Гемофобия

Было темно. Не той полной, густой темнотой, в которой ничего не видно и где воображение само дорисовывает тебе всякую мерзость за каждым деревом. Нет. Здесь темнота была мягкой, почти синей, разбавленной лунным светом, который тонкой серебристой пеленой ложился на маленькую поляну, траву, деревья и мои руки. Луна висела высоко, холодная и слишком красивая для обычного сна, а лес вокруг казался неподвижным, будто сам затаил дыхание и ждал, что я сделаю первой. Было так же холодно. Не ледяно, не до дрожи, но достаточно, чтобы кожа на руках покрылась мурашками, а воздух казался прозрачным и острым. Ветер осторожно касался волос, перебирал пряди у лица и шеи, будто проверял, настоящая ли я. И вот именно это меня сразу насторожило. Я чувствовала всё слишком хорошо. Прохладу. Траву под ногами. Влажный запах ночного леса. Собственное дыхание. Не как в обычных снах, где тело будто где-то далеко, а ты просто наблюдаешь. Нет. В этот раз я была здесь. В своём теле. Это удивило меня почти сразу. Обычно, если мне снились такие странные сны, я была не совсем собой. Иногда наблюдала всё от лица прабабушек, проживала их воспоминания, иногда была словно привязана к чужой истории и не могла свернуть с пути, даже если очень хотелось. Там я чаще была зрителем. Или пассажиром в чужом теле. Или бедной Ланочкой, которую снова затащили в семейный архив травм без предупреждения и попкорна. И главное без разрешения, самой Ланы Миллер. Но сейчас всё было иначе. Я могла двигаться сама. Могла повернуть голову, поднять руку, сделать шаг назад или вперёд. Я не шла по чужому шаблону. Не повторяла чьи-то воспоминания. Не смотрела глазами женщины, жившей сотни лет назад. Я была собой. Ланой Миллер. В своём теле, в своей коже, со своими мыслями и со своим естественным желанием заподозрить всё вокруг в попытке меня убить. Я сразу поняла, что это сон. Во-первых, потому что ещё недавно я лежала в кровати в доме. Во-вторых, я совершенно точно не помнила, чтобы вечером решила прогуляться ночью на какую-то загадочную поляну. Я, конечно, не была человеком с безграничной любовью к себе и к своей безопасности, но даже я не настолько романтичная идиотка, чтобы добровольно идти в лес после всего, что пережила. Но сон был слишком живым. Поляна оказалась маленькой. Её со всех сторон окружал лес, тёмный и густой, как кольцо, через которое не хотелось проходить без очень веской причины. Трава была низкой, мягкой, чуть влажной, с тонким серебром росы на кончиках. Красиво. Не так, чтобы я сразу начала кружиться, петь с открытым небом и благодарить вселенную за эстетичный ночной кошмар, но достаточно, чтобы признать: место было приятным. И вот это слова «приятным», как раз напрягало. Потому что сны у меня редко были просто красивыми. Если всё начиналось красиво, значит, где-то за деревом уже стояла семейная травма Майклсонов, окровавленный флешбек, древний колдун, мёртвая прабабушка или Клаус со своим прошлым, которое я, кстати, не просила показывать. Это состояние было похоже на тот сон, где я видела его прошлое. Такое же ощущение слишком плотной реальности, когда каждое движение будто имеет значение, а воздух наполнен чем-то большим, чем просто ночной прохладой. Так что я была готова к моральному унижению или же уничтожению Ланы Миллер. Конечно же с поднятым подбородком и уже с гениальным планом. Отчасти. К очень странным снам нельзя быть готовой полностью, особенно когда твоя жизнь и так уже идёт как сериал, где сценаристы ненавидят главную героиню, но любят её красивые страдания. Но я хотя бы стояла ровно, держала лицо и ждала, что сейчас из леса выйдет что-нибудь ужасное. Волки. Призраки. Мики с очередной загадкой. Мария с мягкой улыбкой и словами “ты должна понять”. Клаус с глазами побитой собаки и желанием показать мне ещё одну семейную трагедию. Вариантов было много, и все они мне не нравились. Но я не была готова к тому, что произошло. Вокруг поляны начали появляться светлячки. Сначала один. Маленькая золотистая точка в темноте. Потом ещё одна. Потом ещё. Они вспыхивали между деревьями, поднимались над травой, плавно кружили в воздухе, словно кто-то рассыпал вокруг меня живые искры. Их становилось всё больше, и лунная поляна вдруг перестала казаться холодной. Светлячки не просто светили. Они будто приносили с собой тепло — мягкое, едва заметное дыхание воздуха, которое коснулось моей кожи и заставило волосы чуть сильнее зашевелиться у лица. Я напряглась. Потому что в моей жизни даже светлячки не могли просто быть светлячками. Я стояла посреди поляны и первые несколько секунд ждала, что они сейчас взорвутся. Взорвутся кровью, превратятся в пепел, начнут складываться в чьё-нибудь лицо или покажут мне очередной ужас из прошлого моего рода. Ну а что? Опыт у меня уже был. Прекрасный сон может стать кошмаром за секунду. Особенно если он слишком красивый. Но ничего не произошло. Светлячки не взорвались. Кровавого дождя не случилось. К сожалению или к счастью я не знала. Чужой голос не прошептал моё имя из леса и не начал говорить мне как жить. Никто не вышел из тьмы с ножом, проклятием или трагичной биографией. Они просто летали. Тихо, мягко, красиво. Маленькие огоньки, которые делали ночь не страшной, а почти волшебной. Я сама не заметила, как выдохнула. А потом начала смотреть на них уже не с подозрением, а с настоящим завороженным видом. Да, я знаю, звучит не очень по-лановски. Но было правда