиты, и от этого мне стало ещё хуже. — И всё равно ты осталась. Я замолчала. Вот это было нечестно. Потому что он сказал это так просто, будто не бросал мне в руки сердце, которое я не знала, куда девать. — Ты была рядом, даже когда я не заслуживал, чтобы рядом со мной вообще кто-то стоял, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, и теперь в его голосе уже не было даже попытки шутить. — Ты видела меня злым, жестоким, ревнивым, самовлюблённым, ужасным. Видела, как я ломаю всё, к чему прикасаюсь. Видела, как я оправдываюсь любовью, когда на самом деле просто боюсь потерять тех, кто стал для меня важен. Ты видела во мне чудовище, Лана. Не красивую картинку. Не бедного несчастного вампира с голубыми глазами и трагичной биографией. Настоящее чудовище. Он чуть усмехнулся, но эта усмешка была горькой. — И самое страшное, ты не стала делать вид, что его нет. Ты никогда не была такой доброй дурочкой, которая говорит: “О, он просто сложный, зато со мной он милый”. Нет. Ты смотрела на меня так, будто прекрасно знаешь, сколько крови на моих руках. И всё равно… всё равно ты почему-то позволила мне быть рядом. Я почувствовала, как слёзы начинают подниматься к глазам, и тут же зло моргнула. Нет. Не сейчас. Он не имел права говорить всё это так, будто ставит точку. — Ты слишком красиво говоришь для человека, который обещал сказать правду, — сказала я хрипло. — Мне это не нравится. — Мне тоже много что не нравится, — тихо ответил он. — Например, то, что я потратил столько времени на то, чтобы быть идиотом, когда мог просто любить тебя нормально. Я посмотрела на него, и он улыбнулся, уже совсем слабо. — Хотя кого я обманываю. Нормально у нас бы всё равно не получилось. Ты бы заскучала. — Я бы выжила, — прошептала я. — Нет, котёнок. Ты бы устроила скандал просто из принципа. Я хотела ответить. Хотела сказать ему, что он невыносимый, что он опять переводит всё в шутку, что я сейчас действительно его ударю, если он не скажет мне, что происходит. Но он снова стал серьёзным раньше, чем я успела открыть рот. — Ты стала причиной, по которой я начал хотеть жить не назло кому-то, не из упрямства, не потому что смерть слишком скучная, а потому что утром можно было увидеть тебя, — сказал он тише, и каждое слово будто ложилось мне прямо под рёбра. — Потому что можно было услышать, как ты ругаешься на весь мир. Потому что можно было украсть у тебя улыбку после трёх угроз убийством. Потому что можно было прийти в твою квартиру без приглашения и получить взгляд, после которого даже древние вампиры передумали бы заходить. — Это называется границы, Деймон, — выдохнула я, но голос у меня уже дрожал. — Это называется дом, Лана. Я перестала дышать. Он сказал это так просто, так тихо, что сначала я даже не поняла, насколько сильно меня ударило. Дом. Не особняк Сальваторе. Не мой дом. Не его комната. Не моя кухня с подгоревшей картошкой. А я. Я была домом. Для него. Для этого невозможного, сломанного, красивого, ужасного человека, который стоял передо мной посреди трассы и смотрел так, будто у него больше нет времени молчать. — Ты приняла меня, — сказал он, и его пальцы осторожно сжались вокруг моих. — Не оправдала. Не очистила. Не превратила в хорошего человека магией своей упрямой головы. Просто увидела. Целиком. И почему-то не убежала. Ты полюбила меня, хотя я до сих пор иногда не понимаю, как у тебя это получилось. Честно говоря, я бы на твоём месте себя не выбрал. — Хорошо, что ты не на моём месте, — сказала я резко, потому что это уже было слишком. — Потому что ты вообще вечно выбираешь худшие варианты. — Да, — он улыбнулся. — А потом появился мой лучший. Слёзы всё-таки сорвались. Одна, потом вторая. Я ненавидела это. Ненавидела, что он видит меня такой. Ненавидела, что он говорит так красиво. Ненавидела, что в его голосе звучит не просто любовь, а прощание. Он поднял руку и стёр слезу большим пальцем. С такой нежностью, что мне захотелось откусить ему руку, чтобы не чувствовать. — Прости меня, — сказал он вдруг. Я напряглась. — За что именно? Уточняй, а то список длинный. Он тихо рассмеялся, но смех быстро исчез. — За себя, — сказал он. — За то, что я вторгся в твою жизнь так нагло. За то, что принёс с собой весь свой хаос, кровь, боль, старые грехи и