Гемофобия

Кай шёл рядом и слишком спокойно посвистывал себе под нос. И вот это “слишком” цеплялось за меня сильнее, чем хотелось бы. В нём вообще было много неправильных мелочей. Не таких очевидных, как у Деймона, который мог просто войти в комнату и всем своим видом сообщить: “Да, я опасная проблема, но зато с красивыми скулами”. И не таких тяжёлых, как у Клауса, от которого иногда воздух становился плотнее ещё до того, как он открывал рот. Нет. Кай был другим. Лёгким. Почти небрежным. Он шёл рядом так, будто просто решил проводить странную блондинку к складам, потому что день был скучный, а она обещала пожар и, возможно, убийство. Но чем дольше я смотрела на него краем глаза, тем сильнее понимала: он слишком спокойный. Не человечески спокойный. Человек после того, как увидел, как я чуть не подожгла женщину с красной помадой, потом огрызнулась на местных идиотов, а потом ещё и пошла к бару с видом “если меня не пропустят, я сделаю это проблемой для всех”, должен был хотя бы немного нервничать. Кай не нервничал. Он наблюдал. Почти лениво. Почти весело. Слишком ровно для человека, которому рядом со мной положено было или держаться подальше, или начать молиться за сохранность своего носа. А потом я заметила, как он вдыхает мой запах. Не часто. Не жадно. Не так, как молодые вампиры, которые рядом со мной начинали вести себя так, будто у них мозг вытек через клыки и теперь валялся где-то на полу вместе с остатками достоинства. Кай делал это редко. Аккуратно. Почти незаметно. Иногда втягивал воздух рядом со мной, и на долю секунды его лицо менялось: взгляд становился внимательнее, ноздри едва заметно дрогали, а потом он снова возвращал на место свою дурацкую ухмылку, будто ничего не произошло. Вот только произошло. Он чувствовал мой запах. Конечно чувствовал. Все чувствовали. Вампиры, оборотни, ведьмы, случайные сверхъестественные идиоты, похоже, скоро ещё деревья начнут поворачиваться в мою сторону и говорить: “О, ваниль и сирень, как неожиданно”. Но Кай реагировал не как остальные. Кай вдыхал мой запах так, будто прекрасно понимал, что перед ним опасная вещь, и поэтому держался аккуратно. Слишком аккуратно. Я остановилась. Он прошёл ещё пару шагов, потом заметил, что я больше не иду, и обернулся. Ухмылка у него была лёгкая, почти ленивое “ну что опять?”, но глаза уже смотрели внимательнее. Он знал, что я что-то заметила. Или, по крайней мере, понял это по моему лицу. — Что? — спросил Кай с такой интонацией, будто готов был заранее наслаждаться моей претензией. Я прищурилась, глядя ему прямо в лицо. — Ты вампир, — сказала я спокойно. Улыбка у него стала шире, но не удивлённой. Скорее довольной. Будто я прошла какой-то маленький тест, о котором меня никто не предупреждал, что уже само по себе раздражало. — Быстро, — сказал он, чуть наклонив голову и рассматривая меня с новым интересом. — Не льсти себе, — ответила я, скрещивая руки на груди. — Ты вдыхаешь мой запах. Редко, аккуратно, без всей этой жалкой драмы, но вдыхаешь. И держишься слишком ровно. Кай сделал тот самый вдох. Маленький. Почти незаметный. Специально, что ли? Мол, да, поймала, поздравляю. Вот только я не собиралась давать ему удовольствие от того, что он выглядит загадочным. — Слишком ровно? — переспросил он, и в голосе у него появилась тонкая насмешка. — Да, — сказала я, окидывая его взглядом. — Молодые вампиры рядом со мной обычно пялятся, нюхают, теряют лицо и ведут себя так, будто я ходячий десерт с пульсом. Ты не теряешь. Значит, старый. Он посмотрел на меня уже без прежней открытой ухмылки. Не обиделся. Не напрягся. Просто