Гемофобия

Кай всё-таки привёл меня к складам у реки. И, к моему огромному раздражению, на этот раз не соврал. Место выглядело именно так, как должны выглядеть места, где сверхъестественные идиоты решают свои мерзкие дела: старые кирпичные стены, ржавые ворота, разбитые окна, запах воды, металла, сырости и чего-то давно умершего в углу. Солнце уже сползало ниже, и весь район казался выцветшим, серым, будто город сам решил: здесь лучше не задерживаться, если у тебя есть хоть капля уважения к собственному будущему. У меня, как обычно, с этим были проблемы. Мы остановились за старым контейнером, достаточно далеко, чтобы нас не заметили сразу, но достаточно близко, чтобы я могла видеть вход в один из складов. Кай стоял рядом, слишком тихий для человека и слишком напряжённый для вампира, который ещё недавно пытался строить из себя весёлого белобрысого проводника с плохим чувством самосохранения. — Они здесь, — сказал он тихо, глядя не на меня, а на склад. Я хотела ответить что-нибудь язвительное. Очень хотела. Что-то вроде: “Вау, спасибо, Кай, а я-то думала, мы пришли полюбоваться ржавчиной и умереть от эстетики”. Но слова застряли, потому что в этот момент дверь склада открылась. Сначала вышел Стефан. И от одного его вида у меня неприятно сжалось внутри. Он выглядел спокойным. Слишком спокойным. Этот Стефан был собранным, пустоватым, почти холодным. Он держался рядом с Клаусом не как пленник, которого волокут на верёвке, и не как человек, который каждую секунду пытается вырваться. Он стоял рядом. Смотрел. Молчал. И вот это было хуже. Потому что молчание Стефана всегда что-то значило. За ним вышел Клаус. В дорогой одежде, с лицом человека, который считает, что мир должен расступаться перед ним просто из уважения к его биографии, и с той самой самодовольной мягкостью в движениях, от которой у меня сразу захотелось что-нибудь испортить. Желательно ему. Желательно красиво. Желательно так, чтобы он потом очень долго смотрел на последствия и думал обо мне с ненавистью, восхищением и лёгким страхом. Но рядом с ними был ещё один человек. Мужчина лет тридцати, может, чуть старше. Широкоплечий, усталый, с лицом, которое явно уже успели пару раз ударить за неправильный ответ. Он стоял слишком напряжённо, но не как вампир. В нём было что-то другое. Звериное. Не в смысле “грязный дикарь”, нет. Скорее как натянутая струна под кожей, готовая сорваться в рывок, если дать ей хоть малейший шанс. Оборотень. Я поняла это почти сразу. Не запахом, конечно. У меня не было встроенного сверхъестественного радара с функцией “определить вид идиота по аромату”. Но после всего, что я видела, в оборотнях уже начала угадываться особая тяжесть. Они стояли иначе. Злились иначе. Боялись тоже иначе — не как люди, которые боятся умереть, а как те, кто знает, что внутри них есть что-то, способное разорвать мир, если боль станет слишком сильной. Клаус положил руку ему на плечо. Мягко. Почти дружелюбно. И именно от этого движения мне стало противно. — Ты приведёшь меня к своей стае, — сказал Клаус спокойно, будто предлагал человеку показать дорогу к ближайшему магазину, а не сдать тех, кто, возможно, был его семьёй. — И если будешь умным, все останутся живы достаточно долго, чтобы понять, насколько щедрым я могу быть. Оборотень сжал челюсть. Его руки были связаны за спиной, но даже так он выглядел готовым броситься. Бесполезно, конечно. Рядом с Клаусом бесполезность вообще становилась отдельным видом погоды. — Они не пойдут за тобой, — сказал оборотень хрипло, и в голосе было столько злости, что я почти зауважала его сразу. — Ты можешь убить меня. Но я не приведу тебя к ним. Клаус улыбнулся. Вот этой своей улыбкой, от которой нормальные люди должны были бы сразу менять страну проживания. — Все приводят, — сказал он тихо. — Рано или поздно. У меня пальцы сами сжались в кулаки. Я стояла за