красиво. Очень. Свет отражался в росе, в моих волосах, на коже, в воздухе. Казалось, будто вся поляна дышит вместе со мной. Я даже не сразу поняла, что стою с приоткрытым ртом, как какая-нибудь героиня сказки, впервые увидевшая магию. Боже. Кэролайн бы это место точно понравилось. Она бы уже придумала, как здесь повеселится, поставить столы, выбрать цветовую палитру и устроить самый красивый ночной праздник в истории Мистик-Фоллс. Сказала бы, что светлячки — идеальный естественный декор, а я бы закатила глаза и всё равно признала, что выглядит невероятно. От этой мысли стало слегка больно. Не сильно. Просто кольнуло где-то внутри, потому что Кэролайн была далеко, дом был далеко, все были далеко, а я стояла в странном сне посреди леса и скучала по тем, кто обычно раздражал меня нормальными человеческими проблемами. Один светлячок подлетел ближе. Я осторожно подняла руку и коснулась его пальцем. Он не исчез. Не обжёг. Не превратился в глаз Мики, спасибо большое. Он будто отреагировал на прикосновение: вспыхнул ярче, на секунду стал почти бело-золотым, а потом мягко закружился вокруг моей ладони. Я невольно улыбнулась. Шире. Ещё шире. И уже через несколько секунд лыбилась как дура во все зубы, сама этого не замечая. Было красиво. Просто красиво. Не с подвохом. Или, по крайней мере, подвох пока был достаточно вежливым, чтобы не показываться. Светлячки начали двигаться в одну сторону. Сначала я подумала, что мне кажется. Но нет. Они собирались маленькой светящейся дорожкой у края поляны, будто приглашали меня идти за ними. Прекрасно. Конечно. Что может быть безопаснее, чем в загадочном сне пойти за светлячками в ночной лес? Просто идеальный план. Где-то сейчас здравый смысл лежит в гробу и аплодирует крышкой. В другой момент я бы не пошла. Ушла бы домой, пить чай и бесить всех, но не пошла бы. Я так же подумала бы, что это слишком подозрительно. Потому что светлячки, ведущие тебя в лес, — это либо начало сказки, либо начало ужастика, и зная мою жизнь, вероятность второго была гораздо выше. Шанс встретить за деревьями какой-нибудь ужасный кадр — мёртвую Жанну, Марию, Клауса в детстве, ещё одного Микаэля, проклятие рода или себя в гробу — был явно больше, так же шансы найти принца на белом коне, стоящего на коленях с кольцом в руках, тоже витали в облаках. Хотя, если честно, кольцо я бы взяла. Ну а что? Чему добру пропадать. Сказала бы: “Спасибо, что подняли это кольцо, месье, я очень благодарна за вашу внимательность”, — и спокойно убрала бы его в карман. Надевать, конечно, не стала бы. Я не из тех принцесс, которые сразу говорят “да”, потому что какой-то красивый мужчина дал им блестящую штуку. Особенно если этот мужчина появился в лесу ночью. Это вообще не романтика, это повод вызвать полицию. Или Деймона. Хотя если принц был бы с лицом Деймона… тут уже, возможно, ситуация требовала бы отдельного обсуждения. И, может быть, чуть-чуть с лицом Элайджи — просто для эстетики и уважения к его костюмам. Но вероятность такого подарка судьбы была примерно такая же, как вероятность того, что Клаус завтра извинится, вернёт меня домой и пойдёт на терапию. То есть никакая. Я посмотрела на светящуюся дорожку. Потом на поляну. Потом снова на лес. И вдруг поняла, что, по сути, терять мне нечего. Это сон. Моё тело, настоящее тело, скорее всего, лежит в кровати в Кентукки, в доме с вампирами и очень плохой репутацией. Даже если этот сон приведёт меня к очередному кошмару, что ж, будет ещё одно приключение для моего мозга. Он у меня уже и так видел достаточно, чтобы получить пожизненную скидку у психолога, которого у меня, конечно, нет. Если только психологом я не сделаю Бонни. — Ну ладно, — пробормотала я себе под нос, глядя на светлячков. — Ведите, ужасные или прекрасные существа. Только если там опять чья-то семейная травма, я в лучшем случи официально жалуюсь либо в худшем буду давить вас всех по одному. Светлячки будто вспыхнули чуть ярче. Я не знала, было ли это ответом. Но всё равно пошла за ними.

***

Я шла за этими маленькими светящимися штучками по лесу уже довольно давно и, что самое странное, до сих пор ни разу не упала, не споткнулась о корень и не получила веткой по лицу. Это само по себе казалось мне подозрительным. Потому что нормальный лес ночью должен быть мерзким, мокрым, цепким и вообще вести себя как место, где здравомыслящие люди не гуляют без фонаря, ножа и очень веской причины. Но этот лес будто сам раскрывался передо мной. Корни уходили глубже в землю, когда я приближалась, ветки чуть отступали в стороны, трава ложилась мягче под ноги, словно кто-то заранее стелил мне дорожку. И за это я было благодарна сну, даже если этот сон хотел меня в итоге травмировать. Всегда нужно искать лишь плюсы, таково теперь было моим девизом. Светлячки летели впереди неровной золотистой цепочкой, иногда опускаясь почти к земле, иногда поднимаясь выше, задевая светом нижние ветки деревьев. Они сияли мягко, тепло, почти ласково, и от этого мне становилось только тревожнее. Потому что теперь в моей жизни красота слишком часто была упаковкой для чего-то ужасного. Так что я шла за этими милыми огоньками и всё больше убеждалась: если они ведут меня к чему-то “волшебному”, то это “волшебное” обязательно попытается меня морально добить. Что конечно же будет огромной ошибкой для него. — Сразу предупреждаю, — сказала я светлячкам, хотя прекрасно понимала, насколько жалко выгляжу, разговаривая с