стал внимательнее, и вот это мне понравилось меньше. Люди, которые начинают воспринимать тебя всерьёз, часто становятся опаснее, чем те, кто с самого начала ведёт себя как идиот. — Очень старый? — спросила я, не давая ему красиво уйти от ответа. Кай помолчал пару секунд, и это молчание тоже было не человеческим. В нём не было растерянности. Скорее выбор: сказать правду, соврать или превратить ответ в очередную шутку. Я видела, как он взвешивает варианты, и уже заранее была готова ударить его по самолюбию, если выберет третий. — Около семисот, — сказал он наконец спокойно, будто сообщил, что ему двадцать два и он любит плохую музыку. Я застыла. Не драматично. Не с открытым ртом, боже упаси. Но внутри что-то неприятно щёлкнуло. Я, конечно, уже общалась с древними. После Майклсонов цифрами меня было трудно впечатлить. Когда рядом ходят существа, которые помнят времена, когда половина современных стран ещё даже не решила, как ей называться, возраст “семьсот” не должен был заставлять меня мысленно отступить на шаг. Но всё равно в голове что-то щёлкнуло. Старый вампир с белыми волосами, который у входа в бар спасал какую-то женщину от моего воспитательного поджога и просил вернуть зажигалку, доставшуюся ему от старшего брата. Старшего брата. У древнего вампира. Я не знала, что именно меня в этой мысли раздражало больше: сам возраст, его дурацкая лёгкость или то, что он выглядел так, будто мог быть очередным беспечным идиотом с улицы, хотя на деле прожил дольше, чем большинство династий, учебников и человеческих принципов. Такие, как он, не бывают просто “Кай”. У них всегда есть слои. Истории. Кладбища за спиной. Долги. Враги. И, скорее всего, отвратительное чувство юмора, пережившее слишком много эпох. Я медленно оглядела его с головы до ног. Белые волосы. Голубые глаза. Слишком светлая кожа. Худощавое тело, которое не выглядело угрожающим, но теперь я знала, что это такая же ложь, как милое лицо Клауса, когда он собирается сделать что-нибудь чудовищное. Вампиры вообще обожали эту гадкую игру: выглядеть красиво, пока внутри тебя спрятаны клыки, кровь и целая библиотека преступлений. — Ты хочешь сказать, — произнесла я ровно, хотя внутри уже начинало подниматься странное, почти глупое возмущение, — что тебе около семисот лет, и ты красишь волосы в белый? Кай замер. Вот теперь я попала. Его лицо изменилось так резко, что мне стало почти весело. Улыбка исчезла, брови чуть сдвинулись, а в глазах мелькнуло искреннее, почти человеческое оскорбление. Не на “вампир”. Не на “старый”. А на волосы. Конечно. Мужчины и их приоритеты. — Я не крашу волосы, — сказал он с таким лицом, будто я только что плюнула на семейный герб, могилу предков и ту самую зажигалку от брата одновременно. Я посмотрела на него внимательнее. И только тогда детали сложились по-другому. Не крашеные корни. Не искусственный оттенок, который всё равно где-то выдаёт себя при нормальном свете. Волосы были слишком светлыми полностью, почти белыми, как молоко в холодном стекле. Ресницы тоже светлые. Брови едва темнее. Кожа не просто вампирски бледная, а как будто с рождения лишённая обычного человеческого пигмента. Глаза — голубые, почти прозрачные, странные, не яркие как у Деймона, не мёртвые, не ледяные, а какие-то чистые до неприятности. О. Я поняла. И на секунду мне стало неловко. Совсем чуть-чуть. Так мало, что это даже не считается. — Ты альбинос? — спросила я уже без прежней насмешки, хотя тон всё равно постаралась удержать ровным. Кай посмотрел на меня чуть настороженно. Видимо, привык, что люди после этого начинают или пялиться, или говорить какую-нибудь жалкую чушь в стиле “о, как необычно”. Я, к счастью, была не настолько социально бесполезной. Почти. — Да, — ответил он коротко. Я кивнула. Внутри, конечно, мой мозг всё ещё стоял посреди комнаты с табличкой “серьёзно?”