контейнером, смотрела на оборотня, на Стефана, на Клауса — и чувствовала, как внутри поднимается злость. Не шумная. Не та, где хочется сразу выскочить и начать орать. А другая. Холоднее. Точнее. Та, которая говорит: “Сначала испорти ему план. Потом можешь красиво злиться”. Утром он сказал мне ждать хозяина. Хозяина. Я до сих пор чувствовала это слово где-то под кожей, как занозу, которую не вытащили, а просто затолкали глубже. Он хотел, чтобы я сидела дома. Хотел, чтобы я ждала. Хотел, чтобы его слова стали стенами, а его охрана — замком на двери. И теперь он стоял перед связанным оборотнем и точно так же говорил с ним, как будто чужое “нет” было всего лишь маленькой задержкой перед неизбежным. Нет. Сегодня нет. — Лана, — тихо сказал Кай рядом, и по его голосу я поняла, что лицо у меня стало слишком выразительным. — Молчи, — так же тихо ответила я, не отводя взгляда от склада. Стефан вдруг повернул голову. Я замерла. Не знаю, как он почувствовал. Может, услышал. Может, просто знал меня достаточно хорошо, чтобы уловить в воздухе приближение катастрофы имени Ланы Миллер. Его взгляд скользнул по контейнерам, по тени между ними, и на долю секунды остановился ровно там, где стояла я. Наши глаза встретились. Сердце неприятно ударило в грудь. Он увидел меня. Точно увидел. Я знала это по тому, как едва заметно изменилось его лицо. Не сильно. Никакой драматичной реакции. Никакого “Лана?” на весь склад, слава всем богам и остаткам его мозгов. Просто маленькая трещина в этом новом спокойном выражении. Старый Стефан на секунду посмотрел изнутри — усталый, тревожный, слишком хорошо понимающий, что если я здесь, значит, сейчас будет плохо. Потом он отвернулся. Сделал вид, что не заметил. И я не знала, хочется мне за это поблагодарить его или ударить позже, когда будет удобнее. — Он тебя видел, — прошептал Кай. — Я сказала молчи. Клаус что-то говорил оборотню, но я уже не слушала каждое слово. Мне нужна была возможность. Маленькая, мерзкая, красивая возможность испортить момент. Между ними и выходом висела старая металлическая конструкция — часть крыши или навеса, проржавевшая, тяжёлая, держащаяся на честном слове, паутине и, возможно, молитвах строителей, которые давно умерли. Если сбросить её между Клаусом, Стефаном и оборотнем, пыли будет достаточно. Шум. Хаос. Несколько секунд слепоты. Оборотень сможет уйти. Если повезёт. А если не повезёт — ну, это был мой план. Везение в нём обычно шло как дополнительная функция, которую забывали включить. Я коснулась зеркального кулона на шее. — Мики, — прошептала я. Ничего. Я сжала зеркало сильнее. — Мики, сейчас не время играть в драматичное отсутствие. Пусто. Никакого знакомого холодка. Никакого отклика. Никакой силы, которая обычно отзывалась где-то под кожей, как чужая рука, позволяющая мне сделать то, чего я сама не могла. Потому что сама я не была ведьмой. Не была Бонни. Не была одной из этих прекрасных женщин, которые могут поднять руку и заставить мир вспомнить, что у него есть правила, а потом нарушить их первыми. Я могла брать магию у Мики. Пользоваться ей. Цепляться за неё, как за провод под напряжением. Но своей у меня не было. И сейчас провод был мёртвым. Я попыталась снова. Потянулась внутрь, туда, где обычно чувствовала его силу, как тонкую нить за зеркалом. Ничего. Не просто тишина. Пустота. Я нахмурилась. Нет. Нет-нет-нет. Вот сейчас было очень плохое время для того, чтобы моя магическая поддержка решила уйти покурить в другое измерение. Я снова позвала его, уже почти беззвучно, сжав кулон так, что край впился в ладонь. — Мики, — прошипела я. — Если ты меня слышишь, я потом лично устрою тебе скандал. Но сейчас помоги. Ответа не было. Кай смотрел на меня. Не на склад. Не на Клауса. На меня. И выражение лица у него было таким, будто он пытается понять, почему я угрожаю маленькому зеркалу на своей шее с видом человека, который