Гемофобия

Я оказалась в чьих-то руках. В его руках. Микаэль держал меня так, будто я ничего не весила. Не просто легко, не просто уверенно, как он делал всё, что бесило меня своей древней самоуверенностью. Нет. Сейчас в этом было что-то другое. Его руки сомкнулись вокруг меня осторожно, почти бережно, будто он не переносил меня, а удерживал от распада. Будто душой просил не отталкивать его раньше, чем он успеет сказать хоть что-то. Это было настолько неправильно, что я на секунду даже не смогла сразу взорваться. Просто смотрела на него, на это знакомое лицо, на глаза, в которых было слишком много всего, кроме привычного раздражающего превосходства. Он выглядел как Мики. Тот же хмурый взгляд, те же острые черты, та же тьма вокруг, которая всегда казалась частью его кожи, его дыхания, его отвратительного древнего характера. Но что-то изменилось. Он был здесь и одновременно будто не до конца здесь. Напряжённый, слишком собранный, с этой странной тяжестью в глазах, от которой хотелось не спрашивать, что случилось, а ударить его, чтобы он снова стал нормальным. Моим привычным, невыносимым, высокомерным зеркальным идиотом, а не этим человеком, который держал меня так, будто боялся, что я исчезну. И именно эта осторожность добила меня. Я оттолкнула его обеими руками, резко, зло, почти вслепую. Белое платье качнулось вокруг ног, холод Зазеркалья сразу ударил по коже, и только тогда я поняла, что плачу. Тихо. Без рыданий. Слезы просто стояли в глазах и катились по лицу, будто тело решило предать меня ещё одним способом. Я ненавидела это. Ненавидела, что он видит меня такой. Ненавидела, что после всего, через что я прошла, первым, кого я увидела, был именно он. Тот, кого не было, когда я молилась всем, кому только могла, чтобы он пришёл. Микаэль сделал шаг ко мне, но я подняла руку. — Не подходи, — сказала я тихо. Он замер. И вот это было хуже. Привычный Мики не замер бы. Привычный Мики сказал бы что-нибудь раздражающее, ехидное, тёмное, будто он лучше меня знает, что мне нужно. Но этот Мики остановился. Посмотрел на меня хмуро, почти больно, и от этого во мне что-то окончательно сорвалось. Я подошла к нему сама и ударила по лицу. Пощёчина прозвучала резко. Его лицо чуть повернулось в сторону, но он даже не попытался остановить меня. Не схватил за руку. Не ответил. Просто медленно вернул взгляд ко мне, и в его глазах было то, чего я не хотела видеть. Вина. Или что-то слишком похожее на неё. — Когда тебе нужно было бесить меня, ты всегда был рядом, — сказала я, чувствуя, как голос дрожит от злости и слёз. — Всегда. В зеркале, в моей голове, в моих снах, в каждом чёртовом отражении, где я хотела побыть одна хотя бы минуту. Ты появлялся, когда хотел. Комментировал, угрожал, ухмылялся, лез в мою жизнь так, будто имел право. А когда я нуждалась в тебе больше всех, тебя не было? Он молчал, и это молчание только подливало масла в огонь. Я ненавидела его молчание. Ненавидела, что он не спорит, потому что спорить с ним было легче. Спорить с Микаэлем я умела. А вот смотреть на него, пока он молчит и принимает мои слова, было почти невозможно. — Я считала, что мы друзья, — продолжила я, и от этой фразы стало ещё больнее, потому что она была правдой. — Да, ненормальные, отвратительные, построенные на угрозах, зеркалах и твоём вечном желании сделать вид, что ты самый умный тёмный маг во вселенной. Но друзья. Я думала, что ты хотя бы поможешь мне, потому что я нужна тебе живой. Даже если внутри где-то понимала, что в итоге ты всё равно собираешься меня использовать, иссушить или сделать ещё что-нибудь в