. Но лицо я удержала. Потому что удивление — это тоже слабость, а я сегодня уже слишком много раз давала миру повод думать, что меня можно выбить из равновесия. Волком во сне, тенями, Клаусом у стены, охраной, вампиром, который дёрнул меня за волосы, а теперь ещё и этим белобрысым древним экспонатом с братской зажигалкой. Хватит. — Понятно, — сказала я наконец, возвращая голосу привычную сухость. — Значит, это не плохое чувство стиля. Запишем в плюсы. Кай несколько секунд смотрел на меня, а потом всё-таки усмехнулся. Уже не так нагло, как раньше. Чуть мягче. Будто моя реакция оказалась не той, к которой он привык, и он пока не решил, хорошо это или плохо. — Ты всегда такая… деликатная? — спросил он, снова начиная идти. Я пошла рядом, но теперь держала его в поле зрения внимательнее. — Нет, — сказала я. — Иногда я хуже. Сегодня ты получил почти подарочную версию. — Повезло мне, — сказал Кай, и в его голосе снова появилась лёгкость, хотя теперь он явно следил за словами чуть внимательнее. — Не расслабляйся. День ещё не закончился. Мы свернули на более тихую улицу, где шум бара остался позади, а воздух стал прохладнее. Я всё ещё думала о том, как он вдыхал мой запах. Аккуратно. Сдержанно. Это было не лучше, чем если бы он пялился на мою шею, нет. В каком-то смысле даже хуже. Потому что молодой идиот хотя бы честно показывает, что у него мозг вытек через клыки. А старый, сдержанный вампир — это уже не просто голод. Это контроль. Опыт. Умение ждать. А я очень не любила тех, кто умеет ждать. — Значит, тот бар был вампирским? — спросила я, нарушая молчание, потому что лучше задавать вопросы, чем думать о том, что рядом со мной идёт вампир, который уже понял мой запах и решил вести себя прилично. Кай бросил на меня короткий взгляд. — Ты только сейчас это поняла? — спросил он, но без издёвки не обошёлся. — Я поняла, что там что-то не так, — ответила я. — Просто надеялась, что хоть раз в жизни это “что-то не так” окажется не вампирами. — Половина бара — вампиры, — сказал он спокойно. — Остальные люди, которые знают, куда пришли. Я резко повернула к нему голову. — Половина? — спросила я, и в голосе, к моему раздражению, всё-таки прорезалось недоверие. — Примерно, — ответил Кай, глядя на меня так, будто не понимал, почему меня удивляет вампирский бар в городе, где я уже успела найти всё, кроме нормальной логики. Я несколько секунд молчала, потому что в голове быстро пересобиралась картинка. Все те взгляды. Тишина после слова “оборотень”. Люди, которые слишком внимательно смотрели на мою шею, украшения, лицо, но не подходили. Не трогали. Не пробовали. Не делали ничего из того, что, судя по моему опыту, вампиры обычно начинают делать рядом со мной, если у них отсутствует дисциплина, страх или хотя бы элементарное желание прожить ещё пару часов. — И никто не попытался меня съесть? — спросила я наконец, уже не скрывая недоверия. — Раз вы вампиры, неужели ничего не чувствуете? Я вообще удивлена, что вышла оттуда живой и ни разу не подверглась нападению. Кай посмотрел на меня как на человека, который пропустил огромный знак над головой. — Ты не представляешь, насколько ты защищаемая, — сказал он. Я закатила глаза, но внутри неприятно дёрнулось. Защищаемая. Какое мерзкое слово. Не свободная. Не опасная. Не сама решает, кому сегодня испортить жизнь. А защищаемая. Будто на мне