вот-вот начнёт брать заложников среди украшений. — Ты… разговариваешь с кулоном? — спросил он осторожно. Я медленно повернула к нему голову. — Я разговариваю с древним идиотом, который должен был быть полезен. — В кулоне? — уточнил Кай с таким лицом, будто ему очень хотелось понять, но инстинкт самосохранения уже просил его не продолжать. — Кай. Он поднял руки. — Всё, понял. Не моё дело. Но выглядит немного… — Скажешь “безумно”, и я проверю, насколько хорошо у тебя заживает сломанный нос. Он закрыл рот. Я снова посмотрела на навес. Ржавый металл. Слабые крепления. Достаточно одного точного толчка магией, и вся эта красота рухнет между ними, поднимет пыль, заставит всех отвлечься. Я могла бы это сделать. Я уже делала подобные вещи. С Мики. А сейчас магии не было. Вообще. Я стиснула зубы. Прекрасно. Просто прекрасно. Я сбежала от охраны, нашла Клауса, нашла оборотня, нашла момент, почти придумала нормальный план — и именно сейчас мой единственный магический источник решил превратиться в бесполезное украшение на шее. Мироздание, если ты меня слышишь, ты мразь. — Что случилось? — спросил Кай тише, уже без насмешки. Я посмотрела на него. И в этот момент он, кажется, понял, что зря спросил. Потому что если магия не работает, значит, надо использовать то, что работает. Например, древнего вампира-альбиноса с плохой привычкой лезть в мои дела. Кай очень медленно выпрямился. — О нет, — сказал он, сразу правильно считав моё лицо. — Нет. Дорогая, не надо. Я улыбнулась. Медленно. Кроваво. Так, что его глаза стали чуть шире. — Очень надо, — сказала я мягко. — Лана, — произнёс Кай уже серьёзнее, глядя то на меня, то на ржавую конструкцию у склада. — Я понимаю, что у тебя сейчас в голове рождается что-то ужасное, но я не могу просто подойти и уронить эту штуку. Это не так легко. Я не взрываю здания одним щелчком пальцев. Я нахмурилась. Не потому что он отказался. Даже не потому что был прав, что особенно раздражало. А потому что его слова зацепили в голове что-то простое и очевидное. Не взрывает. Взрывать. Точно. Я медленно перевела взгляд с навеса на территорию вокруг склада. Старые бочки. Ржавые канистры. Несколько газовых баллонов или баллонов с чем-то очень похожим, сложенных у стены так безответственно, будто вселенная сама оставила мне подарок с запиской “для Ланы, с любовью, хаос”. Рядом валялись какие-то металлические ящики, ветошь, мусор, сухие доски и прочий прекрасный набор “как устроить несчастный случай, если очень попросить”. Вот оно. Не магия. Не Мики. Не красивая точная пакость. Обычная, грубая, человеческая взрывоопасная возможность. Я почувствовала, как улыбка возвращается на лицо уже сама. Кай проследил за моим взглядом. Потом посмотрел на бочки. Потом на меня. — Нет, — сказал он тихо, и в этом “нет” было куда больше ужаса, чем я ожидала от такого древнего существа. Я улыбнулась ещё шире. — Да, — сказала я так же тихо. — Вот теперь у нас появился план. Кай смотрел на баллоны так, будто они лично оскорбили его возраст, опыт и желание прожить этот день без самоубийственных решений. — Лана, — сказал он тихо, почти ласково, и именно поэтому сразу стало понятно: сейчас он попытается быть голосом разума. Бедный. — Ты понимаешь, что если это взорвётся не так, как ты хочешь, нас может разнести вместе с твоим прекрасным планом? — Во-первых, “прекрасный план” звучит уже лучше, — ответила я, не отрывая взгляда от склада. — Во-вторых, меня сегодня уже пытались держать дома, называли игрушкой, защищаемой, сказали ждать хозяина, а теперь этот хозяин стоит там и собирается заставить оборотня сдать свою стаю. Так что да, Кай. Я понимаю. И всё равно хочу это сделать. Он шумно выдохнул, хотя в его случае это было больше драмой, чем физиологической необходимостью. — Ты опасная. — сказал он с вздохом и с улыбкой. — Спасибо. Тащи баллоны. — сказала я не смотря на