Гемофобия

После смерти Лилии всё не закончилось. Вот что было самым страшным. Я думала, видение оборвётся на её последнем вдохе. На её “ты не получишь меня”. На Микаэле, который держал её тело и впервые за всю свою жизнь получил не победу, не признание, не любовь, а пустоту настолько огромную, что она должна была бы просто раздавить его. Это было бы логично. Трагедия закончилась, занавес опустился, все умерли морально или буквально, можно было выключать этот древнеримский кошмар и возвращаться к моему собственному, где я хотя бы знала, кого ненавидеть. Но память не отпустила. Она пошла дальше. Микаэль жил. Сначала я не поняла, как это вообще возможно. Не физически, нет. Его тело продолжало двигаться, говорить, дышать, колдовать, есть, спать, вставать по утрам и снова входить в комнаты, где больше не было ни Габриэля, ни Лилии. Но внутри он был похож на дом после пожара: стены ещё стоят, окна ещё на месте, дверь открывается, но всё важное уже сгорело. И всё равно он жил. Не потому что хотел счастья. Не потому что верил, что однажды боль станет меньше. Он жил из гордости. Из обиды. Из чувства такой чудовищной несправедливости, что оно почти заменило ему сердце. И ещё из любви. Неправильной. Безумной. Больной. Изуродованной. Такой, которую уже нельзя было назвать красивой, но нельзя было и вырвать из него без остатка. Он любил Лилию даже после её смерти. Любил её ненавидящую, умирающую, выбирающую яд вместо него. Любил как наказание, как проклятие, как последний образ, который застрял у него под веками. Я чувствовала это, и меня тошнило от того, насколько сильно это было. Не потому что любовь оправдывала его. Нет. Боже, нет. А потому что эта любовь не исчезла, даже когда должна была превратиться в пепел. Она осталась и стала чем-то голодным. Вина тоже была. Вот её я почувствовала не сразу, потому что он глушил её слишком хорошо. Ненавистью. Жестокостью. Гордостью. Чёрной магией. Новыми именами, новыми жертвами, новыми страхами вокруг себя. Он давил вину до тех пор, пока она переставала звучать как голос и превращалась в глухой камень где-то под рёбрами. Но она была. За Габриэля. За Лилию. За то, что его собственные руки разрушили всё, что он когда-то хотел удержать. И каждый раз, когда она поднималась слишком высоко, Микаэль делал что-то ещё более ужасное, чтобы снова не слышать её. Я видела века. Не подряд, не ровно, не как историю в книге. Они проносились передо мной вспышками, каждая из которых оставляла во мне чужую кровь, чужой страх, чужую магию. Микаэль стоял в тёмных комнатах, окружённый магами, которые пришли к нему за знаниями. Они смотрели на него с надеждой, благоговением, иногда с жадностью. Он обещал им силу. Обещал защиту. Обещал тайны, которые никто другой не даст. А потом забирал всё. Иссушал до дна. Оставлял пустые тела, пустые глаза, пустые семьи. Я чувствовала их ужас и его холодную решимость одновременно, и это было почти невыносимо. Он убивал не только ради силы. Сила была важна, да. Микаэль хотел стать тем, кого невозможно убить. Хотел доказать миру, семье, мёртвому брату, мёртвой Лилии, самому себе, что теперь его нельзя не заметить. Что теперь никто не посмотрит мимо него на кого-то светлее. Что теперь, если мир не хотел любить его, он хотя бы будет бояться. И этот страх действительно пришёл. Имя росло. Шёпоты множились. Ведьмы пугали им детей. Маги произносили его осторожно. Духи копили ненависть. Он становился легендой, и какая-то часть его упивалась этим, потому что легенду уже нельзя было сделать вторым сыном в тени Габриэля. Но под всем этим было другое. Он искал её. Лилию. Не телом, не в прямом смысле, не так просто. Он искал её лик. Её лицо. Её тень в чужих чертах, её гордость в чужом взгляде, её тёмную складку души в женщинах, которые не были ею и никогда не могли стать ею. Тысячи лет он жил так, будто однажды мир, который отнял у него всё, должен будет вернуть хотя бы это. Не Лилию настоящую. Не её любовь. Не её прощение. Хотя, может быть, где-то глубоко он всё ещё хотел невозможного. Но хотя бы лицо. Хоть отражение. Хоть доказательство, что она была не только болью, не только смертью, не только ядом на губах. Я стояла внутри этой памяти и чувствовала, как эта потребность превращается в проклятие. Пустота в нём была огромной. И он пытался заполнить её всем, что мог взять. Магией. Страхом. Властью. Кровью. Чужими дарами. Чужими жизнями. Каждая новая сила на мгновение делала его больше, плотнее, опаснее. Но потом тишина возвращалась. Лилия не возвращалась. Габриэль не возвращался. Детство не переписывалось. Родители не смотрели на него иначе. И тогда он снова тянулся к следующей жертве, как человек, который пьёт солёную воду и злится, что жажда становится сильнее. Я хотела сказать, что мне всё равно. Не получилось. Моя эмпатия снова предала меня самым жестоким образом. Я чувствовала не только тех, кого он убивал, хотя их боль была ужасна. Я чувствовала и его. Его вечное, гнилое, гордое одиночество. Его потребность быть непобедимым, потому что внутри он так и остался мальчиком, который не простил миру, что его не выбрали первым. Его ненависть к миру, который посмел жить дальше после Лилии. Его обиду на смерть, которая забрала её, но оставила его жить с памятью. Его любовь, которая за века не стала чище, а только темнее, глубже, опаснее. — Боже мой, — сказала я тихо. Микаэль рядом со мной молчал. И это было хуже. Потом появилась Жанна. Видение изменилось резко. Я увидела другую эпоху, другой воздух, другие платья, другой свет. Жанна была не Лилией. И всё же в ней было это лицо. Этот проклятый, знакомый лик, который тянулся через кровь, века и судьбы, как насмешка. Микаэль увидел её, и я почувствовала, как мир внутри него на секунду остановился. Не потому что он поверил, что Лилия вернулась. Он был не настолько глуп. Но лицо оказалось достаточно похожим, чтобы тысяча лет боли вдруг поднялась из глубины и вцепилась ему в горло. Жанна дала ему то, чего Лилия