летающими лампочками в собственном сне. До чего я докатилась, — Если вы ведёте меня к очередному мёртвому родственнику, проклятию, древнему мужику с комплексом бога или к месту, где мне снова покажут чужую кровь, я буду очень недовольна. Я умею портить атмосферу, если вы не заметили. Даже мистическую. Даже красивую. Даже если создатели этой атмосферы, вы. Я всегда найду способ. Один из светлячков завис перед моим лицом и мигнул, будто прекрасно меня понял и решил проигнорировать. Я прищурилась, глядя на него с нарастающим раздражением, потому что даже насекомые в моей жизни, похоже, начали вести себя как люди: слышат, но делают по-своему. Он ещё раз мягко вспыхнул и улетел к остальным, а я, естественно, пошла дальше, отчаянно пытаясь не хлопнуть ладонью того наглого светлячка. Чем дальше я шла, тем сильнее меня раздражало это чувство направленности. Будто меня не просто вели, а аккуратно подталкивали к заранее назначенному месту. Я ненавидела такие вещи. “Ты должна”, “тебе нужно”, “так надо”, “ты поймёшь позже” — все эти фразы давно вызывали у меня желание убить. Никто никогда не начинал с нормального человеческого вопроса: “Лана, а ты вообще хочешь?” Нет, конечно. Моё согласие во всех этих древних магических историях было примерно на уровне декоративной салфетки: вроде присутствует, но никто всерьёз не учитывает. Именно поэтому я всё сильнее злилась, хотя вокруг ничего страшного пока не происходило. В какой-то момент деревья впереди начали редеть, а до меня донёсся тихий звук воды. Сначала я решила, что это ветер шуршит листьями, но нет — где-то впереди действительно плескалась вода, мягко, размеренно, почти сонно. Я остановилась, сразу напрягшись, потому что вода в мистических снах — это почти всегда отвратительная идея. Вода показывает прошлое, будущее, мёртвых людей, чужие страдания или какую-нибудь символическую чушь, после которой ты просыпаешься с желанием больше никогда не закрывать глаза или же с желанием которые будут мешать твоему существованию. Светлячки, естественно, не разделяли моих опасений и спокойно полетели дальше. Я несколько секунд смотрела им вслед, надеясь, что во мне внезапно проснётся здравый смысл, но здравый смысл, видимо, остался в кровати в Кентукки, укрывшись одеялом и отказавшись участвовать. Как всегда, когда мне она была очень сильна нужна. Лес остался сзади, а я вышла на поляну. Посреди неё лежало озеро — маленькое, почти идеально круглое, окружённое низкой травой и гладкими камнями. Вода была глубокого синевато-голубого цвета, словно светилась изнутри. В ней отражалась луна, огромная и серебряная, а вокруг неё дрожали звёзды, будто кусок неба упал на землю и теперь лежал передо мной. Светлячки рассыпались над водой золотистой пылью, и всё это выглядело настолько красиво, что я на мгновение даже забыла язвить. На одно крошечное, предательское мгновение мне действительно захотелось просто стоять и смотреть. А потом я заметила огромное “но” посреди этой прекрасной картины. На другом берегу озера стоял волк. Хотя нет, слово “волк” звучало слишком буднично для того, что я видела. Обычный волк — это хищник, опасное дикое животное, большая зубастая проблема. Это существо выглядело так, будто природа однажды решила создать легенду специально для того, чтобы люди вспомнили своё скромное место в пищевой цепочке. Он был огромный, почти два метра в длину, если не больше, с широкой грудью, мощными лапами и густой тёмно-серой шерстью, в которой серебрились пряди, словно лунный свет застрял между волосками. Его когти даже с расстояния выглядели как отдельная причина для страха. И, что особенно бесило, для восхищения тоже. Не декоративные, не сказочные, а совершенно практичные когти существа, которое при желании могло бы вскрыть меня быстрее, чем я успела бы придумать ему обидное прозвище. И, может быть, даже пожалело бы. Потом. Когда было бы уже поздно и я бы лежала где-нибудь красиво разорванная, но морально победившая. Я застыла на краю поляны, заворожённо глядя на эту огромную, невозможную красоту. Волк не рычал, не скалился, не припадал к земле перед прыжком. Он просто стоял и смотрел на меня. Спокойно. Внимательно. Слишком внимательно для животного, которое по всем законам жанра должно было либо броситься, либо исчезнуть в тумане. Его глаза были не жёлтыми, не красными и не зверино-бешеными, как я почему-то ожидала. Они были тёмными, глубокими, почти человеческими, но всё же старше человеческих. В них было что-то древнее и тяжёлое, и мне стало не по себе не от пасти, не от когтей, а от ощущения, что это существо видит гораздо больше, чем должно. — Офигеть, — сказала я, и мой голос прозвучал слишком громко в этой сияющей тишине. — Я знала, что мой запах успокаивает оборотней. Но это не оборотень. Это волк. Огромный волк. А с волками у меня, мягко говоря, не самые тёплые отношения. Один уже хотел жрать людей в моём сне. Так что без обид, пушистый, но я не участвую. Не хочу, чтобы такой редкий экземпляр остался без хвоста. Волк моргнул очень медленно. Словно у него было всё время мира, а я была просто маленькой шумной проблемой, которую можно переждать. Мне это не понравилось. Особенно потому, что он — или она, кто их там разберёт, — проигнорировал мою угрозу. А терпеливые древние существа опаснее вспыльчивых: они умеют ждать, пока ты сама сделаешь глупость. Я вскинула подбородок, давая понять, что из-за его размеров истерить не собираюсь. Фиг