Гемофобия

Голова гудела так, будто внутри неё кто-то устроил ремонт без разрешения, без совести и, главное, без обезболивающего. Я пришла в себя не сразу. Сначала была только боль: тяжёлая, тупая, расползающаяся от затылка к вискам, будто удар не просто выключил меня, а решил оставить автограф на память. Я лежала на холодном полу и несколько минут пыталась понять, где я, кто я, почему мир снова пах сыростью, пылью и чужими плохими решениями. Крови, кажется, не было. По крайней мере, я не чувствовала её на лице и не ощущала металлического привкуса на губах. Отлично. Просто великолепно. Меня хотя бы похитили аккуратно. Почти сервис. Минут через пять моих жалких попыток прийти в себя я наконец смогла нормально открыть глаза и осмотреться. Помещение было похоже на подвал. Низкий потолок, тусклый свет, сырые стены, холодный бетон и тот особенный запах места, где давно не происходило ничего хорошего. Я лежала в маленькой камере. Очень маленькой. Настолько маленькой, что она уже одним своим существованием начинала меня раздражать. В углу стояли раковина и унитаз, оба выглядели так, будто их поставили сюда не ради удобства, а чтобы пленники не умерли слишком быстро и продолжали портить себе настроение. К моему удивлению, руки у меня не были связаны. Ноги тоже. Я медленно села, поморщилась от новой волны боли в голове и посмотрела на свои запястья так, будто они могли объяснить мне, почему похитители оказались такими странно доверчивыми. Никаких верёвок. Никаких цепей. Никаких магических браслетов, которые так любят все идиоты с комплексом контроля. Это было почти оскорбительно. Меня похитили, ударили по голове, притащили в подвал, но даже не потрудились связать. То ли я была слишком ценным товаром, то ли слишком недооценённой проблемой. Оба варианта мне не нравились. По логике, во мне должен был подняться страх. Может быть, отчаяние. Может быть, желание кричать, биться о решётку и драматично спрашивать у потолка, за что мне это всё. Но я всегда отличалась некоторой нелогичностью, поэтому первой внутри поднялась ирония. А потом, совсем уж абсурдно, маленькое облегчение. Да, меня похитили. Да, голова раскалывалась. Да, я находилась в неизвестном подвале с унитазом в углу и, вероятно, очень плохими перспективами. Но зато я была далеко от Клауса. Даже если не по своей воле. Даже если это была самая идиотская форма свободы, какую только можно было придумать. Я фыркнула и тут же пожалела, потому что от этого в голове будто что-то неприятно дёрнулось. — Божечки мой, — пробормотала я, закрывая глаза ладонью. — Как же больно. К счастью, перед выходом из отеля я хотя бы надела нормальную одежду. Не халат, не маску для лица и не весь тот великолепный образ богатой вдовы после убийства третьего мужа. Хотя, если подумать, верёвка от халата могла бы пригодиться. Не знаю как именно, но я бы что-нибудь придумала. В моей жизни почти каждый предмет рано или поздно становился либо оружием, либо инструментом побега, либо поводом для чужой головной боли. Судя по тому, что сейчас у меня не было даже этой верёвки, судьба решила усложнить уровень. Я поднялась на ноги, матеря всех и вся. Похитителей. Миссури. Кентукки на всякий случай. Клауса, потому что его можно было материть в любой непонятной ситуации. Микаэля, потому что этот зеркальный идиот всё ещё отсутствовал. И себя, потому что, конечно же, мне понадобилось ночью выйти подышать воздухом. Просто подышать. Без приключений. Без похищений. Без подвалов. Наивная, прекрасная, погибшая в бою мысль. Я подошла к решётке и наконец заметила, что моя камера здесь была не единственной. Подвал тянулся дальше, и вдоль стены стояли ещё несколько клеток. Какие-то были пустыми. В одной валялась сломанная цепь. В другой лежал кто-то, свернувшись на полу, но я не сразу поняла кто. Свет падал плохо, тени цеплялись за углы, а голова всё ещё гудела так сильно, что мне хотелось снять её и положить отдельно от себя минут на десять. Потом человек в соседней камере шевельнулся, и я узнала белые волосы. Я замерла. Нет. Серьёзно? Кай лежал на полу, будто спал или очень талантливо делал вид, что спит. В другой ситуации я бы, возможно, подошла к этому открытию с осторожностью. Взвесила бы варианты. Подумала бы, не ловушка ли это. Но после удара по голове, похищения и утреннего марафона эмоционального ада мой внутренний дипломат умер, не оставив наследников. — Идиот, вставай! — крикнула я на весь подвал. — Что ты тут делаешь?! Кай резко поднялся, будто его выдернули из сна за волосы. Он оглянулся, и на его лице на секунду появилось такое