не дала. Внимание. Не сразу любовь. Может быть, даже не настоящую любовь. Что-то более сложное, более опасное. Жанна умела смотреть так, будто выбирает, даже если на самом деле только пробует вкус собственной власти над чужим сердцем. Она играла. В отличие от Лилии, которая не обещала Микаэлю того, чего не хотела давать, Жанна касалась его надежды пальцами и улыбалась, когда она вздрагивала. Я чувствовала это, и мне было неприятно. Потому что да, Микаэль был чудовищем. Да, он заслуживал ненависти. Но Жанна тоже не была невинным светом в этой истории. Она любила играться с огнём и удивлялась, что огонь однажды начинает жечь. Микаэль поверил не полностью. Но достаточно. Достаточно, чтобы снова открыть в себе ту старую, отвратительную надежду. Достаточно, чтобы на мгновение подумать: может быть, в этот раз меня выберут. Не Габриэля. Не свет. Не кого-то другого. Меня. После тысячи лет, после крови, после власти, после имени, которое стало страшилкой для ведьм, он всё равно хотел того же самого невозможного: чтобы женщина с этим лицом посмотрела на него и осталась не потому, что он заставил, не потому, что мир согнул её к его ногам, а потому что выбрала сама. А потом Жанна выбрала первородного вампира. Я почувствовала, как в нём что-то взорвалось. Не как в юности, нет. Там боль была горячей, живой, ещё человеческой. Здесь она была старой, чёрной, накопленной веками. Предательство Жанны наложилось на Лилию, на Габриэля, на все годы, где он искал это лицо, находил только пустоту и продолжал жить назло. Для него это было не просто “женщина выбрала другого”. Это было повторение приговора. Мир снова сказал: не ты. Даже теперь. Даже после всего. Даже когда ты стал тем, кого боятся. Даже когда ты больше не мальчик в тени брата. И он не выдержал. Проклятие Жанны родилось не из холодного расчёта. Нет. В этом-то и был ужас. Оно родилось из эмоционального взрыва, из боли, ревности, унижения, ярости и той самой старой раны, которую он так и не залечил. Он отдал слишком много магии. Слишком много себя. Чёрная сила рванулась наружу, как кровь из вскрытой артерии, и я почувствовала, как мир вокруг него трескается от этого проклятия. Жанна кричала. Магия вцеплялась в её кровь, в её линию, в будущее, в тех, кто ещё даже не родился. И где-то очень далеко, через века, эта тьма уже тянулась ко мне. Я схватилась за грудь, потому что стало трудно дышать. — Боже, — прошептала я снова, не находя слов. Микаэль молчал. А потом пришли они. Живые и мёртвые. Ведьмы, колдуны, духи тех, кого он убил, иссушил, сломал, оставил без будущего. Они собрались не как армия, а как сама расплата. В видении не было героической битвы. Не было красивого равного столкновения. Микаэль был ослаблен. Слишком много магии ушло в проклятие Жанны. Слишком много эмоций вырвало из него контроль. И именно тогда те, кто ждал веками, наконец получили шанс. Я почувствовала их ненависть. Она была огромной. Не меньше его собственной. Может быть, даже больше, потому что она была не одной. Тысячи голосов, тысячи смертей, тысячи оборванных жизней. Для него они были ступенями к силе. Для себя они были людьми. Детьми, матерями, отцами, магами, учениками, возлюбленными, сиротами, теми, кто когда-то пришёл к нему за защитой и получил смерть. И теперь они все тянулись к нему. Они иссушили его. Я видела, как сила уходит из Микаэля, как его тело ломается, как чёрная магия пытается удержаться, но духов слишком много. Живые ведьмы читали заклинания, мёртвые держали его изнутри, и Зазеркалье раскрывалось позади него как тюрьма, созданная не камнем, а ненавистью. Он не кричал сначала. Гордость не позволяла. Конечно, не позволяла. Но когда его начали затягивать в зеркальную пустоту, я почувствовала страх. Настоящий. Не за власть. Не за имя. Не даже за жизнь. Страх вечности. И потом он оказался здесь. В Зазеркалье. Один. Тысяча лет. И вот это видение было самым тихим, но почему-то самым страшным. Не кровь, не убийства, не проклятие, не смерть Лилии. Тишина. Бесконечная, зеркальная тишина. Микаэль видел мир через отражения. Видел лица, города, войны, рождения, смерти, любовь, ненависть, женщин с лицом Лилии, потом Жанны, потом Марии, потом меня. Видел всё и не мог прикоснуться ни к чему. Не мог выйти. Не мог остановить. Не мог взять. Не мог даже умереть нормально. Он был сознанием, запертым за стеклом, существом, которое веками смотрит на жизнь, как голодный смотрит на пир через закрытую дверь. Я почувствовала это. И меня почти согнуло. Потому что это был кошмар. Полнейший, абсолютный кошмар. Потому что представить себе тысячи лет в мире отражений, где ты видишь всё и не можешь прикоснуться ни к чему, было почти невозможно. И моя эмпатия не дала мне отступить. Она заставила меня почувствовать и это тоже: одиночество, голод, ярость, безумие, тоску, гордость, которая не умирает даже в тюрьме, и упрямый, почти безумный огонёк надежды, что однажды появится лицо, кровь, ключ. Я. Видение растворилось, но чувства остались. Я стояла рядом с Микаэлем и дышала так тяжело, будто это я прожила тысячу лет за стеклом. Слёзы снова стояли в глазах. Уже не только от злости и не только от жалости. От перегруза. От того, что во мне было слишком много чужой боли, чужой вины, чужой жестокости и чужого одиночества. Логика пыталась поднять голову. Она всё ещё была жива, бедная упрямая тварь. Она говорила: он виноват. Он сам выбрал. Он убивал. Он проклял. Он заслужил. Но сердце уже проигрывало эту битву. Или побеждало. Я не знала, как это назвать. — Ты жил всё это время, чтобы снова увидеть её лицо, — сказала я тихо. Микаэль посмотрел на меня. В его взгляде не было отрицания. — Да. — Из гордости. Из обиды. Из этой твоей вечной несправедливости, где весь мир почему-то должен был заплатить за то, что тебя не выбрали. Он молчал. — Нет, — сказала я медленно, и голос у меня стал тише. — Не просто за то, что тебя не выбрали. За то, что тебя не выбрали первым. За то, что мир посмел