своём прекрасном стиле древнего мудака. Но какая-то идиотская часть меня думала, что ты поможешь просто так. Потому что это я. Микаэль чуть нахмурился, будто именно это ударило по нему сильнее всего. Отлично. Пусть ударит. Пусть хоть что-то ударит и его. — Я думала, ты относишься ко мне с уважением, — сказала я уже тише, но не мягче. — В отличие от других. В отличие от тех, кто видел во мне кровь, запах, инструмент, продолжение чужой трагедии. Я думала, твои взгляды, твои действия, мои действия, всё это хоть что-то в тебе изменило. Хоть что-то. Я молилась, Мики. Понимаешь? Я молилась всем богам, всем, кому могла, чтобы ты помог мне. Чтобы ты пришёл. Чтобы появился хоть в одном отражении, хоть в одном проклятом осколке, хоть голосом, хоть тенью. А тебя не было. Он сделал вдох. Или что-то похожее на вдох, потому что я всё ещё не была уверена, насколько его тело здесь было настоящим. Но я не дала ему сказать. — Ты этого хотел? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Чтобы я сдохла там и оказалась здесь вместе с тобой? Ты настолько эгоистичен? Ты помогал мне, давал мне ощущение защищённости, заставил привыкнуть к твоему присутствию, к твоей силе, к этой мерзкой уверенности, что если всё станет совсем плохо, ты будешь рядом. А потом, когда ты был нужен, ты исчез. Просто исчез. Слёзы мешали видеть, но я не вытирала их. Пусть смотрит. Пусть видит каждую. Пусть запомнит, что это не слабость, а доказательство. Его отсутствие оставило след не хуже клыков. — Ты самый ужасный, эгоистичный мужчина на всём белом свете, — выдохнула я. — Самый злой, самый противный, самый худший. Ты жалок, Мики. Жалок во всём понимании этого слова. Очень, очень жалок. И я тебя ненавижу. Он дрогнул. Не телом даже, а взглядом. В нём что-то вспыхнуло, тёмное, болезненное, почти дикое. В следующую секунду Микаэль шагнул ко мне, слишком быстро, и притянул к себе. Я успела только упереться руками в его грудь, но он уже наклонился и поцеловал меня. Это не было похоже на Клауса. И именно поэтому стало опаснее по-другому. В поцелуе Микаэля не было ярости, которая хотела наказать, не было горячего желания доказать власть. Там было что-то более древнее, более отчаянное, будто он пытался не соблазнить, не сломать, не заставить замолчать, а заткнуть дыру, которую сам же проделал. Будто если он поцелует меня достаточно сильно, я перестану говорить, что ненавижу его. Будто слова можно забрать обратно губами. Я прикусила ему язык. И сделала бы это сильнее, если бы он не отстранился почти мгновенно. Микаэль отступил на полшага, глаза потемнели, челюсть напряглась. Он явно пытался удержать контроль, собрать себя обратно, снова стать тем существом, которое смотрит на мир сверху вниз и не позволяет никакой девчонке в белом платье довести себя до срыва. Не получилось. Из его груди вырвался низкий, злой звук, почти рычание, и на секунду пространство вокруг нас дрогнуло, как зеркало перед ударом. — Я не хотел оставлять тебя одну, — сказал он хрипло. Я ударила его ещё раз. Не так сильно, как первый раз, потому что руки дрожали, но достаточно, чтобы звук снова разрезал воздух. — Не смей, — прошипела я. — Не смей говорить это так, будто оно что-то меняет. Я развернулась, сама не зная куда собираюсь идти. В Зазеркалье не было нормальных дверей, нормальных дорог, нормального “подальше от этого идиота”, но мне было всё равно. Мне нужно было двигаться. Отойти. Не видеть его лицо, не слышать этот голос, не чувствовать, как внутри злость и боль переплетаются с ужасным, предательским облегчением от того, что он всё-таки здесь. Микаэль