вам. Я и не такое видела. Кэролайн в гневе, например, иногда страшнее любого волка. Но оставаться и проверять, насколько у пушистого развито чувство юмора, я тоже не планировала. Так что я начала отходить. Медленно. Почти достойно. Волк не двинулся. — Вот и отлично, — пробормотала я, разворачиваясь к лесу. — Как хорошо, что мы друг друга поняли. Ты стоишь там, я ухожу туда. Все счастливы. Особенно ты. Я бросила взгляд на светлячков через плечо. — Передайте вашему руководству, что экскурсия отменяется. Гид слишком клыкастый, программа опасная, а участница слишком ценная, чтобы её тут случайно съели. Я пошла обратно в лес быстро. Не побежала. Просто энергично удалялась от проблемной зоны, делая вид, что это осознанное решение взрослого, разумного человека, а не паническое отступление подростка с богатым опытом общения с монстрами. То, что я испугалась, я бы не признала ни себе, ни кому-то ещё. Да и вообще, будем честны: этот волк мог просто не выдержать очередного моего гениального плана. Я берегла его психику. Почти благотворительность. Я прошла между двумя деревьями, сделала ещё несколько шагов, услышала за спиной тихий шелест листьев и заставила себя не оглядываться. Земля под ногами была мягкой, ветки больше не цеплялись за одежду, и на секунду я даже позволила себе подумать, что сон сдался. Разумеется, зря. Через минуту деревья впереди снова начали редеть, и я вышла на ту же самую поляну. К тому же озеру. К тому же волку, который стоял на другом берегу и смотрел на меня с прежним спокойствием. Я остановилась, медленно вдохнула, медленно выдохнула и почувствовала, как внутри поднимается злость. Не страх, именно злость. Потому что если меня хотят пугать — ладно. Если меня хотят запутать — тоже не новость. Но если меня начинают таскать кругами, как мышь в лабораторном лабиринте, тут уже включается личная неприязнь. — Очень смешно, — процедила я, глядя то на озеро, то на светлячков. — Кто бы это ни придумал, у него отвратительное чувство юмора и явные проблемы с пониманием слова “нет”. Я резко повернулась и пошла в другую сторону, специально выбирая место, где деревья стояли гуще. Если сон хотел, чтобы я шла к волку, значит, надо было идти туда, где путь выглядел максимально неправильно. Я продралась через кусты, зацепилась рукавом за ветку, наступила в мокрую ямку и выругалась потому что какого то фига, лес стал снова лесом. Но через какое-то время ветки снова расступились, и я опять вышла к озеру. С третьей попытки я пошла правее, с четвёртой — почти назад, с пятой — по собственным следам, а один раз даже попыталась идти спиной вперёд, потому что вдруг у этого идиотского сна были какие-то странные правила навигации. Ничего не помогло. Лес каждый раз возвращал меня к поляне, к воде, к лунному свету и к огромному волку, который за всё это время не сделал ни одного угрожающего движения. К пятой или шестой попытке я уже тяжело дышала не от усталости, а от бешенства. В груди горело, волосы лезли в лицо, ладони чесались от желания кого-нибудь ударить, а светлячки кружили надо мной с таким невинным видом, что мне хотелось объявить им войну. Я остановилась на краю поляны, стиснула зубы и уставилась в темноту между деревьями, прекрасно понимая, что ещё одна попытка закончится ровно тем же. Сон не давал мне уйти. Лес не давал мне уйти. Какая-то невидимая, очень настойчивая дрянь решила, что у меня сегодня встреча с волком, и моё мнение в расписании не учитывалось. Как всегда блять. И вот тогда что-то коснулось моей спины. Не рука, не пальцы, не когти — скорее порыв воздуха, но слишком плотный и направленный, будто невидимая ладонь мягко толкнула меня вперёд. Я вздрогнула, резко обернулась, но за спиной был только лес: тёмный, молчаливый и слишком невинный. Второй толчок был сильнее. Я сделала шаг к поляне против воли и тут же вкопалась пятками в землю, чувствуя, как злость окончательно перекрывает страх. Во мне поднялось ярость. — А ну прекратили, — рявкнула я в пустоту. — Я не тележка в супермаркете, чтобы меня катать куда вздумается. Вы походу не знаете на что я способна когда злюсь. Воздух снова сгустился за моей спиной, и меня подтолкнуло вперёд. Мягко. Вежливо. Настойчиво. И от этой вежливости хотелось кусаться сильнее, чем от грубости. Я отступила к ближайшему дереву, вцепилась обеими руками в ствол и буквально повисла на нём, упираясь ногами в траву. Кора была холодной, влажной и шершавой, она неприятно впилась в ладони, но я держалась, потому что принцип внезапно стал важнее здравого смысла. — Я сказала, что не пойду! — крикнула я, чувствуя, как мои ботинки скользят по мокрой траве от очередного толчка. — У меня, между прочим, есть свобода выбора и инстинкт самосохранения! Он маленький, травмированный и редко включается вовремя, но сейчас он работает, так что уважайте процесс! Ветер дёрнул меня за волосы, и я едва не зашипела от ярости. Волк на другом берегу чуть наклонил голову, и мне показалось, что он наблюдает не с угрозой, а с каким-то странным терпеливым удивлением. Прекрасно. Даже древний волк, похоже, считал меня проблемной. Невидимая сила надавила сильнее, мои руки соскользнули по коре, и на ладони болезненно полоснуло чем-то острым. Не до крови, слава всем богам и моему хрупкому психическому состоянию, но достаточно, чтобы внутри что-то вспыхнуло. — Всё! Хватит! — рявкнула я, отпуская дерево и резко разворачиваясь к поляне. — Я сама пойду. Сама. Не