висела невидимая табличка: не трогать, чужая проблема, возможны смертельные последствия. С одной стороны, это объясняло, почему в баре, где половина посетителей была вампирами, я вышла живой, не укушенной и даже не слишком обнюханной. С другой — само ощущение было отвратительным. Защита без моего согласия слишком легко превращалась в клетку. Просто клетку, которую окружающие называли заботой, безопасностью или ещё каким-нибудь словом, от которого хотелось грызть металл. И самое противное — это работало. Они меня не тронули. Не потому что я такая страшная. Не потому что моё лицо внезапно начало излучать угрозу уровня Клауса. А потому что кто-то где-то решил, что трогать Лану Миллер нельзя. Как мило. Как унизительно. — Жаль, — сказала я с кривой улыбкой, пряча раздражение за привычной колкостью. — Я хотела бы со всеми воевать, а не быть защищённой из-за этого личика. — Это личико, может, для тебя и проклятие, и всё такое, но… — начал Кай с выражением человека, который собирался сказать что-то слишком умное для своего же здоровья. Я тут же подняла руку. — Не начинай, — сказала я холодно. — Если сейчас будет речь о плюсах моего лица, запаха, крови или ещё какой-нибудь части меня, которую окружающие почему-то считают общественным достоянием, я уйду. Или ударю. Пока не решила. Кай закрыл рот. Молодец. Обучаемый вампир. Редкий вид. Несколько секунд мы шли молча, и я почти успела решить, что он понял: иногда лучшая стратегия рядом со мной — это не продолжать мысль, если она уже начала пахнуть собственным похоронным маршем. Но Кай, видимо, был из тех существ, которые прожили слишком долго и поэтому иногда путали бессмертие с разрешением говорить дальше. — Почти все здесь знают про тебя, — сказал он через пару шагов, уже осторожнее, будто проверял землю перед собой на мины. Я повернула к нему голову. — Про меня? — спросила я, и голос получился спокойным, хотя внутри сразу поднялось раздражённое “ну конечно, почему бы моей жизни не стать местным сериалом”. — Про твою связь с Клаусом, — сказал Кай, глядя вперёд, а не на меня, словно так фраза становилась менее опасной. — И с Потрошителем. Я поморщилась. — Стефан будет в восторге, что его теперь называют должностью, — сказала я сухо, хотя сама мысль о том, что меня обсуждают вместе с Клаусом и Стефаном, уже скребла по нервам. — Его и так знают не за милую улыбку, — сказал Кай тише. — А меня-то с какого хрена все знают? — спросила я, останавливая взгляд на его профиле. — Я, конечно, понимаю, что моя жизнь давно перестала быть частной, но хотелось бы хотя бы расписание сплетен получать заранее. — Слухи быстро ходят, — ответил Кай, пожав плечом. — Девушка рядом с Клаусом Майклсоном. Девушка, которую он не убил. Девушка, которую таскает рядом со Стефаном Сальваторе. Девушка, которую нельзя трогать. Вот это последнее он сказал почти нейтрально. Почти. Я почувствовала, как внутри снова неприятно дёрнулось. Нельзя трогать. Как будто я не человек, а вещь в музее: руками не трогать, за повреждение экспоната — смерть от владельца. Очень мило. Очень по-сверхъестественному. Никто, конечно, не подумал спросить, хочу ли я быть экспонатом, табличкой, предупреждением, чужой территорией или чем там ещё меня успели назначить без моего согласия. — Ещё слышали, что тебя вся Первородная семья защищает, — добавил Кай, и вот тут я остановилась резко. Вся Первородная семья. Серьёзно? Клаус — ладно. Его собственнические замашки можно было заметить даже с другого конца штата, особенно если он в хорошем настроении и никого не убивает прямо в комнате. Но вся семья? Это уже звучало как