колебаться, когда ты уже решил, что достоин всего. Он всё ещё молчал. И это молчание, как ни странно, было честнее любого оправдания. — И из любви, — добавила я уже почти шёпотом. Его лицо осталось каменным, но я почувствовала, как это слово прошло через него. Любовь. Грязная, больная, чёрная, изувеченная, но всё ещё любовь. Вот что было самым ужасным. Монстры тоже могли любить. Просто иногда их любовь становилась ещё одним оружием. — Я не могу простить тебя, — сказала я тихо, но почти сразу покачала головой, будто сама же споткнулась о собственные слова. — Нет. Даже не так. Я не имею права прощать тебя. Микаэль посмотрел на меня внимательнее, и в его взгляде мелькнуло что-то тёмное, настороженное, будто он ожидал удара, но не мог понять, с какой стороны тот придёт. — Габриэль не был мной, — продолжила я, чувствуя, как голос становится ниже и спокойнее, хотя внутри всё ещё дрожало после увиденного. — Лилия не была мной. Жанна не была мной. Все те люди, которых ты иссушил, обманул, сломал, убил, тоже не были мной. Это не моя кровь пролилась в тех комнатах, не моя жизнь оборвалась из-за твоей гордости, не моё сердце ты раздавил тогда, когда решил, что твоя боль важнее чужой воли. Я могу злиться. Могу ненавидеть. Могу смотреть на тебя и понимать, каким чудовищем ты стал. Но я не могу стоять здесь и раздавать тебе прощение за тех, кто уже не может сказать ни да, ни нет. Он молчал. И это молчание было странным. Не победным, не упрямым, не привычно высокомерным. Словно каждое моё слово не оправдывало его и не добивало, а просто ставило между нами что-то честное, тяжёлое и слишком настоящее, чтобы от него можно было отвернуться с красивой ухмылкой. Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони и горько усмехнулась, хотя улыбка вышла кривой и почти беспомощной. — И самое противное, знаешь что? Если смотреть только на меня, то ты ведь почти ничего не сделал мне напрямую. Да, из-за твоего проклятия, из-за твоей Жанны, из-за твоей одержимости этим лицом я стала самой желанной кровавой приманкой в новом мире. Да, моя жизнь теперь похожа на дурную шутку, которую кто-то написал в состоянии истерики и ненависти к здравому смыслу. Но проклятие было наложено не на меня. Даже если оно дошло до моего лица. Даже если оно добралось до моей крови, моей судьбы, моего тела. Тогда меня ещё не было. Я не имею права забирать себе чужую боль и красиво говорить: “Я тебя прощаю”. Микаэль чуть опустил взгляд, и от этого движения мне почему-то стало ещё больнее. Потому что я впервые не хотела, чтобы он ответил. Не хотела, чтобы спрятался за язвительность, за тьму, за имя Императора Смерти, за свою вечную манеру делать вид, будто весь мир слишком мелкий, чтобы ранить его по-настоящему. — Но после всего, что я увидела, — сказала я уже тише, почти ненавидя мягкость собственного голоса, — мне больно смотреть на твоё лицо. Он медленно поднял глаза. — Больно не потому, что я вдруг забыла, кто ты, — продолжила я, чувствуя, как внутри что-то снова сжимается, предательски живое и тёплое. — Не потому, что твоя репутация исчезла. Не потому, что имя “Император Смерти” стало звучать менее ужасно. Нет. Ты всё ещё тот, кто убивал. Тот, кто проклинал. Тот, кто хотел владеть, когда не смог быть выбранным. Но теперь за этим лицом я вижу слишком много. Мальчика, который не плакал в углу, а запоминал каждого, кто не захлопал. Брата, который любил и всё равно убил. Мужчину, который искал лицо мёртвой женщины тысячу лет и каждым новым убийством только делал пустоту внутри себя глубже. Чудовище, которое не родилось чудовищем, но однажды само выбрало им стать. Я замолчала на секунду, потому что горло снова сжалось, а Зазеркалье вокруг нас казалось слишком тихим, будто даже оно слушало и не смело шевелиться. — И вот это больнее всего, Мики, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ненавидеть легенду легко. Ненавидеть монстра тоже. Но смотреть на тебя и видеть всю историю целиком… это уже нечестно. Это будто моя эмпатия опять решила перерезать мне горло изнутри и назвать это пониманием. На его губах появилась слабая, почти невидимая ухмылка. Не победная. Не самодовольная. Уставшая, тёмная и почему-то слишком живая. — Ты всегда была слишком мягкой для собственной злости, — сказал он тихо, пытаясь спрятать за этой фразой то, что на самом деле задело его сильнее любого удара. Я посмотрела на него сквозь слёзы и усмехнулась, хотя внутри всё ещё болело так, будто чужие века застряли у меня под рёбрами. — А ты всегда был слишком жалким для своей репутации. Он почти улыбнулся. И меня это разозлило ещё сильнее. Потому что после всего увиденного мне всё ещё хотелось его ударить. Но теперь, к несчастью, ещё и укрыть чем-нибудь от той тишины, в которой он прожил тысячу лет.

***

Я думала, что это конец моего путешествия по его ужасной, противоречивой, тяжёлой истории. Наивная. Конечно, Зазеркалье не могло просто отпустить меня после детства, Габриэля, Лилии, Жанны, проклятий, смертей, тысячелетнего одиночества и эмоционального удара такой силы, что моя эмпатия уже должна была лежать где-нибудь в углу с табличкой “не трогать, умерла от перегруза”. Нет. Видения не закончились. Они только изменились. Холод ушёл первым, будто кто-то вытащил из пространства длинную ледяную нить, на которой всё держалось. Давящая тьма, липкий страх, тяжесть чужих грехов на коже — всё это отступило. Вместо этого пришло тепло. Не яркое, не солнечное, не такое, от которого хочется улыбаться без причины. Другое. Тихое. Живое. Почти домашнее. А потом воздух наполнился запахом сирени и ванили. Моим запахом. Я сразу поняла. Теперь настал мой черёд. — Нет, — сказала я, уже заранее чувствуя, как внутри поднимается усталое раздражение, и медленно повернула голову к Микаэлю. — Только не говори, что сейчас я буду сиять в твоих воспоминаниях и наблюдать за собственным позором. Микаэль посмотрел на меня, и на его губах появилась слабая ухмылка. Она была почти прежней, почти