надо меня пихать, тащить, катить и изображать заботливую судьбу. Если вам так приспичило, чтобы я подошла к вашему гигантскому волку, я подойду. Но ногами. Своими. По собственному решению. Потому что если меня ещё раз толкнут, я найду способ устроить истерику даже во сне, и поверьте, если вы забыли, я способная. Ветер стих. Светлячки зависли в воздухе почти неподвижно, будто действительно слушали. Трава перестала шевелиться, озеро стало ещё более гладким, а невидимая сила больше не касалась моей спины. Я стояла, тяжело дыша, с растрёпанными волосами и бешено колотящимся сердцем, и чувствовала одновременно злость, унижение и странное маленькое удовлетворение. Меня услышали. Пусть не сразу, пусть после того, как попытались протащить как чемодан без колёсиков, но услышали. — Вот и славно, — выдохнула я, поправляя волосы, хотя они всё равно лежали как попало. — Идиоты. Можно договариваться. Тяжело, мучительно, через скандал, но можно. Я огляделась, пытаясь найти хоть что-нибудь, что могло бы дать мне иллюзию безопасности. Камень был слишком маленький. Ветка рядом — сухая, длинная и кривоватая, но в моей голове мгновенно получила статус “оружие”. Я подняла её, взвесила в руке и поняла, что против двухметрового волка она бесполезна примерно полностью. Зато психологически стало немного легче. Иногда человеку нужна не реальная защита, а предмет, который можно держать, чтобы не чувствовать себя совсем голой перед древней клыкастой неизвестностью. — Отлично, — пробормотала я, крепче сжимая палку. — Лана Миллер, гроза древних волков. Вооружена палкой, плохим характером и нулевым пониманием того, что делает. Шансы на выживание сомнительные, зато умру с реквизитом. И проснусь быстрее. Один светлячок опустился на конец палки и мигнул. Я медленно повернула к нему голову и очень спокойно сказала, чтобы он слез, потому что издевательства над моим оружием я терпеть не намерена. Светлячок, к счастью, проявил инстинкт самосохранения лучше моего и улетел. После этого я шагнула на поляну. Трава была холодной и влажной, роса тут же намочила низ одежды, а воздух у озера оказался почти металлически-чистым, но без мерзкого кровавого привкуса. Он пах камнем после дождя, водой, луной и чем-то настолько древним, что у меня снова неприятно сжалось под рёбрами. Чем ближе я подходила к озеру, тем отчётливее понимала, насколько волк огромный. Издалека он казался большой проблемой. Вблизи — невозможной. Я остановилась на своей стороне озера, оставляя между нами воду, потому что вода — это граница, а границы в последнее время стали для меня чем-то почти священным. Жаль только, что большинство окружающих воспринимали мои границы как декоративную рекомендацию. — Так, — сказала я, поднимая палку чуть выше и стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Сразу обозначим правила. Я стою здесь. Ты стоишь там. Никто не прыгает через озеро, не кусает, не нюхает, не облизывает и не втягивает меня в очередную древнюю драму без предварительного уведомления. Если тебе нужно поговорить — говори. Если не умеешь говорить — моргни два раза. Если хочешь меня сожрать, то не советую. Если хочешь меня сожрать, не советую. Ланина невкусная: ядовитая, нервная и пропитанная плохими решениями. Волк медленно опустил голову. Не как зверь перед нападением и не как животное, признающее хозяина. Скорее так, будто он услышал мои условия и принял их к сведению. Это было настолько странно, что я на секунду забыла дышать. Потом он сделал один шаг вперёд, к самой кромке воды, и я тут же вскинула палку. Он остановился сразу. Без рыка, без раздражения, без попытки проверить, насколько далеко может зайти. Просто остановился, будто моё “эй” имело значение. И это почему-то напугало меня сильнее, чем если бы он проигнорировал. Большинство существ в моей жизни не останавливались, когда я просила. Они считали моё “нет” временным неудобством. Его можно было обойти, продавить, переждать, заболтать, купить, сломать или назвать заботой. Клаус делал это с улыбкой. Деймон — с нахальством. Микаэль — с ледяной уверенностью, что он вообще выше человеческих отказов. Даже магия моего рода иногда вела себя так, будто я была не человеком, а дверью, которую можно открыть, если достаточно сильно дёрнуть ручку. А этот волк остановился. От одного моего окрика. И я внезапно не знала, куда деть злость, потому что она осталась без нормальной опоры. — Вот так и стой, — сказала я уже тише. — Хороший огромный потенциально смертельный волк. И не смотри на меня так, я не обязана быть вежливой с теми, у кого когти длиннее моего терпения. Волк чуть прищурился, и мне почти показалось, что он не то обиделся, не то устал от моего голоса быстрее, чем большинство людей в моей жизни. Что, в принципе, было даже обидно, потому что я старалась держать разговор на максимально вежливом уровне для человека, которого силой притащили к озеру с гигантским зверем. Я крепче сжала палку, хотя чем дольше смотрела на этого волка, тем глупее она ощущалась в руках. С таким же успехом я могла угрожать Клаусу зубочисткой и рассчитывать на победу силой харизмы, без какой либо магии. Волк медленно опустился на землю у самой кромки воды. Я напряглась всем телом, ожидая рывка, прыжка, хотя бы рычания, но он просто сложил передние лапы перед собой и лёг, продолжая смотреть на меня через озеро. Не как хищник. Не как существо, которое выбирает, с какой части меня начать ужин. Скорее как