чистое, неподдельное удивление, что я почти простила ему сам факт существования. Почти. — Лана? — спросил он, всё ещё моргая, как человек, который не был готов проснуться в подвале и услышать знакомый голос из соседней камеры. Я нахмурилась, но потом всё-таки улыбнулась. Невольно. Потому что увидеть знакомое лицо в такой ситуации было почти приятно, даже если это лицо принадлежало старому подозрительному вампиру, с которым я успела взорвать склад, обсудить Клауса и разрушить несколько нормальных правил знакомств. — Кто ещё, блять? — ответила я. — Кроме меня-то? Кай посмотрел на меня пару секунд, потом медленно ухмыльнулся. — И то правда. — сказал он ухмыляясь. — Рада, что твой мозг включился, — буркнула я, держась за решётку. — У меня вот после удара по голове он пока работает в режиме “ненавижу всех, но особенно тех, кто рядом”. Его улыбка стала чуть мягче, хотя взгляд сразу опустился к моему лицу, потом к голове, будто он пытался понять, насколько сильно меня ударили. — Ты в порядке? — спросил он. — Да, всё охуенно, — сказала я, обводя рукой камеру, унитаз, бетон и весь этот праздник гостеприимства. — Просто решила провести ночь в подвале. Люблю сырость, решётки и незнакомых идиотов, которые бьют женщин по голове. Но вот им точно будет плохо. Кай хмыкнул. — Может быть, Лана. Зная тебя, это возможно. — сказал он ухмыляясь. — Не “возможно”, а “неизбежно”, — поправила я и снова поморщилась от боли. — Где мы? — В Кентукки, милая. — сказал он улыбаясь. Я уставилась на него. — В Кентукки? — спорила я. — Да. — ответил он той же улыбкой. — Меня похитили из Миссури. — сказала я хмурясь. Кай моргнул, и теперь удивление на его лице стало уже более серьёзным. — Из Миссури? — спросил он. — Это долгая история, — сказала я, махнув рукой. — Нервная, идиотская и с участием Клауса Майклсона, так что пересказывать её сейчас у меня нет моральных сил. Главное: меня похитили очень наглым образом, и за это кто-то обязательно поплатится. — Тебя тоже похитили? — уточнил он, будто всё ещё надеялся, что я зашла сюда добровольно, по приглашению и с закусками. — Нет, Кай, я сама приехала в камеру, потому что очень соскучилась по бетону. Конечно, похитили. А тебя? Он откинулся плечом к стене своей камеры и провёл рукой по лицу. — После того дня, когда я видел тебя в последний раз, мне свернули шею. Очнулся уже здесь. Я задумчиво посмотрела на него. — Мда уж. Наверняка сам виноват. — сказала я ухмыляясь. Кай улыбнулся, и в этот раз улыбка была почти честной. — Возможно. — сказал он. — То есть да. — сказала я с недовольством, хмурясь — Допустим, да. — сказал он улыбаясь. — Приятно видеть, что ты способен признавать очевидное, — сказала я. — Кто нас похитил? И почему я уже заранее чувствую, что ответ меня разозлит? Кай посмотрел на меня с той самой ухмылкой, которая обычно появлялась у людей, знающих плохие новости и слишком наслаждающихся моментом перед их произнесением. — Нас похитил Марио. — сказал он драматично выдохнув. Я нахмурилась. — Ваш босс? — спросила я, вспоминая его рассказ о Марио. — Да. — ответил он с ухмылкой. — Подожди, — сказала я, поднимая руку. — Если ты ему насолил, почему он похитил меня? — Не я, — протянул Кай. — Ты. Я уставилась на него. — Я? — спросила я возмущенно. — Да. Великая Лана Миллер, не успев толком обжиться в Кентукки, за несколько дней соизволила выбесить нашего босса. — сказал он драматичным тоном, ухмыляясь. — Где это я успела кого-то выбесить? — возмутилась я. — Я вообще была очень занята. У меня Клаус, склады, взрывы, эмоциональные травмы, волки во сне, пропавший Микаэль и прочая культурная программа. Кай смотрел на меня с таким выражением, будто уже заранее получал удовольствие от следующей фразы. — Тот мужчина, которого ты унизила и облила кофе, был Марио. — сказал он ухмыляясь. Я замолчала. Сначала просто потому, что мозгу понадобилось время. Потом перед глазами всплыло лицо того самого мужчины. Его грубость, его мерзкий тон, моё раздражение, кофе, публичное унижение и прекрасное чувство маленькой справедливости, которое я тогда испытала. Мои губы медленно растянулись в улыбке. Не доброй. Не милой. Скорее такой, после которой умные люди делают шаг назад. — А-а-а, — протянула я. — Так это был он. — Да, Ланочка. Ты унизила и выбесила самого сильного вампира в Кентукки, а теперь сидишь в его камере. Камере, которую он, к слову, сделал для тех, кто переходит ему дорогу. Обычно здесь пытают, ломают и унижают существ, которые решили, что могут плевать ему в лицо. Я опёрлась плечом о решётку и улыбнулась шире. — О боже, какая прелесть. Я