чья-то плохо оформленная легенда, которая разрослась без моего участия и теперь ходила по вампирским барам быстрее, чем я успевала её оскорблять. Хотя… Я знала про Элайджу. И знала про другого их брата, который, судя по всему, тоже когда-то был влюблён в одну из моих прабабок, потому что женщины моего рода, видимо, обладали особым талантом собирать вокруг себя красивых опасных мужчин с вековыми травмами и отвратительным вкусом к драме. Так что, если подумать, формирование этой странной “защиты” можно было понять. Не одобрить. Не принять. Не сказать “ах, как приятно, спасибо, что без спроса повесили на меня невидимый герб Майклсонов”. Но понять, откуда у слуха выросли ноги, можно. Как только я подумала об Элайдже, внутри сжалось. Неприятно. Тихо. Глупо. Этот чёртов джентльмен с идеальными манерами и взглядом, в котором всегда было слишком много невысказанного, сейчас лежал где-то в гробу с кинжалом в груди. Где именно — я не знала. И это бесило. Да, конечно, я хотела вытащить кинжал. Не потому что внезапно стала спасительницей древних вампиров и решила собрать полный набор Майклсонов на полке. А потому что сделка была сделкой. Потому что он обещал мне своё. Потому что я ненавидела, когда люди исчезали, не выполнив свою часть, оставляя после себя только вопросы и раздражение. Ладно. Я почти забыла про него. И это было простительно. Очень даже простительно. У меня, между прочим, жизнь не стояла на паузе ради одного древнего мужчины в гробу. Он не выполнил свою часть сделки. Я имела право отложить его в дальний ящик собственной головы рядом с другими проблемами, которые обязательно вернутся и укусят меня за задницу позже. — Какая, нахрен, защита? — спросила я наконец, возвращая взгляд к Каю. Голос получился тише, чем хотелось, но зато достаточно злым, чтобы он перестал выглядеть слишком довольным собой. — Когда я успела стать защищаемой всей Первородной семьёй? Мне кто-нибудь письмо присылал? Медаль? Договор, где можно отказаться от этой прекрасной чести? Кай посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно. — Ты правда не знала, — сказал он не вопросом, а выводом, и в голосе у него впервые прозвучало что-то похожее на осторожное удивление. — Представь себе, — сказала я, скрестив руки на груди. — Меня почему-то не ставят в известность, когда вы, сверхъестественные идиоты, решаете, кому я принадлежу, кто меня защищает и почему половина Кентукки должна обсуждать моё лицо за закрытыми дверями. — Ну раз уж так, это для нас только плюс, — сказал Кай, чуть разведя руками с видом человека, который пытается объяснить очевидное и при этом не нарваться на новую проблему. Я прищурилась. — Объясни. — Если все думают, что за тобой стоят Майклсоны, меньше желающих проверить, что будет, если тебя тронуть, — сказал он уже серьёзнее. — И, честно, это правда. Даже очень голодный вампир дважды подумает, прежде чем лезть к той, из-за кого может прийти Клаус. Или Элайджа. Или, что ещё хуже, оба. Я медленно выдохнула через нос. Вот оно. Опять. Защита, которая одновременно спасает и душит. Невидимая рука на затылке: не бойся, тебя не тронут. И вторая — на горле: потому что ты не сама по себе. Меня это бесило. Но хуже всего было то, что в каком-то смысле Кай был прав. В том баре меня не тронули. Не потому что я внушала ужас сама по себе. А потому что за мной стояли имена, которые люди и вампиры боялись сильнее собственного голода. — Ну раз уж так, — сказала я после паузы, заставляя себя улыбнуться криво и холодно, — это лишь для вас плюс. Кай коротко рассмеялся, но без прежней наглости. — Это правда, — сказал