огромный кот, который решил, что я достаточно интересная, чтобы позволить мне существовать рядом ещё пару минут. Только этот “кот” был размером с кошмар, имел когти, способные перепахать мне грудную клетку, и выглядел так, будто мог одним движением объяснить мне, почему люди когда-то начали бояться лесов. — Ты издеваешься? — спросила я, не опуская палку. — Я тут морально готовлюсь к битве за свою жизнь, а ты ложишься как коврик у камина? Очень смешно. Прямо обожаю, когда мои потенциальные убийцы внезапно включают режим домашнего питомца. Дай угадаю, ты делаешь это из за моего лица? Он не ответил. Конечно, не ответил. Потому что, несмотря на весь абсурд происходящего, он всё ещё был волком, а не одним из тех древних болтунов, которые обожали появляться в моей жизни с загадочными фразами и лицом “я знаю больше, чем скажу”. И всё же в его молчании было что-то странное. Оно не давило. Не требовало. Он просто лежал и смотрел, позволяя мне беситься, язвить, держать между нами озеро, палку и все свои невидимые стены. Это раздражало. Очень. Потому что я пришла сюда готовая защищаться. Готовая отступать, ругаться, бить палкой по носу, если понадобится, и орать на весь лес, пока этот сон не подавится моей истерикой. А он просто лежал. Огромный, древний, пугающе красивый в лунном свете, с серебром в шерсти и глазами, в которых не было ни голода, ни злости. И чем дольше я смотрела, тем сильнее мой страх начинал путаться, не понимая, за что ему держаться. Я осторожно сделала шаг вдоль берега, проверяя, будет ли он двигаться за мной. Волк только повернул голову, медленно, лениво, как если бы ему было важно не потерять меня из виду, но совершенно неинтересно нападать. Его уши чуть дрогнули, нос шевельнулся, и он глубоко вдохнул воздух. Я тут же замерла, потому что этот звук — чужой вдох рядом со мной, чужое внимание к моему запаху — уже давно стал для меня отдельным поводом хотеть ударить кого-нибудь в лицо. — Только попробуй начать это, — предупредила я, выставляя палку чуть вперёд. — Я уже устала от существ, которые ведут себя так, будто я их личная ароматическая свечка. Вам всем, между прочим, можно было бы собраться в клуб и обсудить свои проблемы с границами. Но он вдохнул не так. Не как вампиры. Не как Деймон, Стефан или как Клаус. Этот волк не нюхал меня как еду. Не как добычу. Не как вещь, которая принадлежит ему по праву какого-то древнего безумия. Он вдохнул так, будто в воздухе вокруг меня было что-то, что причиняло ему боль и одновременно эту боль успокаивало. Он нюхал меня как оборотни. Вот это было уже совсем неприятно. Я знала, что мой запах действует странно. На вампиров, оборотней, ведьм, на всех вокруг, кроме меня самой, потому что, конечно, почему бы моему телу не иметь секретный режим “свести сверхъестественных с ума”, о котором я узнаю последней. Но этот волк реагировал иначе. От него не шло голодного интереса, не шло желания приблизиться и забрать. Через эмпатию, которая в этом сне работала слишком чисто, слишком глубоко, я почувствовала нечто такое старое и тоскливое, что у меня внутри неприятно дрогнуло. Покой. Не радость. Не счастье. Не восторг. Именно покой. Осторожный, почти забытый, как если бы он много лет, слишком много лет, стоял под дождём, а я вдруг случайно оказалась местом, где можно спрятаться от холода. И это было настолько не похоже на всё, к чему я привыкла, что я даже не сразу нашла, что сказать. — Нет, — пробормотала я наконец, хмурясь. — Не смотри на меня так. Я не собираюсь жалеть огромного волка во сне. У меня уже есть слишком много проблем с клыкастыми мужчинами, мне не хватало ещё завести печального лесного зверя. Волк тихо выдохнул, и от этого по воде пошла едва заметная рябь. Он положил морду на передние лапы, не сводя с меня глаз, и внезапно стал выглядеть почти нелепо. Не потому что перестал быть опасным. Опасность никуда не исчезла. Она была в его размере, в силе плеч, в когтях, в том, как легко его тело могло перейти из покоя в убийство. Но поверх этой опасности легла странная мягкость. Он лежал передо мной, огромный и величественный, как существо из древней легенды, и одновременно смотрел так, будто хотел только одного: чтобы я не ушла слишком быстро. Это было хуже, чем рычание. С рычанием всё ясно. С рычанием можно не думать. А вот с огромным волком, который рядом с тобой становится почти котёнком, начинаются вопросы, на которые у меня не было ни желания, ни эмоционального ресурса. — Ты вообще понимаешь меня? — спросила я, не выдержав. Волк моргнул. Я зажмурилась на секунду, потом снова открыла глаза. — Конечно понимаешь. Почему бы гигантскому волку в моём сне не понимать человеческую речь? Это было бы слишком нормально. Ещё скажи, что у тебя есть имя, трагичная биография и проблемы с братом. Хотя нет, не говори. Я не хочу знать. У меня лимит на мужчин с трагичными биографиями. И превышать его не надо, вредна для здоровья, не только моей. Он поднял голову. Вот теперь я замолчала. Движение было небольшим, но воздух вокруг будто стал плотнее. Светлячки, которые до этого лениво кружили над озером, вдруг замедлились, словно тоже ждали. Волк смотрел на меня уже не просто мягко. Внимательно. Почти осознанно. Мне стало не по себе от ощущения, что следующий момент будет важным, хотя я совершенно не просила у сна важности. Я просила максимум проснуться и минимум не быть съеденной. Голос прозвучал не громко. И не совсем в ушах. Скорее