польщена. — сказала я улыбаясь. Кай рассмеялся тихо, но в его смехе не было настоящей лёгкости. Он тоже понимал, где мы. Просто, кажется, как и я, предпочитал держаться за юмор, пока реальность не решила ударить ещё раз. — Я почему-то не удивлён, что именно так ты это восприняла. — сказал он улыбаясь. — А ты зачем тут? — спросила я, прищурившись. — Неужели тоже выбесил своего босса? — Нет. На этот раз я почти ничего не сделал. — сказал он спокойным лицом. — “Почти” звучит подозрительно. — сказала я хмурясь. — Я помог тебе, — сказал он. — И меня видели с тобой. Я невинно улыбнулась. — Не благодари. — сказала я. Кай посмотрел на меня с выражением человека, который одновременно хотел рассмеяться и удариться головой о стену. — Спасибо, Миллер. Из-за тебя я оказался здесь, и теперь меня, вероятно, будут пытать. — сказал он с сарказмом, но с улыбкой на губах. — Зато ты теперь знаком со мной, — сказала я. — Остальное побочки. У всего есть минусы. Он улыбнулся, качая головой. — Да. Видимо, знакомство с тобой действительно идёт с предупреждением мелким шрифтом. — сказал он ухмыляясь. — Ты бы его всё равно не прочитал, — сказала я. — Мужчины редко читают инструкции, а потом удивляются, почему всё взорвалось. Кай тихо фыркнул, и на пару секунд между нами повисло что-то почти нормальное. Очень странное чувство для подвала с камерами и перспективой пыток. Но, возможно, именно поэтому оно и стало таким ценным. В мире, где меня похищали все кому не лень, знакомый голос в соседней клетке уже тянул на маленький праздник. Я обвела взглядом подвал, решётки, тусклый свет и снова посмотрела на Кая. — Ты бывал здесь раньше? — спросила я. — Нет, Ланочка. Это мой первый визит. — сказал он ухмыляясь. — Как мило. Надеюсь, тебе выдали приветственный напиток. — сказала я ответно ухмыльнувшись. — Только камеру и плохие перспективы, — сказал он. — Но я слышал об этом месте. Отсюда многие выходили либо мёртвыми, либо мёртвыми внутри. Я медленно подняла брови. — Как кроваво звучит. — сказала я улыбаясь. — Так и задумано. — сказал он ухмыляясь. — А отсюда кто-нибудь выходил сбежавшим? — спросила я. Кай посмотрел на меня чуть внимательнее. Не с насмешкой уже. Скорее с интересом, который у него всегда появлялся, когда я говорила что-то потенциально опасное и очень в своём стиле. — Нет. Таких особенных существ ещё не было. — сказал он с вздохом в конце. Я улыбнулась. — Тогда это будет первый случай. — сказала я. Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то живое. Надежда, что ли. Или просто азарт. Сложно было сказать. С Каем вообще сложно было что-то сказать наверняка, кроме одного: он явно был достаточно ненормальным, чтобы в такой ситуации не начать читать мне мораль. И за это я почти начинала его уважать. — Если у тебя получится, — сказал он, — не забудь, пожалуйста, и меня с собой забрать. Я посмотрела на него через решётку и сделала вид, что серьёзно задумалась. — Я подумаю. — сказала я. — Очень щедро. — сказал он делая вид что обижен. — Не наглей. Ты пока в списке “возможно полезен, но подозрителен”. — сказала я ухмыляясь. — А ты в моём списке “катастрофа, но интересная”. — сказал он улыбаясь. — Прекрасно, — сказала я, отходя от решётки и снова оглядывая камеру. — Значит, начнём с хорошего. Мы оба друг другу не доверяем, оба сидим в клетках, оба хотим выбраться, и где-то рядом есть вампир, который, по твоим словам, любит пытать и унижать тех, кто его бесит. — Звучит как начало отличного плана. — сказал он ухмыляясь. — Нет, Кай, — сказала я, глядя на стены, замок и расстояние до ближайшего коридора. — Отличный план начинается после того, как я перестану хотеть блевать от удара по голове. — Справедливо. — сказал он. Я снова коснулась затылка и поморщилась. Боль была мерзкой, но терпимой. Значит, жить можно. А если можно жить, значит, можно думать. А если можно думать, значит, можно испортить кому-нибудь день. Марио, похоже, очень хотел стать следующим счастливчиком в этом списке. — Ладно, — сказала я, медленно выдыхая. — Рассказывай всё, что знаешь об этом месте, о Марио, о его людях и о том, насколько сильно он любит свои камеры. Кай посмотрел на меня с лёгкой улыбкой. — Ты правда собираешься сбежать? — спросил он. Я улыбнулась в ответ. — Нет, конечно. Я просто люблю собирать информацию для атмосферы. — сказал я. Он рассмеялся, а я снова посмотрела на решётку перед собой. Маленькая камера, больная голова, ноль магии, неизвестные враги и старый вампир в соседней клетке. В другой день я бы, наверное, сказала, что это проблема. Сегодня это был просто вторник в моей жизни.