него. — Это был не комплимент. — сказал он ухмыляясь. — А прозвучало полезно. — сказала я хмурясь. Кай посмотрел на меня так, будто впервые начал всерьёз сожалеть, что не дал той женщине с красной помадой самой разобраться со мной у входа в бар. Потом снова перевёл взгляд на склад, на Клауса, на Стефана, на оборотня, который стоял рядом с ними, упрямо сжав челюсть, и выражение у Кая стало уже не насмешливым. Он тоже понимал. Не обязательно жалел оборотня. Не обязательно был на моей стороне из доброты душевной, которой у древних вампиров обычно кот наплакал, а потом и того осушили. Но он видел то же, что и я: Клаус не разговаривал с человеком. Он давил на дверь, за которой была стая. Ему нужна была дорога к новым телам, к новым жизням, которые можно будет скрутить в его будущую армию. И я не собиралась стоять и смотреть. — Быстро, — сказала я. — Пока он не увёл его к машине. Кай исчез почти сразу. Не так красиво, как это иногда делал Деймон, с мерзким эффектом “я тут, а теперь уже у тебя за спиной”, но достаточно быстро, чтобы воздух рядом со мной дрогнул, а я осталась за контейнером одна. На секунду стало неприятно тихо. Я видела только тени его движений у стены склада: белое пятно волос, быстрый наклон, баллон, который словно сам по себе перекатился ближе к опоре. Потом второй. Потом третий. Конструкция, которую я выбрала, была не совсем крышей. Скорее остатками старого навеса или какой-то массивной металлической платформы, когда-то державшей часть внешней пристройки. Сейчас она выглядела полумёртвой, ржавой, тяжёлой и очень обиженной на гравитацию. Её держали несколько опор, одна из которых уже была треснувшей, а внизу как раз получалось маленькое чудесное место, куда можно было поставить взрывоопасные подарки судьбы. Кай справился быстро. Слишком быстро. Одна секунда — баллоны ещё у стены. Другая — они уже внизу, под слабой частью конструкции, так аккуратно, будто он всю жизнь занимался не вампирскими делами, а постановкой несчастных случаев для очень злых блондинок. Я даже почти восхитилась. Почти. Потом вспомнила, что он называл меня игрушкой, и восхищение пошло ждать своей очереди где-нибудь в подвале. Кай вернулся за контейнер и посмотрел на меня. — Готово, — сказал он тихо, но в голосе уже не было прежней лёгкости. — Теперь мы уходим? Я посмотрела на склад. Клаус всё ещё стоял рядом с оборотнем, держа его за плечо. Стефан был чуть сбоку. Он не смотрел прямо на меня, но я всё равно чувствовала: он знает. Знает, что я здесь. Знает, что сейчас что-то случится. И всё равно молчит. — Ещё нет, — сказала я. Кай медленно повернул ко мне голову. — Нет? — спросил он надеясь услышать да, но увы и ах. — Мне нужно подойти ближе. — сказала я тихо. — Нет. — сказал он так же. — Да. — сказала я хмурясь. — Лана, — сказал он уже не раздражённо, а почти зло. — Не для красоты спрашиваю: ты совсем без мозгов или просто делаешь вид ради атмосферы? Я улыбнулась, но не посмотрела на него. Вся моя концентрация была на расстоянии, на угле, на том, где стоял оборотень и где должен был упасть металл. Слишком близко к нему нельзя. Слишком далеко — бесполезно. Нужен был шум, пыль, преграда между ними, но не труп. Желательно ни один. Даже Клауса, хотя тут вселенная могла бы поспорить со мной о моральных нюансах. — Мне нужно видеть, — сказала я. — Если оно пойдёт не туда… — Ты что сделаешь без магии? Руками придержишь? Я наконец посмотрела на него. Он замолчал. Правильно. Потому что да, без магии я ничего не сделаю. Не остановлю металл, не оттолкну оборотня, не сдвину баллон, если всё пойдёт не так. И именно поэтому мне нужно было быть ближе. Чтобы хотя бы знать, когда кричать. Когда отвлечь. Когда сделать хоть что-то, кроме как стоять за контейнером и надеяться, что план не превратит бедного оборотня в лепёшку. — Просто будь рядом, — сказала я тише. — И если всё пойдёт не так, вытащишь