раздражающе живой, но я заметила то, чего не хотела замечать: край его силуэта дрогнул, будто его тень на секунду отстала от тела. Серебряная рябь прошла по его плечу и тут же исчезла. — Не только за позором, — сказал он низко, с той самой многообещающей ленцой в голосе, будто собирался показать мне не трагедию, а очень удачно сохранённый компромат. — Как утешительно, — пробормотала я, но взгляд всё равно зацепился за его руку. Пальцы Микаэля были полупрозрачными. Не полностью. Едва заметно. Если бы я не смотрела так внимательно, если бы уже не знала, что с этим древним идиотом всё слишком часто плохо заканчивается, я могла бы списать это на свет Зазеркалья. Но теперь не смогла. Что-то было не так. Очень не так. Он стоял рядом, всё ещё высокий, мрачный, красивый в своей опасной, невозможной манере, но пространство вокруг него вело себя так, будто уже начало забывать, как его держать. — Мики, — сказала я осторожно, и раздражение сразу стало тоньше, почти прозрачным. — Что с тобой? — Смотри, Лана, — ответил он мягко, не отвечая на вопрос, и его глаза на секунду блеснули тем самым упрямым светом, от которого я обычно хотела кинуть в него чем-нибудь тяжёлым. — Ты же хотела знать всё. Пространство перед нами дрогнуло, и я увидела себя. Не маленькую девочку из моего прошлого. Не пятнадцатилетнюю Лану перед гаражом. Не ту, которая умирала на грязном полу подвала. А себя уже после всего. Злую, живую, испуганную, отчаянно сопротивляющуюся и при этом слишком упрямую, чтобы признать страх вслух. Я стояла перед зеркалом, смотрела в него так, будто пыталась понять, что именно из моей жизни снова решило стать проблемой, и в глубине отражения был он. Микаэль. Тогда он смотрел на меня иначе. Я почувствовала это через него, и внутри неприятно сжалось. В самом начале во мне для него не было Ланы. Не сразу. Был лик. Была кровь. Была возможность. Был ключ. Было лицо Лилии, протянутое через века, через Жанну, Марию, чужие смерти и его собственное проклятое ожидание. Его внимание было холодным, острым, почти жадным. Он смотрел на меня так, как смотрят на дверь, которую однажды всё равно откроют, даже если для этого придётся сломать замок, стены и того, кто стоит перед ней. — В начале я была для тебя ею, — сказала я тихо, не отводя взгляда от видения. — В начале, — ответил Микаэль после короткой паузы, и его голос прозвучал ровно, но я заметила, как дрогнула линия его челюсти. — А потом? — спросила я, повернувшись к нему, хотя уже знала, что хочу и не хочу услышать ответ одновременно. Микаэль усмехнулся. Не насмешливо. Почти с ностальгией, что выглядело на его лице настолько странно, что мне стало не по себе. Он сделал шаг ближе к видению, но его нога не коснулась пола. Серебряная рябь снова прошла по нему, на этот раз по груди, будто в его теле кто-то провёл трещину из света. — А потом ты открыла рот, — сказал он почти ласково, с тем оттенком сухого веселья, который раньше неизменно выводил меня из себя. Я моргнула. — Прости? — спросила я, забыв на секунду даже о его странном, пугающем состоянии. — Ты открыла рот, Лана, — повторил он, чуть наклонив голову и посмотрев на моё прошлое отражение с такой странной мягкостью, что у меня защемило в груди. — И испортила всю красивую трагедию. Видение перед нами изменилось. Я увидела наши первые разговоры: мою злость, мои угрозы, моё отчаянное сопротивление, моё желание оттолкнуть его хотя бы словами, если силой было невозможно. Я видела, как называла его древним психом, зеркальным идиотом, Мики. Видела, как пыталась не дать ему стать больше, страшнее, важнее, чем он уже был. Тогда мне казалось, что я просто защищаюсь. Что если я превращу Императора Смерти в “Мики”, он станет хоть немного менее ужасным. Теперь я чувствовала, что это делало с ним. Первое “Мики” ударило по нему странно. Не как оскорбление. Не только. Это было слишком близко, слишком непочтительно, слишком живо. Мир веками называл его Императором Смерти, чудовищем, проклятием, воронкой чёрной магии. Ведьмы боялись его имени. Духи ненавидели его. Гримуары запоминали его как предупреждение. А я взяла и обрезала всю эту чёрную легенду до двух слогов, будто он был не кошмаром за зеркалом, а надоедливым соседом, который снова пришёл портить мне день. И ему это нравилось. Не сразу. Не просто. Не мягко. Он злился, раздражался, хотел поставить меня на место, но где-то глубже это имя цеплялось за него, как тёплая нить за мёртвое стекло. Я почувствовала это и резко посмотрела на него. — Тебе нравилось, — сказала я с ужасом, прижимая ладонь к груди, будто могла удержать там чужую эмоцию. — Боже. Тебе нравилось, когда я называла тебя Мики. — Не льсти себе, — сказал он, но уголок его губ предательски дрогнул. — Я чувствую, идиот, — сказала я, щурясь сквозь слёзы и злость. Он медленно повернул голову ко мне. Его глаза были тёмными, слишком внимательными, и в них на секунду мелькнула та самая старая наглость, родная до боли. — Тогда зачем спрашиваешь? — спросил он тихо, с почти ленивой насмешкой, но его голос на последнем слове на мгновение стал тоньше, словно треснул. Я хотела ответить что-нибудь грубое, но видение снова сменилось, не дав мне возможности спрятаться за привычной злостью. Теперь я видела Зазеркалье. Видела себя в нём: живую, наглую, злую, иногда испуганную, иногда слишком любопытную для собственного здоровья. Видела, как я бесила его. Как тащила за собой в свои глупые человеческие привычки, как издевалась над его пафосом, как обращалась с древним магом, которого боялись веками, так, будто он был частью моей странной, невыносимой, слишком громкой жизни. И Микаэль рассказывал. Не как человек, который оправдывается. Не как мужчина, который просит любви назад. Он говорил почти спокойно, но каждое слово будто давалось ему дороже, чем предыдущее. Его силуэт с каждым новым воспоминанием становился чуть менее чётким. Плечи ещё держались прямо, подбородок всё ещё был поднят с привычной гордостью, но края