***

Я не знала, сколько дней я уже была тут. Но за все те дни моего пребывания в этом чудесном подземном заведении меня уже не просто держали в камере. Меня посадили на стул, связали руки, ноги, тело, кажется, даже гордость попытались примотать скотчем к спинке, а рот закрыли бумажным кляпом, который сверху закрепили так старательно, будто я была не пленницей, а особо опасным радиоприёмником, вещающим проклятия на частоте боли и чужого терпения. Рядом стояли двое вампиров и смотрели на меня с такой ненавистью, будто именно я испортила им жизнь, карьеру, настроение, самооценку и веру в спокойную работу на Марио. Что было, в принципе, недалеко от правды. За эти дня я пыталась выбраться пять раз. Пять. И что особенно обидно, способы были очень даже успешными. Один раз я почти вскрыла замок кусочком металла, который отломала от своего кулона и спрятала в рукаве. Второй раз умудрилась вывести из себя охранника настолько, что он сам открыл камеру, чтобы “заткнуть меня лично”, за что получил унитазной крышкой по лицу и, надеюсь, глубокую эмоциональную травму. Третий раз я притворилась, что мне стало плохо, и почти убедила одного из этих гениев подойти ближе. Четвёртый раз чуть не выскользнула через служебный коридор, потому что кто-то решил, что если девушка хромает, ругается и держится за голову, то она точно не способна бежать. Очень милое заблуждение. Пятый раз был особенно красивым, я вышла из кабины с помощью моих рук и плана самоубийства, охранники опять допустили ошибку зайдя в мою кабинку чтобы проверить, но были опять выведены из себя, с помощью моих каблуков, которыми я проткнула им обоим глаза, но мой план закончился тем, что меня поймали буквально у выхода, и только тогда я наконец увидела деревья. Как и ожидалось, это был какой-то лес. Замечательно. Просто прекрасно. Подвал, камеры, Марио, вампиры, пытки по слухам и лес вокруг. Полный комплект для тех, кто любит природу, сырость и отсутствие мобильной связи. К сожалению, дальше пары шагов на свежем воздухе я не ушла, потому что вампирская скорость всё ещё оставалась мерзким чит-кодом, которым пользовались все, кроме меня. Меня вернули обратно, связали уже с такой старательностью, будто я за эти три дня стала не пленницей, а государственным проектом по разрушению нервной системы охраны. Теперь за мной поставили наблюдать отдельно. Судя по недовольным лицам этих двоих, такое происходило впервые. Видимо, раньше пленники вели себя приличнее: плакали, молились, умоляли, впадали в отчаяние и не пытались превратить унитаз, раковину, кляп, ложку, каблуки и чужую самоуверенность в инструменты побега. Какая скучная публика. Я бы на месте Марио тоже страдала от недостатка разнообразия, пока не появилась я. Даже с бумажным кляпом во рту, закреплённым скотчем, я каким-то чудом умудрялась их проклинать. Не словами, конечно. Слова выходили больше похожими на разъярённое “мф-мр-рх”, но, кажется, интонация была достаточно выразительной. Один из вампиров уже дважды сказал, что если я ещё раз так на него посмотрю, он вырвет мне глаза. Второй каждый раз удерживал его за плечо и напоминал, что Марио будет недоволен, если я умру раньше времени. Потом они менялись ролями. Один хотел убить, второй останавливал. Потом наоборот. Очень трогательная командная работа. Выяснилось, что я нужна Марио живой. Почему — понятия не имела. И это раздражало почти сильнее, чем верёвки. Когда кто-то хочет тебя убить, всё хотя бы честно. Убить — значит убить. Приятного мало, но цель ясна. А вот когда тебя держат живой, почти не кормят, не дают нормально помыться, таскают по камерам, связывают на стуле и при этом явно берегут для чего-то, начинаешь чувствовать себя