меня. Кай смотрел на меня несколько секунд. Потом тихо выругался на языке, который я не знала, но по интонации поняла: там точно было что-то про мою голову, его судьбу и, возможно, неуважение к здравому смыслу. — Я начинаю понимать, почему Клаус держит тебя под охраной, — пробормотал он. — А я начинаю понимать, почему тебя до сих пор не прибили. Ты много говоришь в моменты, когда лучше делать. Я не стала ждать ответа и, пригнувшись, двинулась ближе. Земля под ногами была грязной, в воздухе висела влажная пыль, а сердце стучало так сильно, будто пыталось заранее подать заявление об увольнении. Я остановилась за старым деревом, которое росло у края складской территории совершенно непонятно зачем. Наверное, чтобы одна Лана Миллер могла спрятаться за ним в момент очередной великолепной глупости. Спасибо, дерево. Твою службу я оценю потом, если выживу. Отсюда я видела всё лучше. Слишком хорошо. Клаус повернулся к оборотню чуть ближе, его пальцы на чужом плече сжались крепче. Оборотень дёрнулся, но не вырвался. Стефан стоял на месте, но его взгляд снова скользнул в сторону. Не на меня напрямую — чуть ниже, чуть мимо. Но этого хватило. Он понял. Я тоже поняла. Пора. Я подняла руку, хотя магии в ней не было. Глупый жест. Привычка. Желание хоть как-то почувствовать контроль. Ничего не отозвалось. Ни Мики, ни холодная нить силы, ни даже слабый намёк. Только мои пальцы, грязный воздух и ужасно реальная мысль, что сейчас всё зависит не от магии, а от Кая и взрывоопасных баллонов, которые кто-то зачем-то оставил рядом с полумёртвой конструкцией. Кай уже не стоял рядом. Он исчез из моего поля зрения не потому, что сбежал. Пока ещё нет. Он двинулся к баллонам слишком быстро для человеческого глаза, почти растворившись в тени у стены склада. Я увидела только белое пятно волос, короткое движение руки и то, как один из баллонов сдвинулся ближе к ржавой опоре. Потом второй. Потом третий. Он не мог взорвать здание щелчком пальцев, как сам только что очень разумно заметил. Но ломать, бить, рвать металл и устраивать очень плохие технические решения у вампиров получалось прекрасно. Особенно у старых, быстрых и достаточно раздражённых, чтобы согласиться участвовать в плане Ланы Миллер. Кай сорвал вентиль у одного баллона. Даже с расстояния я услышала резкий, шипящий звук газа. Он тут же перешёл ко второму, провернул его так грубо, что металл жалобно скрипнул, а потом ударил по креплению старой опоры, заставляя её опасно дрогнуть. Не сломал полностью. Нет. Ему нужно было не уронить конструкцию сразу, а сделать так, чтобы взрыв добил её в нужную сторону. Умный мальчик. Ненавижу, когда они полезные. Я вжалась за дерево, чувствуя, как сердце начинает биться слишком быстро. Кай метнулся к валяющимся у стены тряпкам, старым доскам и мусору, пропитанному чем-то горючим, а потом высек искру — то ли ударом металла о металл, то ли зажигалкой, которую он, видимо, всё-таки успел подобрать раньше, потому что, конечно, семейная реликвия важнее здравого смысла. Огонь вспыхнул маленьким, почти жалким язычком. На секунду мне показалось, что ничего не выйдет. Что этот огонь сейчас просто сдохнет, как моя вера в нормальный план, и Клаус повернётся на звук, увидит всё, поймёт всё, и дальше день станет ещё более неприятным, чем уже был. Но потом пламя добралось до газа. Кай исчез оттуда в тот же миг. Вот теперь — сбежал. И правильно сделал. Потому что через секунду баллоны взорвались. Не красиво. Не как в кино, где огонь взмывает идеальным цветком, а герои бегут на фоне пламени с развевающимися волосами. Нет. Это был грязный, резкий, оглушительный взрыв, от которого воздух ударил в грудь, земля под ногами дрогнула, а старый склад будто на секунду взревел. Вспышка света, грохот металла, куски ржавчины, дым, пыль, запах горелого газа и старой краски — всё смешалось в один огромный удар по миру. Я