его тела расплывались серебром, и я начинала понимать. Нет. Не понимать. Бояться. — Ты была невозможной, — сказал он, глядя на видение с тихой, почти тёплой насмешкой. — Непредсказуемой. Слишком дерзкой для человека, который должен был бояться. Слишком упрямой для той, кто зависел от моей силы. Слишком живой для отражения. Я молчала. Не потому что мне нечего было сказать. Наоборот. Слов было слишком много, но они не помещались в горле. Я смотрела на нас со стороны и видела, как прошлый Микаэль смотрел на меня. Сначала как на Лилию. Потом как на ошибку в собственных расчётах. Потом как на загадку. Потом как на раздражение. Потом как на что-то, от чего он уже не мог отвести взгляд. — Я не была похожа на них, — сказала я едва слышно, чувствуя, как в груди расползается что-то страшное и нежное. — Нет, — ответил он, и на этот раз его голос стал ниже. — И это злило. — Потому что я портила твою больную фантазию о возвращении прошлого? — спросила я, заставляя себя держаться за язвительность, как за край стола во время землетрясения. — Потому что ты не позволяла мне оставить тебя прошлым, — сказал Микаэль, повернувшись ко мне, и его глаза стали такими серьёзными, что мне стало трудно дышать. Я сглотнула. Видение показало мой смех, мои угрозы, моё лицо, когда я делала вид, что мне не страшно. Мою усталость. Мою злость. Мои попытки держаться, даже когда магия рвала меня изнутри откатами. Я увидела, как брала его силу. Как тянулась к зеркалу. Как использовала тьму, которая раньше иссушала, убивала, забирала, и через меня она вдруг становилась не только разрушением, но и защитой, оружием, попыткой спасти тех, кого я любила. Я почувствовала, что это значило для него. Его магия всегда была голодом. Его сила всегда брала. А рядом со мной она начала давать. Да, через боль. Да, через ожоги, слабость, тошноту, дрожь и цену, которую я платила собственным телом. Но она давала мне возможность действовать. И для Микаэля, который веками превращал чужие жизни в топливо, это было почти непонятно. Его тьма в моих руках становилась не святой, нет. Боже упаси. Но она переставала быть только его преступлением. — Мария была права, — сказал он вдруг, и его голос прозвучал устало, почти глухо. Я замерла. Голос Марии всплыл в памяти так ясно, будто она стояла рядом. “Рядом с тобой он другой”. Тогда эти слова казались мне странными, почти раздражающими. Я не хотела в них верить. Слишком удобно было считать, что Микаэль рядом со мной просто играет, манипулирует, присматривается к сосуду, который однажды использует. Так было безопаснее. Так его можно было ненавидеть проще. Теперь безопаснее уже не получалось. — Не начинай, — сказала я, но голос прозвучал слабее, чем хотелось. — Она видела то, что ты не хотела видеть, — произнёс Микаэль, чуть улыбнувшись, но улыбка не дошла до глаз. — Другим я бы не позволил и половины того, что позволял тебе. Я посмотрела на него. — Чего именно? — спросила я, хотя ответ уже тянулся ко мне через эмпатию. Он усмехнулся, но в этот раз в ухмылке было слишком много правды. — Называть меня Мики, — сказал он мягко, и его взгляд задержался на моём лице. — Угрожать мне. Принижать. Шутить надо мной. Спорить так, будто я обязан слушать каждую твою вспышку. Тащить меня в свои нелепые человеческие привычки. Смотреть на меня не как на Императора Смерти, а как на невыносимого мужчину в зеркале, которому ты почему-то всё равно продолжаешь отвечать. Сердце ударило больно. — Почему? — спросила я, почти шёпотом. — Зачем ты позволял? Микаэль молчал несколько секунд. И я вдруг испугалась этого молчания. Потому что знала, к чему оно идёт. Не разумом. Телом. Эмпатией. Всем тем, что ещё секунду назад заставляло меня проживать его прошлое как своё. А ещё потому, что за его спиной появились трещины. Тонкие, серебряные, похожие на паутину. Они расползались в воздухе, проходили через его тень, через пол, через саму ткань Зазеркалья. — Потому что я люблю тебя, — сказал он наконец, очень тихо, но так ясно, будто каждое слово он вырезал на стекле. Я застыла. Слова не были громкими. Не были театральными. Он не произнёс их как человек, который хочет покорить, ослепить, заставить меня упасть в его объятия. Он сказал это слишком спокойно, почти устало. И именно поэтому стало страшнее. Потому что это было не оружие. Не попытка забрать. Не новая цепь, которую он хотел накинуть мне на шею и назвать чувством. Это прозвучало как правда, которую он слишком долго держал за зубами, пока она резала его изнутри. — Нет, — выдохнула я, чувствуя, как горло резко сжалось. Микаэль не отвёл взгляда. — Да. Я качнула головой, но движение вышло слабым, почти беспомощным. Слёзы снова наполнили глаза так быстро, что я даже не успела разозлиться на себя за это. Просто стояла перед ним, в белом платье, среди серебряных трещин Зазеркалья, и чувствовала, как внутри меня что-то тихо, страшно ломается. — Нет, Мики, — сказала я уже жёстче, хотя голос всё равно дрогнул. — Не говори это так. Не сейчас. Не после всего. Не когда ты смотришь на меня так, будто это не признание, а прощание. Он едва заметно улыбнулся. Устало. Почти грустно. И от этой улыбки мне захотелось зажмуриться, потому что в ней было слишком много того, что я не была готова принять. — А разве ты бы позволила мне сказать это в другое время? — спросил он тихо, пытаясь спрятать за привычной насмешкой то, что его голос уже начинал трескаться. Я открыла рот, но не смогла ответить. Потому что он был прав. Если бы он сказал это раньше, я бы рассмеялась ему в лицо. Обозвала бы больным, древним, самовлюблённым идиотом. Сказала бы, что его любовь пахнет проклятиями, смертью и отсутствием нормальной терапии. Я бы оттолкнула это слово обеими руками, потому что так было безопаснее. Потому что любить Микаэля или даже думать о том, что Микаэль может любить меня, было слишком опасно, слишком неправильно, слишком похоже на красивую ловушку, в которую я не имела права заходить. Но сейчас он исчезал. И