он, и по его лицу было видно: он прекрасно понимает, что разговор идёт по тонкому льду. Мы пошли дальше. Солнце уже опускалось ниже, улицы становились тише, а воздух постепенно наполнялся сыростью реки и старых складов. Кай больше не посвистывал. То ли поумнел, то ли наконец понял, что рядом со мной даже звук может стать личным оскорблением. И вот тогда он всё-таки испортил всё. — Мы ещё слышали, что новая игрушка Клауса очень боевая и непредсказуемая, — сказал он почти легко, явно пытаясь вернуть разговор в прежний тон, и тут же понял, что выбрал слово, которое должно было умереть у него во рту. Я остановилась так резко, что он замолчал на середине собственного дыхания. Игрушка. Слово ударило грязно, точно, прямо в то место, где ещё утром лежало “хозяин”. Внутри мгновенно поднялась злость — не громкая, не театральная, а страшная в своей тишине. Мне захотелось ударить его. Сразу. Не за боль. За то, как легко он это сказал. Как будто это обычное слово. Как будто меня можно назвать игрушкой, новой заинтересовавшей Клауса штучкой, и ждать, что я просто фыркну, огрызнусь и пойду дальше. Кай увидел моё лицо. И побледнел бы, если бы мог. — Прости, — сказал он быстро, поднимая руки. В этот раз без ухмылки. Совсем. — Прости, я не хотел тебя обидеть. Правда. Я не так выразился. Я медленно повернулась к нему. — Не так выразился? — спросила я тихо. Он сглотнул. — Ты не игрушка, — сказал он осторожно, подбирая слова так, будто шёл босиком по битому стеклу. — Просто… новая заинтересовавшая его личность. Так говорят. Слухи. Не я. Я дала ему пощёчину. Быстро. Звонко. От души. Кай не увернулся. Хотя мог бы. Точно мог бы. Но не стал. Его голова повернулась от удара, белые волосы упали на лицо, и несколько секунд он просто стоял так, словно принял это как нормальную часть разговора. Потом медленно посмотрел на меня снова. — Справедливо, — сказал он тихо. Я молчала. Не потому что мне было нечего сказать. Наоборот. У меня было слишком много. Просто если бы я открыла рот, пришлось бы признать, что слово попало глубже, чем должно было. А я не собиралась признавать это ни ему, ни себе. Кай осторожно потёр щёку и, к счастью для своей дальнейшей жизни, больше не улыбался. — Мы не знаем, почему так, — сказал он тише. — Но раз уж ты чертовски сильно пахнешь… вкусно, это понятно. Что он тобой заинтересован. Я впервые сталкиваюсь с таким запахом. Я резко посмотрела на него. Он поднял руки выше. — Я не собираюсь тебя нюхать. Просто факт. — Факт можешь засунуть себе в коллекцию неудачных формулировок, — сказала я холодно. — Принято, — ответил Кай, явно решив, что спорить сейчас вредно для здоровья. Я продолжила идти. Молча. Он пошёл рядом, но уже осторожнее. Даже посвистывать перестал. Молодец. Может, всё-таки обучаемый. — Может, из-за этого тебя и побоялись трогать, — сказал он спустя какое-то время, явно решив, что тишина слишком тяжёлая и её надо испортить. — Не только из-за Майклсонов. Кто знает, что там у этой девочки, которая пахнет как бомба сладости мира. Я сжала челюсть. И ничего не ответила. Не потому что мне было нечего сказать. О, у меня было. Много. Достаточно, чтобы его уши завяли, а самооценка пошла искать терапевта. Но я молчала, потому что он меня обидел, а признавать это даже себе было унизительно. Поэтому я просто шла рядом, смотрела вперёд и делала вид, что он временно стал уличным шумом. Очень болтливым. Очень раздражающим. Кай, видимо, понял, что вступил на минное поле и теперь лучше говорить о чём-нибудь другом. — Кентукки вообще странное место, — начал он после паузы, уже без прежней дурацкой