в тишине между нами, будто лес, вода и лунный свет на секунду сложились в одно слово. — Габриэль. Я застыла. Палка в руке перестала казаться смешной и снова стала якорем. Я вцепилась в неё пальцами, чувствуя, как сердце сделало странный, неровный удар. Имя было красивым. Слишком красивым для существа с такими когтями. И в этом имени почему-то было что-то больное, как у старой песни, которую никто больше не поёт, но она всё равно помнит дорогу домой. — Габриэль, — повторила я медленно, пробуя имя на вкус. — Очень приятно. Я Лана, но ты, судя по всему, уже в курсе, потому что моя личная жизнь давно стала проходным двором для всех сверхъестественных. Волк снова вдохнул. Я напряглась, но на этот раз не отступила. Он не приближался. Не требовал. Просто втягивал воздух медленно, почти осторожно, и в его глазах становилось всё больше этой странной, глубокой тоски. На секунду мне показалось, что он смотрит не на меня, а сквозь меня. Не в плохом смысле. Не так, будто я прозрачная или неважная. Скорее так, будто моё лицо напоминало ему что-то, до чего он не мог дотянуться так давно, что само воспоминание стало болью. От этого стало мерзко тепло в груди. Я ненавидела такие ощущения. — Ты смотришь так, будто я украла у тебя любимую игрушку или воскресила кого-то не того, — сказала я, стараясь вернуть голосу привычную остроту. — Если ты сейчас скажешь, что я похожа на твою мёртвую возлюбленную, я уйду. То есть попытаюсь уйти. Габриэль не сказал этого. И почему-то я была благодарна. Он просто смотрел. Слишком долго, слишком тихо. И в этой тишине я вдруг почувствовала, что он не путает меня с кем-то другим. Не совсем. Да, моё лицо, видимо, что-то в нём разбередило. Да, запах действовал на него так, будто я притащила с собой целый дом, которого у него больше не было. Но он не смотрел на меня как на замену. Не пытался натянуть на меня чужое имя. Не тянулся ко мне с этим мерзким “ты похожа на неё, значит, я имею право”. Он просто хотел смотреть. И дышать. Как будто этого было достаточно. Я опустила палку на пару сантиметров, сама от себя в шоке. — Только не думай, что я расслабилась, — сказала я тут же, потому что вселенная должна была понимать: моё малейшее смягчение не является приглашением. — Я всё ещё вооружена. И всё ещё подозреваю тебя в чём-то странном. Просто ты пока ведёшь себя приличнее большинства знакомых мне мужчин, что, конечно, низкая планка, но поздравляю. Габриэль положил голову обратно на лапы. И вот тут я чуть не рассмеялась. Не потому что стало смешно по-настоящему, а потому что абсурд ситуации достиг какого-то нового уровня. Я стояла ночью в странном сне, у голубого озера, с палкой в руках, напротив огромного древнего волка по имени Габриэль, который выглядел так, будто мог разорвать дерево пополам, но при этом лежал передо мной почти как котёнок, которому разрешили греться рядом с батареей. Это было величественно, пугающе, красиво и совершенно идиотски одновременно. — Ты понимаешь, что выглядишь нелепо? — спросила я. — Величественно, да. Но нелепо. Нельзя быть таким огромным и при этом делать вид, что ты пушистый коврик. Он медленно прикрыл глаза. Я моргнула. — Ты меня игнорируешь? Ответа не было, но я почти физически почувствовала, что он меня слышит. Просто не считает нужным реагировать на каждую мою попытку испортить момент. Умный волк. Раздражающий, но умный. Ветер прошёл по поляне мягкой волной, тронул поверхность озера, и светлячки поднялись выше, образуя вокруг нас расплывчатый золотой круг. Я вдруг заметила, что лес за поляной стал темнее. Не сразу, не резко, но тени между деревьями будто уплотнились. Сначала я решила, что это просто мне кажется, потому что в снах всё вечно меняет освещение ради драматического эффекта. Но потом эмпатия дрогнула. Что-то было не так. Покой, который исходил от Габриэля, всё ещё был рядом, но за ним, дальше, на самой границе восприятия, появилось другое чувство. Тонкое. Липкое. Не голод в привычном смысле, не вампирская жажда крови, которую я уже научилась узнавать кожей, а что-то более холодное и рассеянное. Как если бы много невидимых лиц одновременно повернулись в мою сторону. Я медленно сжала палку снова. — Габриэль? Волк открыл глаза. Всё в нём изменилось мгновенно. Мягкость не исчезла полностью, но ушла глубже, под кожу, под шерсть, под напряжение мышц. Он поднял голову, уши повернулись к лесу, загривок чуть вздыбился. Теперь передо мной снова был не странный печальный котёнок-переросток, а огромный зверь, которому не нужно рычать, чтобы напомнить: он опасен. Очень опасен. Я обернулась, но увидела только деревья. Тёмные, неподвижные, слишком тихие. Светлячки, которые до этого лениво сияли над водой, вдруг начали метаться, будто их потревожил невидимый ветер. Озеро потемнело по краям. Голубая гладь стала глубже, холоднее, и отражение луны на поверхности растянулось, как глаз, который слишком долго смотрит в ответ. — Что это? — спросила я тише, чем собиралась. — Ты что-то видишь? Габриэль поднялся. Вот теперь мне стало страшно по-настоящему. Не так, как в начале, когда я испугалась его размеров и когтей. Тогда страх был понятным, почти бытовым: большой зверь, маленькая я, плохая статистика выживания. Сейчас же страх был другим. Потому что волк, который до этого лежал рядом со мной почти мирно, встал так резко и уверенно, будто опасность была не во мне и не для него, а вокруг. Будто мы оба внезапно оказались не на