это меня убивало. — Я не сразу понял, что это было, — сказал Микаэль, глядя на меня так внимательно, будто хотел оставить мой образ в себе даже тогда, когда самого “себя” уже могло не остаться. — Сначала ты была лицом. Кровью. Возможностью. Ключом. Я видел в тебе прошлое, которое слишком долго грызло меня изнутри. Лилию. Жанну. Всё, что я потерял, всё, что пытался вернуть, всё, что хотел заставить мир отдать мне обратно. Но ты слишком быстро всё испортила. Я всхлипнула, хотя почти рассмеялась сквозь слёзы. — Конечно, — прошептала я, пытаясь ухватиться за привычный сарказм, но он рассыпался в руках, как мокрая бумага. — Даже тут виновата я. — Да, — сказал он, и его взгляд стал мягче. — Потому что ты не позволила мне оставить тебя прошлым. Ты вошла в мою пустоту не как мёртвая женщина из воспоминаний. Не как повторение старой раны. Ты вошла туда живой. Злой. Шумной. Невыносимой. Слишком упрямой, чтобы стать чьим-то отражением. Дыхание застряло у меня в груди. — Не надо, — выдохнула я почти беззвучно, но он будто не услышал. Или услышал и всё равно решил быть жестоким до конца. — До тебя в Зазеркалье не было дней, Лана, — продолжил он тише. — Было только время. Мёртвое, пустое, одинаковое. Оно не шло. Оно висело вокруг меня, как стекло, через которое я видел чужие жизни и не мог прикоснуться ни к одной. Я видел города, лица, любовь, смерть, женщин с её чертами, людей, которые смеялись, плакали, рождались, умирали. И всё это проходило мимо. Веками. А потом появилась ты. Слёзы потекли по моим щекам. Я уже не пыталась их остановить. Не могла. Не после того, как в его голосе появилась эта тихая, почти невыносимая нежность. — Ты даже не понимала, что делаешь, — сказал он, и уголок его губ дрогнул. — Приходила к зеркалу злая, усталая, с таким лицом, будто собиралась объявить войну всему миру и лично потребовать от вселенной извинений. Называла меня Мики так, будто моё имя не было проклятием. Спорила со мной так, будто я не Император Смерти, а просто невыносимый мужчина, которому давно пора закрыть рот. Угрожала мне. Смеялась надо мной. Злилась. Боялась. Возвращалась. И каждый раз, когда ты уходила, пустота уже не становилась прежней. Я закрыла рот ладонью, потому что из груди вырвался тихий, сломанный звук. — Мики… — Она начинала ждать, — сказал он почти шёпотом. — Понимаешь? Пустота, которая две тысячи лет только пожирала, вдруг начала ждать. Твоего голоса. Твоего запаха сирени и ванили. Твоих шагов, даже если ты не входила дверью. Твоих глупых человеческих привычек. Твоего упрямого света, который не был чистым, не был мягким, не был святым. Ты светила не как Габриэль. Ты светила так, как умеешь только ты: колко, зло, упрямо, с кровью на губах и проклятиями на языке. Но рядом с тобой даже моя тишина становилась меньше. Я плакала уже открыто. Тихо, но так сильно, что дыхание сбивалось, грудь сжималась, а слова не хотели складываться. Мне хотелось приказать ему замолчать. Хотелось заорать, что он не имеет права говорить такое сейчас, когда его пальцы становятся прозрачными, когда серебряные трещины расползаются за его спиной, когда каждое его слово звучит так, будто он отдаёт мне самое ценное, что у него осталось. Но я не смогла. — Ты была лучшим, что случилось со мной за две тысячи лет, — сказал он совсем тихо. Я резко вдохнула, но воздуха не хватило. Будто эти слова ударили не по сердцу, а прямо по тому месту, где ещё держалась моя способность не развалиться окончательно. — Нет, — прошептала я, качая головой. — Не говори так. Не надо. Пожалуйста. Он смотрел на меня с такой тёмной, измученной нежностью, что я почти ненавидела его за неё. — Ты не спасла меня, Лана, — сказал он. — Не исцелила. Не сделала хорошим. Я не стану лгать тебе даже сейчас. Во мне слишком много крови, слишком много грехов, слишком много того, что нельзя смыть одним твоим взглядом. Но ты заполнила те места, где веками была только пустота. Не полностью. Не навсегда. Иногда на минуту. Иногда на один разговор. Иногда только на то время, пока ты называла меня идиотом и делала вид, что не рада меня видеть. Я всхлипнула и попыталась улыбнуться, но улыбка сломалась почти сразу. — Я правда не была рада, — сказала я, задыхаясь от плача и всё равно упрямо цепляясь за остатки себя. — Ты бесил меня. Постоянно. — Знаю, — ответил он, и на его губах появилась слабая, почти живая ухмылка. — Это тоже было лучшей частью. — Ты больной, — прошептала я, но голос звучал уже не зло. Скорее отчаянно. Так, будто я пыталась удержать нашу старую форму разговора, пока всё вокруг рассыпалось серебром. — Безнадёжно, — сказал он мягко. — Но рядом с тобой даже моя болезнь впервые перестала быть только проклятием. — Это не Лилия, — продолжил он, и его голос стал ниже, глубже, но между фразами появились короткие паузы, будто ему приходилось собирать себя заново. — Не Жанна. Не лицо. Не старая рана, которую я пытался открыть снова, чтобы доказать, что однажды всё будет иначе. Это не та любовь, которую я знал раньше. Та была голодом. Одержимостью. Гордостью. Желанием удержать, вернуть, доказать. С тобой всё оказалось иначе. Я смотрела на него и чувствовала, как глаза наполняются слезами. Опять. Ненавижу. Я вообще уже устала быть живым водопадом в белом платье посреди чужой трагедии. — Не говори так, — прошептала я, качнув головой, потому что каждое его слово звучало не как признание, а как прощание. Он сделал шаг ближе, но не коснулся меня. И почему-то именно это добило сильнее. Микаэль, который всегда тянулся к тому, что хотел удержать, теперь стоял рядом и не трогал. Будто понимал, что одно лишнее движение может разрушить меня окончательно. Или будто уже не мог. — Я не знал, что с этим делать, — сказал он, глядя на меня с тёмной, почти обнажённой усталостью. — Я не умел любить так. Не хотел брать тебя силой. Не хотел сделать своей через страх, проклятие или власть. Хотел, но не мог. Не с тобой. И это бесило меня сильнее, чем ты можешь