вжалась за дерево, закрывая лицо руками, но всё равно почувствовала, как горячий воздух прошёл по коже, как пыль мгновенно забилась в волосы, на лицо, на губы. Что-то мелкое больно ударило по плечу. Я зажмурилась, выругалась сквозь зубы и тут же выглянула. Конструкция падала. Медленно и одновременно слишком быстро. Огромная, тяжёлая, ржавая, она сорвалась с опор, накренилась и рухнула между Клаусом, Стефаном и оборотнем с таким грохотом, что птицы с ближайших деревьев взлетели чёрными пятнами в сереющее небо. Пыль поднялась стеной. Металл ударился о бетон, закрыл обзор, разделил их именно так, как мне было нужно. Оборотень не тупил. Умный мальчик. Он увидел падающую конструкцию, понял, что на этот раз мать-природа почему-то решила встать на его сторону, и рванул прочь. Не оглядываясь. Не героически. Не красиво. Просто побежал так, как бегут оборотни, которым внезапно подарили шанс не стать частью чьей-то армии. Вот и правильно. Беги, милый. Беги и расскажи своей стае, что сегодня вселенная была блондинкой с плохим характером. Стефана я не увидела. И это было очень по-Стефановски. Раз уж рядом не было Ланы, которую надо спасать, и раз уж Клаус через пару секунд собирался превратиться в ходячее стихийное бедствие, Стефан, видимо, решил держаться подальше. Может, ушёл за оборотнем. Может, просто исчез в пыли. Не знаю. В тот момент мне было не до него, потому что посреди всей этой красоты стоял Клаус. И выглядел он великолепно. Весь в пыли. С лицом, на котором медленно умирали остатки терпения. Его одежда была покрыта серым налётом, волосы слегка растрепались, на щеке тянулась тёмная полоса грязи, а глаза… о, глаза были просто чудесные. Злые. Очень злые. Не раздражённые, не недовольные, не “Лана, ты снова капризничаешь”. Нет. Это был взгляд человека, у которого прямо из рук вырвали поводок, подожгли его, а потом ещё и помахали на прощание. Я должна была испугаться. Наверное. По логике. Но вместо этого меня накрыло такой чистой, яркой, почти детской радостью, что я едва не рассмеялась вслух. Клаус стоял там, красный от злости, покрытый пылью, с разрушенной конструкцией перед собой и исчезнувшим оборотнем где-то за складом. Радость была огромной. А я стояла за деревом, вся в чёрной пыли, с лицом, которое, судя по ощущениям, тоже стало частью местного промышленного пейзажа, и улыбалась так широко, что это уже было почти неприлично. Он ещё не видел меня. Или видел. Не знаю. Потому что в следующую секунду мир рванулся в сторону. Чьи-то руки схватили меня за талию, воздух выбило из лёгких, дерево исчезло, склад исчез, Клаус исчез, а я оказалась прижатой к груди Кая, который нёс меня на руках с такой скоростью, что улицы размазывались по краям зрения. — Ты совсем ненормальная, — сказал он где-то над моей головой, но в голосе у него не было настоящей злости. Я не ответила. Не могла. Я смеялась. Не громко, не истерично — скорее беззвучно, широко, с дрожью в груди, с пылью на лице, с горлом, которое всё ещё помнило взрыв. Я была вся грязная, тёмная, наверняка выглядела как маленький демон, вытащенный из печной трубы, но мне было плевать. Потому что перед глазами всё ещё стояло лицо Клауса. Его злость. Его пыль. Его разрушенный план. Его оборотень, который убежал. Его прекрасное, огромное, самодовольное “я всё контролирую”, только что треснувшее прямо у него под ногами. Я улыбалась. Шире. Ещё шире. Кай взглянул на меня вниз, всё ещё неся меня прочь на вампирской скорости, и вдруг тоже улыбнулся. Не своей обычной наглой ухмылкой, а как-то иначе. Почти восхищённо. Почти тепло. Будто увидел меня в моменте, где я была не “защищаемая”, не “игрушка”, не “девочка Клауса”, а чистый, довольный, покрытый копотью хаос. Я этого не заметила. Я была слишком занята собственной эйфорией. Очень редкой. Очень заслуженной. И, возможно, очень временной. Но, чёрт возьми, какой же сладкой.