ухмылки. — Здесь много старых вампиров. Очень старых. Не таких, как Майклсоны, конечно, но старше, чем в большинстве городов. Многие живут тихо. Держатся своих мест, своих баров, своих правил. Не любят лишнего внимания. Я продолжала молчать. Но слушала. Он это понял. — Тут не как в твоем городе, — продолжил Кай. — Там сверхъестественные лезут в жизнь людей так, будто город специально построили для драм. Здесь всё старше и осторожнее. Вампиры не устраивают лишних показательных убийств, если не хотят проблем. Оборотни держатся своими группами. Есть склады у реки, старые промзоны, пара закрытых территорий. Они ходят толпами. С ними мы не дружим. Я всё-таки повернула голову. — “Мы” — это вампиры? — спросила я ровно. — Да, — ответил Кай. — Какая неожиданность. Вампиры и оборотни не дружат. Прямо разрушение всех стереотипов, — сказала я, и он бросил на меня быстрый взгляд, явно проверяя, можно ли уже чуть-чуть улыбнуться. Нельзя. Он, к счастью, понял. — Тут это особенно жёстко, — продолжил он уже серьёзнее. — Старые обиды, территории, кровь. Всё как обычно, только скучнее, потому что длится столетиями. Я фыркнула, но всё ещё не удостоила его нормального ответа. Мы прошли мимо ряда закрытых магазинчиков, свернули на улицу, где асфальт стал хуже, а воздух — влажнее. Река была где-то впереди. Я чувствовала это не магией, а обычным носом: сырость, металл, старое дерево, вода. — А ведьмы? — спросила я наконец, не глядя на него. Кай явно обрадовался, что я снова заговорила, но достаточно умён был не показывать это слишком открыто. — Есть, — сказал он осторожно. — Несколько ковенов. Два больших, пара маленьких семейных. Они держатся отдельно, но без них здесь вообще ничего бы не работало. Где старые вампиры, там всегда ведьмы. Кто-то должен чинить последствия чужого бессмертия. Я сжала губы. Ведьмы. Прекрасно. Вот только это слово больше не вызывало во мне уютных ассоциаций с Бонни, её бабушкой и всеми этими “мы потом разберёмся, Лана”. Нет. После того, как ведьмы пытались меня убить, смотреть на них спокойно стало сложно. Очень сложно. Они умели стоять красиво, говорить загадочно, смотреть так, будто уже вынесли тебе приговор, и только Бонни — моя упрямая, чудесная Бонни — каждый раз становилась между мной и их коллективным желанием решить мою судьбу без меня. Так что да. Ведьмы здесь были полезны. И одновременно отвратительно опасны. Я медленно улыбнулась, потому что именно такие варианты моя жизнь почему-то любила больше всего. — Ведьмы мне как раз нужны, — сказала я, и по тому, как Кай посмотрел на меня, стало ясно: лицо у меня сейчас было не самое доброе. — Почему у тебя такое лицо? — спросил он осторожно. — Какое? — спросила я, не убирая улыбку. — Как будто ты только что нашла новый способ испортить кому-то жизнь, — сказал Кай, и в его голосе было достаточно настороженности, чтобы мне стало чуть лучше. — Может, нашла, — ответила я. — Мне стоит волноваться? — спросил он. — Тебе всегда стоит волноваться. Он тихо вздохнул. Я наконец посмотрела на него с почти нормальным интересом. — И как вам тут всем живётся? Вампиры, оборотни, ведьмы, люди, бары с ужасными названиями. Кто следит, чтобы вы друг друга не перегрызли окончательно? Кай помолчал. Совсем недолго, но я заметила. — Есть один вампир, — сказал он после короткой паузы, явно выбирая слова аккуратнее, чем обычно. — Очень старый. Около восьмисот лет. Его зовут Марио. Я медленно повернула к нему голову. — Марио? — переспросила я с абсолютно серьёзным лицом, хотя внутри уже родилась самая тупая шутка дня. Кай сразу поморщился. — Не начинай, — сказал он