схватил меня за запястье. Не грубо. Но я всё равно резко дёрнулась. — Отпусти. — сказала я рыча. — Лана, я хотел быть ближе к тебе. — сказал он быстро. Я обернулась так резко, что волосы ударили по плечам. — Ближе? — переспросила я, и мой голос стал опасно тихим. — Ты сейчас серьёзно решил сказать мне это после того, как я умерла в подвале, пока тебя не было? Он нахмурился, будто понял, что ещё одно неправильное слово, и я, возможно, найду способ убить его даже в его собственном Зазеркалье. — Быть в твоём мире, — быстро сказал он. — Выходить из Зазеркалья к тебе. Не голосом. Не отражением. Не тенью. Телом. Даже если и призрачным. Я замерла. Злость не исчезла. Даже не ослабла. Но смысл его слов пробился сквозь неё, как холодная вода через трещину. Я медленно посмотрела на него, пытаясь понять, не издевается ли он. По лицу Микаэля было видно: нет. На этот раз нет. — Что? Я смотрела на него, всё ещё тяжело дыша от злости, и ненавидела себя за то, что часть меня поняла. Не простила. Не смягчилась. Не решила вдруг, что всё это было романтично и трагично, нет. Но поняла. Для Микаэля видеть меня через зеркала, через отражения, через тонкую холодную грань между мирами и не иметь возможности протянуть руку, не иметь возможности коснуться, остановить, прижать к себе или хотя бы оказаться рядом не голосом, а телом, наверное, тоже было пыткой. Возможно, для него это было хуже, чем он когда-либо признал бы вслух. И самое мерзкое заключалось в том, что я понимала это слишком хорошо. Потому что для меня тоже было пыткой привыкнуть к его присутствию и всё равно каждый раз помнить, что между нами стекло. Что он может смотреть, говорить, бесить, злить, защищать своей тьмой, но не может быть рядом по-настоящему. Не может стоять за моей спиной, когда мне страшно. Не может закрыть меня собой. Не может коснуться моей руки, когда я разваливаюсь на части и делаю вид, что всё нормально. Я ненавидела эту мысль, потому что она делала его желание быть ближе почти понятным. Но понимание не было оправданием. Я не хотела сейчас быть справедливой. Не хотела видеть его боль, его причины, его невозможность, его проклятое “я хотел”. Я только что умерла или почти умерла, молясь всем, кому могла, пока его рядом не было. И если он думал, что одна честная причина сможет аккуратно закрыть дыру в моей груди, он всё ещё оставался самым древним идиотом из всех, кого я знала. — Я проводил ритуал, — сказал он. — С помощью крови Беннет. Мне нужно было изменить связь между Зазеркальем и твоим миром, чтобы я мог выходить к тебе через зеркало даже в своём неполноценном теле. На короткое время. Не полностью, не так, как раньше, но достаточно, чтобы быть рядом с тобой не только отражением. Я смотрела на него и молчала. — Для этого требовалось время, — продолжил он. — И промежуток, в котором я не мог видеть тебя. Не мог слышать. Не мог вмешаться. Не мог помочь. Слова падали между нами тяжело, как камни в воду. Я хотела, чтобы это ничего не изменило. Хотела, чтобы это объяснение было жалким, тупым, недостаточным. Оно и было недостаточным. Но где-то внутри появилась новая боль, потому что теперь картина стала хуже. Не проще. Хуже. Он исчез не потому, что бросил меня специально. Он исчез, потому что хотел приблизиться ко мне и выбрал для этого самый страшный момент в моей жизни. — Я сожалею, — сказал Микаэль тихо. Я засмеялась. Не весело. Сухо, зло, почти больно. — Сожалеешь? Его глаза сузились. — Откуда мне было знать, что ты без меня и дня не продержишься и умрёшь сразу же? Я уставилась на него. На секунду даже слёзы будто застыли. Потом