представить. — Могу, — сказала я с мокрой злостью, пытаясь хоть как-то удержаться на нашей привычной земле из сарказма и уколов. — Ты очень выразительно бесишься. Уголок его губ дрогнул. — Я хотел быть рядом, — сказал он, и в этот раз его голос стал чуть хриплым. — Не отражением. Не голосом. Не тенью за стеклом. Рядом. В твоём мире. Чтобы видеть тебя не через серебро зеркала. Чтобы касаться, когда ты падаешь. Чтобы остановить, когда ты идёшь туда, где тебя убьют. Чтобы самому стоять между тобой и тем, что решит тебя забрать. — Ты исчез, — сказала я, и боль вернулась так резко, что голос сорвался. — Ты исчез, когда меня убивали. — Я знаю, — ответил он почти беззвучно, и впервые его лицо дрогнуло так, будто это слово действительно ударило по нему. — Ты не знаешь, — сказала я, делая шаг к нему, но серебряная рябь между нами тут же поднялась тонким мерцающим слоем. — Ты не можешь знать. — Я чувствую достаточно, чтобы понимать, что этого не исправить, — сказал Микаэль, опустив взгляд на мои руки, словно уже видел, как они сейчас попытаются удержать то, что удержать нельзя. Я отвернулась, но видение снова вспыхнуло перед нами. Я увидела себя в подвале: грязную, связанную, почти мёртвую. Увидела кровь. Увидела чужие клыки. Увидела Кая, бьющего в решётку. Увидела, как я молюсь всем, кому могу, чтобы кто-нибудь пришёл. И почувствовала рядом с собой резкую, почти невыносимую боль Микаэля, уже не из прошлого, а настоящую. Не в видении. В нём. Он видел это теперь. И ненавидел. Но было поздно. — Я пытался выйти к тебе, — сказал он тихо, и его плечи на секунду стали прозрачнее. — И именно в это время не мог видеть тебя. Не мог слышать. Не мог вмешаться. Пока я пытался стать ближе, ты умирала одна. — Не одна, — сказала я автоматически, потому что даже сейчас какая-то часть меня всё ещё цеплялась за факты. — Кай был рядом. Микаэль посмотрел на меня так, будто даже на границе собственной смерти умудрился приревновать. — Не испытывай остатки моего благородства, Лана, — сказал он сухо, но в голосе уже не было прежней силы. Я бы рассмеялась, если бы не плакала. — Ты невозможен, — сказала я, вытирая щёку ладонью. — Ты первая это заметила, — ответил он с уставшей ухмылкой. — Нет, уверена, до меня были тысячи людей, — пробормотала я, пытаясь дышать ровнее. — Они использовали менее интересные слова, — сказал он, и на секунду в его глазах мелькнул тот самый Мики, мой древний, невыносимый, бесячий зеркальный кошмар. Я выдохнула, дрожа. На секунду мне почти удалось ухватиться за нашу старую, привычную форму разговора: язвительность, уколы, раздражение, “Мики, ты идиот”, “Лана, ты невозможна”. Но за этим уже стояло слишком много. Его признание. Его прошлое. Его исчезающее тело. Его решение, которое я чувствовала где-то впереди, как холодную стену. — К чему ты ведёшь? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. Он посмотрел на меня долго. Слишком долго. И я поняла. Нет. Не полностью. Но достаточно, чтобы внутри всё сжалось. — Не смей, — сказала я сразу, делая шаг назад, словно расстояние могло отменить то, что он собирался сказать. — Ты будешь жить, Лана Миллер, — произнёс он ровно, почти торжественно, как приговор, который сам себе вынес. — Что? — спросила я, и голос стал маленьким, злым, испуганным. — Ты будешь жить, — повторил Микаэль, и его глаза вдруг стали слишком мягкими для этого страшного спокойствия. — Но уже без меня. Мир на секунду стал глухим. — Какая, к чёрту, жизнь? — спросила я, чувствуя, как паника поднимается к горлу, горячая, живая, совершенно некрасивая. — Какая смерть? О чём ты вообще говоришь? Микаэль смотрел на меня спокойно. Слишком спокойно. Вот это было хуже всего. Его обычная самоуверенность, его ядовитость, его ухмылки, даже угрозы были лучше этого спокойствия. Потому что спокойный Микаэль означал, что он уже всё решил. За себя. За меня. За нас. И, как обычно, не удосужился спросить, хочу ли я вообще участвовать в этом древнем трагическом спектакле, где мне заранее выдали роль спасённой девочки с разбитым сердцем. — Я не могу вернуть тебя иначе, — сказал он, и теперь я увидела, как его грудь под светом Зазеркалья стала почти прозрачной. И вот тогда я поняла самое ужасное. Это был не тот Микаэль, который когда-то убил Габриэля, потому что не смог выдержать чужой выбор. Не тот, кто проклял Жанну, потому что его снова не выбрали. Не тот, кто веками тянул руки к чужим жизням, чтобы заполнить собственную пустоту. Этот Микаэль стоял передо мной и впервые за всю свою проклятую вечность выбирал не себя. Не своё желание. Не свою боль. Не своё право остаться рядом. Меня. Мою жизнь. И именно поэтому мне захотелось закричать сильнее, чем от любого его преступления. — И поэтому ты решил что? — спросила я, резко шагнув к нему. — Умереть красиво? Разрушиться ради меня? Ты вообще офигел? — У меня для тебя подарок, — сказал он, и уголок его губ поднялся в слабой, почти мальчишеской ухмылке, будто он всё ещё пытался бесить меня до последнего. Я уставилась на него. — Подарок? — переспросила я, чувствуя, как слёзы уже бегут по лицу без всякого разрешения. — Мики, если сейчас выяснится, что ты называешь собственную смерть подарком, я тебя убью. Не знаю как, учитывая обстоятельства, но я найду способ. — Бесячий Микаэль в твоём мире был лишь на время, — сказал он, глядя на меня с той невозможной нежностью, которую я не просила и не была готова выдержать. — Прекрасно. Уже ненавижу начало, — сказала я, но голос дрожал так сильно, что сарказм получился почти сломанным. — Вместо меня у тебя будет мой брат, — сказал он тихо. Я застыла. — Что? — спросила я, и слово вышло острым, почти испуганным. — Габриэль будет с тобой, — объяснил он, и его взгляд на секунду ушёл куда-то мимо меня, будто он видел не только меня, но и брата, которого когда-то убил. — Всегда. Он сможет защищать тебя лучше меня. Он будет рядом. Он будет живой связью. Сильнее. Чище. Надёжнее. Я не сразу смогла ответить. Имя Габриэля ударило слишком