не человеком, а отложенным десертом на очень мерзком ужине. Кстати, о сервисе. За эти дни я ни разу нормально не поела и ни разу не приняла ванну. Вот это было уже личное оскорбление. Не плен, не подвал, не угроза пыток, не удар по голове, а именно уровень обслуживания. Я несколько раз пыталась объяснить охране, что если Марио собирается держать меня как ценного пленника, то мог бы хотя бы организовать нормальную еду, чистую воду и возможность не пахнуть как трагедия в сыром подвале. Они не оценили. Вообще никто не ценил мой вклад в улучшение условий содержания. Кай, наблюдавший за всем этим из своей камеры, с каждым моим новым провалом улыбался всё шире. Не злорадно. Нет, за это я бы уже бросила в него чем-нибудь, даже будучи связанной. Он смотрел на меня с каким-то странным, тёплым весельем и каждый раз, когда я снова оказывалась пойманной, избитой, связанной или возвращённой в клетку, показывал мне большой палец. Мол, молодец, Миллер, так держать. И что самое ужасное — это работало. Его идиотский поднятый палец каким-то образом давал мне мотивацию. Не надежду, нет. До надежды там было далеко. Скорее ощущение, что если уж я умираю от раздражения, то хотя бы делаю это с публикой, которая ценит качество исполнения. Сейчас, правда, даже мне пришлось признать: ситуация была не очень. Я сидела на стуле, обмотанная скотчем так, будто меня готовили к пересылке в другой штат, и впервые за пять минут не знала, что делать. Это было неприятно. Очень. Я не любила моменты, в которых мой мозг, обычно такой шумный, наглый и готовый предложить минимум три безумных варианта, вдруг замолкал и смотрел на меня так же пусто, как эти стены. Хорошо хоть глаза мне не закрыли. За это спасибо. Видеть лица своих будущих жертв было важно для морального равновесия. Несколько суток. Кажется, я была здесь уже больше суток. Точно сказать было сложно, потому что в подвале время превращалось в мерзкую кашу из боли, голода, злости и попыток понять, сколько раз за день можно проклясть одного и того же охранника, прежде чем он начнёт воспринимать это как форму общения. Но три дня точно прошли. Возможно, больше. Тело стало тяжелее, голова временами кружилась, желудок давно перестал верить в справедливость, а кожа требовала ванну с таким отчаянием, будто именно она была главной жертвой похищения. И всё это время не было никого. Ни Мики. Ни Габриэля. Ни снов. Ни зеркального холодка, ни волчьего леса, ни озера, ни намёков, ни загадочных фраз, которые можно было бы потом ненавидеть за бесполезность. Даже Клауса не было. Ни его людей, ни его голоса, ни характерного ощущения, что где-то рядом древний гибрид готов разорвать половину мира из-за того, что кто-то посмел тронуть его собственность. Удивительно. Почти обидно. Меня похитили, держали несколько дней, связывали, морили голодом, а все великие мужчины и мистические существа моей жизни дружно решили отсутствовать. Как всегда. Я шумно выдохнула носом и снова дёрнула руками. Скотч даже не шелохнулся. Один из вампиров у стены раздражённо посмотрел на меня. — Не начинай снова, — сказал он. Я посмотрела на него так, чтобы даже через кляп стало понятно: дорогой мой, я ещё даже не закончила предыдущий раунд. Кай в соседней камере тихо усмехнулся и снова поднял большой палец. Я закатила глаза, насколько позволяла больная голова, и мысленно пообещала себе, что если выберусь отсюда, то сначала убью Марио, потом приму ванну, потом поем, потом снова подумаю, убить ли Марио ещё раз чисто из принципа. Потому что если эти идиоты думали, что три дня, скотч, голод и кляп сделают меня тише, они очень плохо изучали объект похищения. А значит, это была не моя проблема. Это была их ошибка.