поляне, а в месте, где нас могли заметить. — Габриэль, — повторила я, уже злее, потому что злость была удобнее паники. — Что происходит? Он повернул ко мне голову. Его глаза больше не были сонно-мягкими. В них была тревога. Настоящая. Тяжёлая. Древняя. И от неё у меня похолодели пальцы. — Тебя почувствовали, — сказал он. Я замерла. — Кто почувствовал? Он не ответил. Конечно, блядь, не ответил. Где-то между деревьями прошёл звук. Не шаги, не рычание, не шёпот, но что-то близкое к вдоху. Долгому, голодному, протянувшемуся сквозь лес так, будто сама темнота втянула воздух. У меня по позвоночнику прошёл холод. Я вдруг очень отчётливо поняла, что запах, который в обычном мире сводил с ума вампиров и успокаивал оборотней, здесь может быть чем-то гораздо хуже. Здесь он был не просто запахом. Здесь всё было тоньше, ближе к сути. Если в этом месте моя кровь, моя магия, мой странный проклятый аромат звучали громче, то я могла быть не девочкой во сне, а колоколом посреди мёртвого города. И кто-то услышал. — Нет, — прошептала я, отступая на шаг. — Нет-нет-нет. Мне это не нравится. Мне вообще ничего из этого не нравится. Что значит “почувствовали”? Кто они? Почему ты говоришь так, будто мы сейчас в меню? Какого фига я вообще тут делаю. Габриэль двинулся ко мне. Я сразу вскинула палку, потому что инстинкт самосохранения, наконец-то, решил вернуться с обеда. — Эй! Мы же договорились без резких движений. Я только начала привыкать к тому, что ты не собираешься меня есть, не порть статистику. Он не остановился. И вот это было плохо. До этого он останавливался. Слушал. Уважал расстояние, которое я держала между нами. А теперь шёл прямо на меня, огромный, быстрый, бесшумный, и расстояние между нами стало исчезать слишком стремительно. Я успела увидеть, как его лапы почти не приминают траву, как шерсть на плечах двигается под лунным светом, как в его глазах мелькает не злость, а что-то почти отчаянное. — Габриэль! — рявкнула я, пятясь к воде. — Я сказала стой! Он остановился только на долю секунды. Ровно настолько, чтобы я увидела его взгляд. Не нападение. Не предательство. Предупреждение. — Проснись, — сказал он. — Что? В следующую секунду его огромная морда толкнула меня в плечо. Не больно. Но сильно. Я потеряла равновесие мгновенно. Палка вылетела из рук, пальцы судорожно попытались ухватиться за воздух, но воздух, как обычно, оказался бесполезным союзником. Трава исчезла из-под ног, лунное небо резко качнулось, и я рухнула спиной в озеро, даже не успев нормально заорать. Вода сомкнулась надо мной ледяной голубой пастью. Холод ударил в грудь так резко, что из лёгких выбило весь воздух. Я забилась, пытаясь понять, где верх, где низ и почему мой собственный сон только что решил меня утопить руками, точнее мордой, огромного волка. Вода была не такой, как обычная. Она не просто обволакивала тело, она будто проходила сквозь кожу, сквозь кости, сквозь мысли, вымывая из меня остатки сна. Лунный свет растягивался вокруг серебряными нитями, и между ними что-то двигалось. Силуэты. Далёкие. Неясные. Я не видела лиц, не могла разобрать тел, но чувствовала их внимание. Оно цеплялось за меня, как тонкие крючки. Много внимания. Слишком много. Оно не было человеческим, не было живым в привычном смысле, но в нём было желание. Холодное, жадное, изголодавшееся. Будто всё это место вдруг поняло, что внутри него оказалась я, и моя кровь здесь звучит слишком ярко, слишком вкусно, слишком невозможно. Я раскрыла рот, чтобы закричать, но вода хлынула внутрь, и крик превратился в беззвучный спазм. Сквозь голубую толщу я увидела Габриэля на берегу. Он стоял у самой кромки воды, огромный, тёмный на фоне луны, и смотрел вниз. В его фигуре не было торжества. Не было злобы. Только напряжение и тихая, почти печальная решимость. И в этот миг, уже проваливаясь глубже в холод и свет, я вдруг поняла: он не напал. Не прогнал. Не предал. Он вытолкнул меня отсюда. Мысль ударила в голове одновременно с темнотой. Я проснулась резко, будто меня выдернули за шкирку. Воздух ворвался в лёгкие с хрипом, и я села на кровати, вцепившись пальцами в одеяло так сильно, что ткань натянулась под руками. Несколько секунд я просто дышала, жадно, рвано, с ощущением, будто в груди всё ещё стоит ледяная вода. Комната была тёмной, обычной, настоящей. Не было голубого озера, светлячков, лунной поляны и огромного волка с глазами, в которых было слишком много тоски. Я провела ладонями по лицу, потом по волосам. Сухие. Одежда сухая. Горло сухое. Никакой воды. Только сердце колотилось так, будто я действительно тонула, а где-то под кожей всё ещё жило ощущение чужого внимания — липкого, голодного, оставшегося по ту сторону сна. Я посмотрела на свои руки. Руки дрожали и были видны следы от ногтей на ладони. — Отлично, — прохрипела я, пытаясь выровнять дыхание. — Просто прекрасно. Меня только что утопил котёнок-переросток. Отличное завершение вечера. Я откинулась спиной на изголовье и закрыла глаза, но сразу же снова их открыла. В темноте за веками всё ещё было озеро. Волк. Серебряный свет. И те силуэты под водой, которые не должны были видеть меня, но увидели. И хуже всего было то, что я понятия не имела, что именно произошло. Сон? Кошмар? Очередная семейная поломка мозга? Или что-то другое, гораздо более мерзкое? Я только знала одно: Габриэль вытолкнул меня оттуда не потому, что хотел избавиться. А потому что кто-то ещё захотел, чтобы я осталась.