странно, слишком глубоко. Ещё недавно я чувствовала, как он умирает от руки брата, как его любовь к Микаэлю ломается вместе с последним дыханием, как он до конца не успевает поверить, что человек, которого он любил, действительно сделал это с ним. А теперь этот же брат стоял передо мной и говорил, что отдаёт мне Габриэля вместо себя. Не как вещь. Не как украшение к проклятию. Не как красивую легенду, которую можно поставить рядом со мной и сказать: вот, держи, этот лучше. Скорее как последнее искупление, которое всё равно не могло ничего исправить. И от этого стало ещё больнее. — Стоп, — сказала я, поднимая руки, будто могла остановить словами весь этот кошмар. — Стоп. Нет. Что значит “вместо тебя”? Что значит “Габриэль будет со мной”? Ты сейчас говоришь так, будто передаёшь меня по наследству, а я вообще-то не фамильная ваза. — Он будет лучше меня во всём, — сказал Микаэль, и на этот раз в его голосе была не горечь, а странное спокойное признание. — Заткнись, — сказала я резко. Он моргнул. — Лана… — Нет, — перебила я, подходя ближе, хотя серебряный воздух между нами стал плотнее. — Ты заткнёшься и послушаешь меня хотя бы один раз за свою бесконечную ужасную жизнь. Никаких “лучше”. Никаких “вместо”. Никаких жертв ради меня. Слышишь? Я не хочу подарок в виде твоего брата, если цена — ты. Микаэль смотрел на меня, и его лицо оставалось почти спокойным, но я чувствовала, как внутри него всё дрожит. Не от страха. От решимости. От той самой проклятой микаэльской гордости, которая даже любовь превращала в последнее решение без права обжалования. Он не хотел умирать красиво. Не так просто. Он хотел сделать то, чего не сделал тогда, с Габриэлем, с Лилией, с Жанной, со всеми, кого пытался удержать или сломать. Он хотел отпустить. Отдать. Выбрать не себя. И эта мысль была такой страшной, такой неправильной для него, что мне захотелось схватить его за плечи и вытрясти из него этот внезапный героизм вместе с остатками здравого смысла. — Ты должна жить, — сказал он тихо. — А ты? — спросила я, уже плача открыто, и голос сорвался так некрасиво, что мне было бы стыдно, если бы мне не было так страшно. — А ты кто будешь? Очередная трагичная глава в моей жизни? Ещё один мужчина, который решил за меня, что мне нужно? Кто будет меня защищать? Кто будет меня бесить? Кто будет появляться в зеркалах с лицом древнего мудака и портить мне настроение? Ты не офигел ли оставлять меня одну после всего этого? Он чуть улыбнулся. — Ты никогда не была одна, — сказал он с этой своей невыносимой уверенностью, хотя сам уже исчезал на глазах. — Не смей говорить красиво, когда я злюсь, — сказала я, протягивая к нему руку. Я хотела схватить его. Обнять. Ударить. Удержать. Сделать хоть что-нибудь, потому что слова уже не работали. Но в тот же миг между нами будто появилась тонкая серебряная грань. Не стена. Не совсем. Скорее расстояние, которого раньше не было. Я потянулась к нему, и пальцы прошли сквозь холодный воздух. — Нет, — выдохнула я, чувствуя, как внутри что-то падает. Микаэль отступил не ногами. Он будто отделялся от самого пространства, от меня, от Зазеркалья, от всего, что ещё удерживало его здесь. Его силуэт двоился, распадался тонкой рябью, как отражение, в которое бросили камень. Лицо оставалось чётким дольше всего. Конечно. Его невозможное, бесячее, красивое лицо. Как будто даже смерть понимала, что именно по нему я буду скучать сильнее всего, и мучила меня этим напоследок. — Нет, нет, нет, — повторила я, уже не пытаясь звучать злой. — Мики, не смей. Слышишь? Не смей делать это. — Лана, — сказал он, и в этом одном слове было столько прощания, что я почти закричала. — Я ненавижу тебя, — выкрикнула я, потому что это было единственное, что ещё могло удержать меня от полного распада. — Слышишь? Ненавижу. Ненавижу тебя, твою жертвенность, твои подарки, твою тупую древнюю голову и твою привычку решать за меня. Какой нафиг подарок? Какая замена? Мне не нужна замена тебя. Его улыбка стала совсем слабой. И такой настоящей, что сердце почти не выдержало. — Я люблю тебя, Лана Миллер, — сказал он, глядя на меня так, будто наконец видел не лицо, не кровь, не ключ, не прошлое, а только меня. — В этот раз по-настоящему. Всю тебя. Не лицо. Не кровь. Не отражение прошлого. Тебя. Я всхлипнула и снова потянулась к нему, хотя уже знала, что не достану. — Мики… — прошептала я, и в этом имени было всё: злость, боль, просьба, ненависть, любовь, страх, всё то, что я не успела разложить по полкам и уже никогда не успею. Он смотрел на меня ещё мгновение. Его глаза были тёмными, глубокими, почти спокойными. И в них, на самом дне, оставалась та самая упрямая микаэльская гордость. Даже сейчас. Даже умирая. Даже отдавая себя за меня. И ещё там было что-то тёплое, тихое, невозможное, от чего мне хотелось не злиться, не спорить, не выживать, а просто успеть коснуться его хотя бы один раз. По-настоящему. Без стекла. Без Зазеркалья. Без проклятий, крови, старых смертей и чужих лиц между нами. Но я не успела. — Живи, — сказал он почти беззвучно, но я услышала. После этого всё исчезло. Не взорвалось. Не рухнуло. Не разлетелось осколками. Просто исчезло, как будто кто-то задул последнюю свечу в комнате, где слишком долго держали чужую боль. Его лицо, Зазеркалье, серебряный холод, запах ванили и сирени, тепло, видения, наши голоса — всё ушло в белую пустоту. И я осталась с последним звуком его голоса в голове. Живи. А потом, уже в этой белой пустоте, я вдруг почувствовала на запястье лёгкое тепло. Такое слабое, что его почти не было. Будто кто-то коснулся меня не рукой, а последней мыслью. Я посмотрела вниз, но там ничего не осталось. Ни пальцев, ни серебряной ряби, ни его тени. Только моя кожа, моё дыхание и боль, такая огромная, что она казалась новым органом внутри меня. И всё равно я знала: это был он. Даже исчезая, этот невыносимый древний идиот нашёл способ попрощаться так, чтобы я потом всю жизнь не могла сделать вид, что мне показалось.