***

Я ещё раза три пыталась выбраться. Да, звучит смешно, учитывая, что к этому моменту я была связана так, будто меня готовили не к пыткам, а к перевозке особо опасной мебели через границу. Руки за спиной, ноги примотаны к ножкам стула, туловище в скотче, рот закрыт бумажным кляпом и сверху закреплён так, будто мои слова представляли угрозу национальной безопасности. Вы скажете: “Лана, какие у тебя могли быть попытки, если ты буквально обездвижена из-за собственных же предыдущих попыток?” На что я отвечу: попытки были у меня в башке. А это уже хоть что-то. Я думала. Планировала. Проверяла, насколько можно расшатать стул, насколько крепко держит скотч, можно ли перетереть край о грубую деревянную ножку и можно ли довести одного из этих двух идиотов до такого состояния, чтобы он снова подошёл слишком близко. Не получилось. Но попытки были, а значит, я пока не стала мебелью окончательно. Спать я тоже не давала никому. Даже Каю. В этом, наверное, была моя маленькая, жалкая, но всё же победа. Они спали только тогда, когда моё тело больше не выдерживало и я проваливалась в сон. Вот тогда в подвале наконец становилось тихо. Но стоило мне проснуться, как вместе со мной просыпались все остальные, потому что я возвращалась к жизни с громкими, злостными звуками через кляп и таким количеством ненависти во взгляде, что её, наверное, можно было использовать вместо фонаря. Кай сначала вздрагивал, потом привык. Охранники сначала бесились, потом тоже попытались привыкнуть. И вот это, конечно, было уже личным оскорблением. Меня начали игнорировать. За всё это время Марио ко мне так ни разу и не пришёл. Что, если честно, удивляло. Я думала, человек, который похитил меня из-за кофе, унижения и собственного хрупкого мужского достоинства, хотя бы найдёт время появиться и насладиться моментом. Но нет. Великий оскорблённый вампир где-то отсутствовал, а я сидела связанная в его подвале, злая, грязная, голодная и всё ещё слишком живая для их спокойствия. Впрочем, если он пока не хотел меня видеть, прекрасно. Чем дольше он тянул, тем дольше я жила. А чем дольше я жила, тем больше у меня было времени побесить всех вокруг и, возможно, придумать, как превратить их жизнь в ад с плохой вентиляцией. Тело ныло. Горло пересохло. Воды почти не давали, еды тоже. Иногда, когда я молчала дольше обычного, эти уроды подходили, убирали кляп ровно настолько, чтобы влить мне в рот пару глотков воды и сунуть кусок хлеба, будто кормили не человека, а раздражающую зверушку, которую нельзя убивать без разрешения хозяина. Я не жаловалась. Не потому что не хотелось. Хотелось. Очень. Хотелось воды, еды, ванны, нормальной кровати, чистой одежды и возможности хотя бы на пять минут не чувствовать собственное тело как список чужих преступлений. Но гордость не позволяла. Гордость вообще была мерзкой штукой: пользы мало, боли много, зато без неё я бы, наверное, давно распалась на страх и слёзы. Я кричала на них даже через бумагу и скотч. Сама иногда удивлялась, откуда во мне ещё берётся голос. Он выходил не словами, а злым, бессвязным, хриплым шумом, но смысл был понятен. Я проклинала их. Их лица, их руки, их работу, их хозяина, их жалкую способность подчиняться приказам и при этом считать себя сильными. Они сначала реагировали. Один ударял кулаком по стене рядом со мной, второй говорил, что если бы не Марио, давно бы вырвал мне язык. Потом они начали уставать. Привыкать. Делать вид, что не слышат. И это бесило ещё сильнее, потому что даже моя ненависть начинала упираться в стену. Снаружи я не показывала, насколько мне плохо. По крайней мере, старалась. Внутри была пустота, боль и что-то тёмное, глухое, почти животное. Это держалось только на силе воли и огромной ненависти к ним. Я не заслуживала этого. Марио сам первый назвал меня шлюхой. Сам первый решил, что может оскорблять незнакомую девушку, потому что у него есть власть, клыки и слишком много уверенности в собственной неприкасаемости. Он получил по заслугам. И даже если бы я тогда знала, кто он, всё равно сделала бы то же самое. Может, ещё и кофе выбрала бы погорячее. Было больно. Было липко, грязно, унизительно. Я чувствовала собственный запах, чувствовала скотч на коже, чувствовала сухость во рту и слабость в мышцах. Но отчаянно не хотела, чтобы они это увидели. Пусть думают, что