привычку решать за других, когда мне страшно. Прости, что заставлял тебя злиться, плакать, бояться. Прости, что связал тебя и назвал это защитой. Прости, что иногда любил тебя так, будто любовь даёт мне право на всё. Я замерла, потому что это было именно то, за что я злилась. Именно то, что болело. И он сказал это сам. Без моего удара. Без моего крика. — Деймон… — Нет, — мягко перебил он, и в его голосе была просьба. — Дай мне сказать, Лана. Хоть раз дай мне не испортить всё шуткой. Я сжала губы, но замолчала. — Мне очень жаль, — сказал он, глядя на меня так открыто, что это почти пугало. — За все неприятности, которые я тебе причинил. За всё, через что ты прошла рядом со мной. За то, что иногда я был именно тем человеком, от которого твой отец сказал бы держаться подальше. От упоминания папы у меня снова дрогнуло лицо. Деймон заметил. Конечно, заметил. Он всегда замечал самое болезненное. — Но я не жалею о тебе, — продолжил он. — Ни о секунде. Ни о первом взгляде. Ни о том, что ты переехала меня и, возможно, спасла пару невинных идиотов на этой трассе. Ни о твоих угрозах. Ни о том, что ты испортила мою машину. Ни о том, что твои вещи теперь пахнут тобой, а мои — тоже тобой, потому что ты захватила мою жизнь как маленькая блондинистая оккупация. — Я не маленькая, — всхлипнула я, даже не пытаясь звучать грозно. — Конечно нет, — сказал он с такой мягкой улыбкой, что я почти расплакалась сильнее. — Ты огромная катастрофа в компактной упаковке. — Я тебя убью. — Вот поэтому я тебя люблю. Он приблизился ещё на шаг, и теперь между нами почти не осталось расстояния. Я чувствовала его запах, тепло, его дыхание, хотя он не должен был дышать так часто. И вот это было ещё одним неправильным кусочком. Он был слишком живым для мёртвого вампира и слишком уставшим для Деймона. — Я люблю тебя безумно, Лана, — сказал он, и слова прозвучали уже не как признание, а как клятва. — Некрасиво, неправильно, слишком сильно. Так, что мне иногда самому страшно. Я люблю тебя, когда ты улыбаешься, будто готовишь преступление. Люблю, когда смотришь на меня так, будто я худшая идея твоей жизни. Люблю, когда называешь меня идиотом, потому что в твоём голосе всё равно слышно, что я твой идиот. Люблю, когда ты злишься. Когда боишься. Когда прячешь своё огромное сердце за ядом и чёрной одеждой, хотя все равно видно, что оно у тебя слишком живое для этого проклятого города. Я уже плакала открыто. Не красиво, не тихо, не “романтично”. Просто стояла перед ним, с больными руками, слезами на лице и ощущением, что он прямо сейчас забирает у меня воздух. — Не говори так, — прошептала я. — Не говори так, будто ты… Я не смогла закончить. Он понял. Конечно, понял. — Будто прощаюсь? — спросил он тихо. Я резко замотала головой. — Нет. Нет, Деймон. Ты не имеешь права. Ты не можешь привезти меня сюда, рассказать, что я пьяная переехала тебя машиной, сказать всё это и потом… нет. Даже не думай. Он посмотрел на меня с такой любовью, что мне стало физически больно. — Я хотел, чтобы у тебя осталось что-то хорошее. — Хорошее? — я почти рассмеялась сквозь слёзы. — Ты серьёзно? Ты думаешь, я потом буду такая: “О, как мило, он красиво признался мне в любви перед тем, как умереть”? Деймон, я не героиня тупой трагедии. Я тебе потом с того света мозг вынесу, если ты сейчас собираешься сделать то, о чём я думаю. Он закрыл глаза на секунду. И вот тут я поняла окончательно. Моё сердце провалилось куда-то вниз. — Покажи, — сказала я резко. Он открыл глаза. — Лана… — Покажи, — повторила я уже тише, но так, что спорить было бесполезно. — Сейчас. Он молчал несколько секунд. Потом медленно отпустил мои руки. Это было хуже всего. Пока он держал меня, я могла притворяться, что всё ещё можно удержать. А когда он отпустил, стало страшно по-настоящему. Деймон отвёл взгляд, будто даже ему было трудно. Потом пальцы легли на пуговицы рубашки. Не соблазнительно. Не игриво. Не так, как он сделал бы в любой другой день, чтобы заставить меня вспыхнуть и обозвать его самовлюблённым павлином. Сейчас это было похоже на приговор, который он не хотел читать вслух. Он расстегнул рубашку и стянул ткань с плеча. Я увидела укус. Сначала мозг отказался понимать. Просто отказался. На его коже была рана. Страшная, воспалённая, тёмная, с