я медленно выдохнула, потому что иначе, кажется, закричала бы так, что треснуло бы всё Зазеркалье. — Тогда ты полный идиот без мозгов. На его губах появилась тень ухмылки. Старая. Знакомая. Невыносимая. И почему-то от неё стало ещё больнее, потому что вот он. Мой Мики. Всё ещё здесь. Всё ещё умеет портить любой момент. — Да, — сказал он. — Я идиот. Я должен был всегда быть с тобой. Но так получилось. — Так получилось, — повторила я тихо. Слёзы снова потекли по лицу, и я уже не пыталась их остановить. Я устала. Так устала, что злость начала проседать под собственной тяжестью. Не исчезать, нет. Она никуда не делась. Просто рядом с ней стало слишком много боли. — Это не отменяет того, что я сейчас умерла, — сказала я. — И, похоже, оказалась где-то в аду, раз ты тут. Микаэль посмотрел на меня пару секунд, а потом ухмыльнулся уже чуть заметнее. Не радостно. Не победно. Скорее так, будто в этом ужасе он всё равно нашёл знакомую Лану, которая даже после смерти способна плюнуть ему ядом в лицо. — Если бы это был ад, милая, — сказал он, — я бы оформил его гораздо лучше. Я хотела ответить. Правда хотела. Уже даже открыла рот, чтобы сказать ему, куда именно он может оформить себя и свой ад, но пространство вокруг нас вдруг дрогнуло. Зеркальный холод прошёл по полу, стены потекли серебряной рябью, а тьма позади Микаэля раскрылась, будто кто-то раздвинул тяжёлые занавеси. — Куда ты меня тащишь? — спросила я, сразу напрягаясь. — Туда, где ты поймёшь, что ещё не всё закончено. — Ненавижу фразы, которые звучат как начало очередной проблемы. — Тогда тебе понравится, — сказал Микаэль, протягивая руку. — Это именно она. Я не успела оттолкнуть его. Мир вокруг нас сложился внутрь себя, как зеркало, разбитое без звука. Холод исчез, под ногами возникла другая поверхность, воздух стал плотнее, темнее, чужим. Белое платье снова качнулось вокруг ног, и в следующее мгновение мы оказались уже не там, где были. А в каком-то другом месте.

***

Сначала я услышала голоса. Они не появились из одного места. Не было какого-то человека передо мной, который встал бы с древней книгой и решил провести экскурсию по трагическому детству моего любимого зеркального кошмара. Нет. Голоса шли отовсюду сразу: из тёмной ряби под ногами, из зеркальных стен, из глубины Зазеркалья, где отражения жили своей собственной больной жизнью. Женские, старческие, детские, хриплые, шепчущие, злые. Они не говорили дружно, но всё равно складывались в один странный хор, будто само пространство решило напомнить мне, кем был мужчина рядом со мной для всех, кто не называл его Мики. “Император Смерти”. “Страшилка для маленьких ведьм”. “Живая воронка чёрной магии”. “Он обещал защиту, а потом забирал всё”. “Он иссушал одарённых до дна”. “Он хотел стать богом”. “Он убил ту, кого любил, и назвал это спасением”. “Он не умер. Его заперли”. Я резко повернулась к Микаэлю. Он стоял рядом, хмурый, неподвижный, и его лицо почти не менялось, но я видела, как напряглась линия его челюсти. Эти голоса не были для него новостью. Они были его историей, рассказанной чужими ртами, чужим страхом и чужой ненавистью. Для ведьм он был предупреждением. Для духов — убийцей. Для гримуаров — именем, которое писали так, будто сами чернила боялись страницы. А для меня он стоял здесь слишком близко, слишком живой для мёртвого, слишком знакомый для чудовища из легенд. — Вот как тебя помнят? — спросила я тихо. — Нет, — ответил он после паузы. — Так им удобно помнить. Я усмехнулась, хотя внутри было совсем не смешно. — Удобно? Мики, тебя называют живой воронкой чёрной магии. Это