я просто бешеная. Пусть считают меня невыносимой. Пусть ненавидят. Ненависть лучше жалости. Ненависть хотя бы означала, что я всё ещё им мешаю. По вечерам, когда сил становилось меньше, а потолок подвала расплывался перед глазами, я думала о Деймоне. О том, что если бы он был рядом, если бы знал, где я, он бы нашёл меня через час. Ворвался бы сюда с этим своим невозможным лицом, разорвал бы половину подвала и утащил меня, ругаясь так, будто это я виновата, что меня похитили. И от этой мысли становилось одновременно легче и больнее. Потому что его не было. Он не знал. Не мог знать. И всё равно какая-то глупая, обиженная часть меня злилась на него. Да, это было несправедливо. Да, он не был виноват. Но логика плохо работает, когда ты третий день связана, голодна, грязна и пытаешься не расплакаться перед существами, которые только и ждут твоей слабости. Моя внутренняя Лана винила своего близкого человека, который когда-то давал мне чувство защищённости. Винила за то, что его нет, хотя он не мог быть здесь. Винила за то, что рядом с ним я слишком привыкла думать: если станет совсем плохо, он придёт. Вот тебе и “совсем плохо”. Никто не пришёл. Элайджу я не винила так же сильно, потому что он был заколот, и даже моя обиженная, истощённая психика понимала, что предъявлять претензии мужчине в гробу — это уже перебор. Но когда ночью становилось особенно плохо и глаза всё равно предательски наполнялись слезами, я винила и его тоже. За то, что не спасает. За то, что не может. За то, что я вообще снова жду спасения от мужчин, которых нет рядом. Это было тупо. Несправедливо. Нелогично. Но ненависть к мужчинам, которые меня понимали, любили, берегли, а теперь отсутствовали, как-то держала меня на плаву. Она была уродливой опорой, но другой у меня не было. И Клаус. Конечно, Клаус. Меня злило, что его до сих пор нет. Бесило до дрожи. Он угрожал моей матери, держал меня под охраной, называл любовью моей, своим голосом и своими руками лез в мою жизнь так, будто имел право, а теперь, когда меня похитили, он где-то пропал. Почему этот идиот до сих пор не нашёл меня? Почему его нет? Почему древний гибрид, который мог вынюхивать, выслеживать и разрушать чужие жизни столетиями, вдруг оказался недостаточно быстрым именно сейчас? Я понимала, что это ужасно нелогично. Понимала, что ещё недавно ненавидела его присутствие так сильно, что готова была спать в дешёвом номере только бы не рядом с ним. Но какая к чёрту логика, когда ты сидишь в подвале, связанная, голодная, с кляпом во рту, а тебя охраняют двое существ, которые мечтают заставить тебя замолчать навсегда? Даже на Кая я злилась. Он сидел в соседней камере, смотрел на мои попытки, иногда улыбался, иногда поддерживал этим своим большим пальцем, но по факту ничего не делал. Да, это было тупо. Да, его тоже держали. Да, у него тоже не было свободы. Но он был вампиром. Старым. Опытным. Слишком спокойным для человека, который должен был бы уже разнести камеру по кирпичам. Он словно отпустил руки. И это бесило меня почти так же сильно, как всё остальное. Мне хотелось крикнуть ему, чтобы он наконец сделал что-нибудь. Чтобы кто-нибудь сделал хоть что-нибудь. Но из горла выходили только злые звуки через кляп, а он смотрел на меня тем взглядом, в котором было больше понимания, чем действий. И сегодняшний случай добил меня окончательно. Это была ещё одна попытка подать голос. Не сбежать даже. Не придумать новый великий план. Просто сделать их жизни хоть немного хуже. Я снова начала издавать звуки, громко, зло, упрямо, с таким количеством яда, какое только могла протолкнуть через бумагу и скотч. Один из вампиров справа резко обернулся. Я увидела, как в его лице что-то сорвалось. Он подошёл ко мне быстрым шагом, и прежде чем второй успел что-то сказать, с размаху ударил меня по лицу. Пощёчина была такой сильной, что голова дёрнулась в сторону, а мир на секунду вспыхнул белым. Щека загорелась сразу, резко, унизительно больно. Стул качнулся, потерял равновесие, и я вместе с ним рухнула на бетон с глухим звуком. Воздух выбило из груди. Глаза сами наполнились слезами, и я возненавидела это почти сильнее удара. Слёзы были предательством тела. Тело вообще в последнее время слишком часто предавало меня: слабостью, болью, голодом, жаждой, обмороками и вот теперь этим. Но я не