ядом, который будто уже расползался под кожей, сжирая его изнутри. Укус оборотня. Не царапина. Не обычная рана. Не то, что можно залечить кровью, бинтом или моей злостью. Укус. Смертельный. Тот самый, о котором знали все вампиры. Тот самый, после которого не шутят, не строят планы, не говорят “потом”. — Нет, — выдохнула я. Деймон молчал. — Нет, — повторила я громче, чувствуя, как воздух исчезает из лёгких. — Нет, нет, нет. Скажи мне, что это не то, что я думаю. Он попытался улыбнуться. Попытался. И эта попытка была такой слабой, что я почти возненавидела его за неё. — Котёнок… — Не называй меня так! — сорвалась я, и мой голос ударил по пустой трассе. — Когда? Он не ответил сразу, и это само по себе стало ответом. — Тайлер, — сказал он наконец. — Когда я вытаскивал его и Кэролайн. Я отступила на полшага, но тут же вернулась, будто расстояние могло сделать это правдой сильнее. Тайлер и Кэролайн спасены благодаря мне, говорил он. Главное, что ты и твоя мама здоровы, говорил он. Я хочу жить, котёнок, говорил он в машине. А сам уже знал. Всё это время знал. — Ты знал, — сказала я тихо. — Ты знал и молчал. — Я не хотел… — Что? — перебила я, и злость вспыхнула так резко, что на секунду перекрыла ужас. — Не хотел портить мне похороны? Не хотел портить мне картошку? Не хотел, чтобы я испугалась? Деймон, ты решил умереть красиво и с шарфом, который я тебе связала? Он посмотрел на меня, и в его глазах было столько боли, что я почти захлебнулась собственной яростью. — Я хотел попрощаться с тобой нормально. — Нормально? — я ударила его в грудь, не думая о руках, и боль тут же вспыхнула под бинтами, но мне было всё равно. — Это у тебя нормально? Ты решил устроить мне маленький тур по вашим с трассой романтическим воспоминаниям, признаться в любви, показать укус и что дальше? Я должна сказать: “О, Деймон, как трогательно, умирай спокойно”? Ты совсем охренел? — Да, — тихо сказал он. — Возможно. И это его спокойное “да” почти добило меня. Я вцепилась в края его рубашки, стараясь не смотреть на рану и всё равно не в силах отвести взгляд. Меня тошнило от страха. Не от крови, не от вида раны, хотя моя гемофобия, конечно, тоже где-то истерично пыталась проснуться. Но страх за него был сильнее. Намного сильнее. — Ты сказал, что я стала причиной твоей жизни, — прошептала я, глядя ему в глаза. — Так живи, Деймон. Живи, чёрт тебя побери. Не смей говорить мне такие слова и потом сдаваться. Он осторожно накрыл мою руку своей. Даже сейчас. Даже когда яд оборотня ел его изнутри, он думал о том, что мои руки болят. И вот это окончательно сломало меня. — Я найду способ, — сказала я, уже не как просьбу, а как обещание. — Слышишь? Клаус жив. Значит, лекарство есть. Если придётся просить — попрошу. Если придётся угрожать — буду угрожать. Если придётся стать хуже, чем я есть, стану. Но ты не умрёшь, Деймон Сальваторе. Не после всего этого. Не после моей картошки. Не после того, как я, оказывается, однажды спасла тебе жизнь машиной. Он тихо, почти болезненно улыбнулся. — Ты правда невозможная. — А ты правда идиот, если думал, что я позволю тебе умереть без моего разрешения. Я прижалась к нему осторожно, стараясь не задеть укус, но всё равно достаточно крепко, чтобы он понял: я здесь. Я никуда не уйду. Не сейчас. Не после этой правды. Не после его признания. Не после того, как он стоял передо мной весь в любви, в боли, в моём шарфе и с собственной смертью под кожей. Он обнял меня в ответ. Сначала осторожно, потом сильнее. Его пальцы зарылись мне в волосы, и я почувствовала, как он дрожит. Едва заметно. Но дрожит. От яда, боли, усталости или от того, что наконец перестал держаться один — я не знала. Да и какая разница. — Я люблю тебя, — прошептал он мне в волосы. — Заткнись, — всхлипнула я, прижимаясь к нему сильнее. — Я сейчас злая, мне нельзя такое говорить. — Поэтому и говорю. Я закрыла глаза и впервые за этот день позволила себе не думать о Дженне, о Джоне, о кладбище, об отце, о Клаусе, о смерти Елены, о Бонни и крови на своих руках. На несколько секунд был только он. Деймон. Мой невозможный, ужасный, любимый Деймон, который решил попрощаться, как последний идиот. А потом внутри меня поднялась такая холодная, ясная решимость, что слёзы почти сразу высохли.