устало, будто такие реакции слышал уже не первый век. — Я ещё ничего не сказала, — ответила я невинно, глядя на него так, будто понятия не имею, о чём он. — У тебя лицо уже сказало, — сказал Кай, покосившись на меня с раздражённой обречённостью. Я пожала плечом. — Просто проверяю, есть ли у него брат Луиджи, — сказала я мягко, и, судя по лицу Кая, он на секунду пожалел, что вообще заговорил со мной о местной власти. — Он управляет этим местом, — сказал Кай, игнорируя мою прекрасную шутку. — Не официально. У него нет трона, вывески и ежедневных объявлений. Его власть тихая. Косвенная. Но все знают, что если Марио сказал “нет”, значит, нет. Если он сказал “не трогать”, лучше не трогать. Если кто-то нарушает баланс, он исчезает. — Какой уютный дедушка, — сказала я, глядя вперёд. — Не называй его дедушкой при нём, — сказал Кай с таким лицом, будто я уже начала копать себе могилу чайной ложкой. — А он что, обидится и запретит мне грибы собирать? — спросила я почти ласково. Кай закрыл глаза на секунду, будто молился всем известным ему богам о терпении. Я улыбнулась краем губ, но потом стала серьёзнее. — То есть он самый сильный и высокомерный вампир тут? — спросила я. — Самый сильный точно, — сказал Кай, снова открывая глаза. — Высокомерный… да. Но не так, как Клаус. Клаус любит, чтобы все видели, кто держит нож. Марио предпочитает, чтобы ты понял это сам, когда уже поздно. Я кивнула. Понятно. Не приятно, но понятно. — Можешь, если встретишь его, передать одну вещь? — сказала я, глядя вперёд. — Я уже боюсь, — сказал Кай, и в этот раз, кажется, почти честно. — Правильно, — ответила я. — Передай, что если всё здесь в руках Марио, пусть некоторые его вампиры, когда идут по улицам, не ведут себя как боги. Пусть не оскорбляют женщин шлюхами. И пусть не ходят так, будто город принадлежит им, если на самом деле всё принадлежит вашему тихому королю. Кай странно замер. Не полностью. Он продолжал идти, но что-то в нём дёрнулось. Почти незаметно. Чужой человек не увидел бы. Я почти не увидела. Почти. Но в этот момент я была слишком занята своей злостью на того вчерашнего урода, чтобы нормально зацепиться за реакцию Кая. Он тут же улыбнулся — легко, быстро, возвращая на лицо привычную ухмылку. — И что же ты сделала с тем парнем? — спросил он, будто вопрос был обычным любопытством, а не попыткой увести разговор в сторону. Я пожала плечом. — Обозвала его достоинство и подожгла лицо. Всего лишь. Кай посмотрел на меня. Я посмотрела на него. — Он усвоил урок, — добавила я спокойно. Кай нервно хихикнул. И вот это было странно. Не смешок, не обычная его ухмылка, а именно нервный короткий звук, который он тут же попытался проглотить. Потом быстро отвёл взгляд и больше к теме Марио, вчерашнего вампира и “город принадлежит им” не возвращался. Интересно. Очень интересно. Но тогда я списала это на настороженность. Всё-таки мы шли к складам, к оборотням, в место, где, по его же словам, вампиры не особенно желанные гости. Он начал чаще оглядываться, смотреть в переулки, задерживать взгляд на окнах и крышах. Иногда замедлял шаг, будто прислушивался к чему-то, чего я не могла услышать. Я решила, что он просто нервничает из-за дороги. Глупо, конечно. Обычно, когда кто-то рядом со мной странно себя ведёт, это значит, что через десять минут всё станет хуже. Но у меня уже была цель впереди, раздражение в груди и слишком много вопросов, чтобы останавливаться из-за каждого нервного смешка. Так что я просто шла за ним к реке, молчала и делала вид, что Кай меня не задел. Получалось почти убедительно. Для людей, которые меня не знали.