замолчала. Наоборот, начала издавать звуки ещё громче. Уже лёжа на боку, связанная, с лицом, горящим от удара, я всё равно пыталась бесить их дальше. Не потому что это было разумно. Разум, кажется, давно сидел в углу и плакал от стыда. Просто если я замолчу, они победят. Если стану тихой, удобной, сломанной, послушной, они получат именно то, ради чего поднимали на меня руки. А я не хотела отдавать им это. Даже если больше нечего было отдавать. Второй вампир слева подошёл ко мне и рявкнул: — Заткнись уже, шлюха! А потом ударил ногой. Боль взорвалась в боку, и я задёргалась, пытаясь хоть как-то увернуться, хоть как-то брыкнуться, хоть чем-то попасть по нему, даже если ноги были связаны и каждая попытка больше походила на жалкое сопротивление пойманного зверя. Они били снова. Потом ещё. По телу, по ногам, по рёбрам. Не так, чтобы убить сразу. Нет. Они помнили про Марио. Но достаточно, чтобы каждая часть меня начала кричать без моего разрешения. Я слышала собственные хрипы через кляп, слышала их злое дыхание, слышала, как Кай что-то крикнул из своей камеры, но слова расплылись в шуме крови и боли. Кто-то схватил меня за волосы или за подбородок, поднял голову и сжал челюсть так сильно, что я почувствовала, как кожа натянулась под его пальцами. — Заткнись, — прошипел он мне в лицо. — Просто заткнись. Я смотрела на него сквозь слёзы. Не красиво. Не гордо в каком-то величественном смысле. Лицо было мокрым, щёка горела, всё тело болело, и я уверена, выглядела жалко. Но внутри, под болью, под страхом, под унижением, всё равно жила ненависть. Огромная. Чёрная. Моя. Я попыталась дёрнуться и брыкнуть снова, просто чтобы он понял: даже сейчас я не собираюсь быть тихой. За это он ударил меня ещё раз. Сильнее. Так, что на секунду я забыла, где нахожусь. Подвал исчез. Камеры исчезли. Даже боль на миг стала слишком большой, чтобы иметь форму. Осталась только вспышка, шум и мерзкое ощущение, будто меня выдернули из собственного тела и тут же швырнули обратно. Я не знала, сколько прошло времени. Секунда. Две. Вечность. Потом всё вернулось: бетон под щекой, скотч на руках, кровь во рту, слёзы на лице и эти двое надо мной. Всё это было из-за того, что я не хотела молчать. Из-за того, что хотела сопротивляться. Хотела ответить. Хотела хотя бы звуком, хотя бы взглядом, хотя бы бессмысленным движением доказать, что они не смогут сделать из меня пустое место. Было больно. Так больно, что я уже не пыталась скрывать слёзы. Но на каком-то адреналине, на какой-то последней тупой искре внутри я продолжала. Издавала звуки. Дёргалась. Пыталась поднять голову. Пыталась смотреть на них так, будто запоминаю их лица для будущего. И, кажется, именно это окончательно вывело одного из них из себя. Он замахнулся уже кулаком и ударил меня по лицу. Во рту сразу стало горячо и металлически. Кровь. Я почувствовала её на языке, густую, тёплую, мерзкую. Хотела плюнуть ему в лицо. Очень хотела. Это было бы красиво. Правильно. В моём стиле. Но сил не осталось даже на это. Плевок умер где-то между желанием и телом, которое больше не слушалось. Шум привлёк остальных. Дверь где-то хлопнула, послышались быстрые шаги, голоса, ругань. Другие вампиры ворвались в подвал и оттащили от меня этих двоих, как психов, потерявших остатки контроля. Кто-то кричал, что Марио будет недоволен. Кто-то говорил, что они идиоты. Кто-то проверял, жива ли я. А я лежала на бетоне, связанная со стулом, грязная, заплаканная, с кровью во рту и болью вместо мыслей. И всё равно я улыбнулась. Не широко. Не красиво. Может быть, этого вообще никто не увидел. Но я улыбнулась внутри себя, потому что они сорвались. Я вывела их из себя. Эти сильные, клыкастые, уверенные в себе существа не выдержали связанную, голодную, измученную девушку с кляпом во рту. Им пришлось бить меня, чтобы заставить замолчать, и даже это не сразу помогло. Какая жалость. Какая слабость с их стороны. Потом темнота начала подниматься снова. В этот раз у меня уже не было сил на мысли вроде “отлично, Лана, новый обморок в коллекцию”. Не было сарказма. Не было внутреннего комментария. Было только больно. Очень больно. И где-то на самом дне этой боли — маленькая, безумная эйфория от того, что я всё ещё не потеряла себя. Я провалилась в темноту слабая, униженная, грязная, заплаканная. Но не сломанная.