уже не плохая репутация, это целый бренд. Он посмотрел на меня тем самым взглядом, от которого раньше я бы обязательно закатила глаза, но сейчас в нём не было привычной насмешки. Только усталость и что-то тёмное, застарелое. Не сожаление в чистом виде. Не раскаяние. Скорее тяжесть человека, который слишком долго слушал чужие версии собственной жизни и однажды решил, что проще стать именно таким, каким его боятся. — Они помнят то, чем я стал, — сказал он. — Но не то, с чего всё началось. — Тогда покажи, — ответила я, всё ещё чувствуя на лице следы слёз и злости. — Только не смей делать из этого красивое оправдание. Микаэль посмотрел на меня долго, почти мрачно. Зазеркалье вокруг нас дрогнуло, и серебряная тьма начала расходиться, уступая место тёплому свету, каменным стенам, запаху воска, трав и дорогих тканей. Где-то зазвучал женский голос, усталый и счастливый одновременно. Потом второй. Потом детский плач, тонкий, живой, слишком обычный для истории о человеке, которого потом назовут Императором Смерти. Я успела только нахмуриться, когда увидела комнату. Древний Рим. Богатый дом. Не просто богатый даже, а такой, где власть жила в стенах так же естественно, как запах дорогого масла, свежих трав и горячего камня. Высокие колонны, гладкий пол, чаши с водой, серебряные амулеты, вышитые занавеси, магические знаки на стенах и женщины в светлых одеждах, которые двигались быстро, но почти бесшумно. В воздухе стояла магия. Не такая, как у Бонни, не такая, как у Микаэля в Зазеркалье. Эта была древняя, семейная, густая, будто дом дышал ею уже не одно поколение. На постели лежала женщина. Бледная, измученная, но счастливая таким тихим, почти священным счастьем, которое появляется после боли, если боль всё-таки привела к жизни. Рядом с ней стоял мужчина, высокий, тёмноволосый, с лицом человека, который привык, что его слушают. Он смотрел на двух младенцев, и в его взгляде уже было не только отцовское потрясение. Там было ожидание. Расчёт. Гордость. Будущее, которое он уже начал строить для них, хотя они ещё даже не умели держать голову. — Близнецы, — сказала я. Микаэль стоял рядом со мной, но смотрел не на меня. На них. — Габриэль родился первым, — произнёс он. — Всего на несколько минут. — И эти несколько минут ты, конечно, потом ненавидел всю жизнь? Он не улыбнулся. — Не сразу. Я хотела сказать что-нибудь едкое. Правда хотела. Но в этот момент одна из старых ведьм, склонившаяся над младенцами, провела ладонью сначала над одним ребёнком, потом над другим, и воздух вокруг меня вдруг изменился. Меня будто ударило изнутри. Не болью даже, а ощущениями. Сначала тёплая, светлая радость, такая широкая, что от неё хотелось вдохнуть глубже. Это был Габриэль. Его магия казалась живой, дышащей, как зелёная ветвь под солнцем. Она тянулась к миру, и мир тянулся к ней в ответ. Потом ведьма коснулась второго младенца. Холод прошёл по моим рёбрам. Я вздрогнула, потому что это было не зло. Не то тёмное, готовое пожрать всё вокруг, к чему я привыкла в Микаэле. Это было другое. Глубже. Тише. Магия второго ребёнка не тянулась к миру с открытыми ладонями. Она смотрела. Слушала. Ждала. В ней была бездна, но не мёртвая. Скорее слишком глубокая для взрослых, которые привыкли любить светлое и понятное. Ведьма отдёрнула руку на долю секунды быстрее, чем от первого ребёнка, и этого хватило. Я почувствовала, как в комнате что-то изменилось. Не сильно. Почти незаметно. Но изменилось. Страх. Осторожный. Неловкий. Сразу же спрятанный под улыбками и благословениями. Но моя эмпатия поймала его, как открытая рана ловит соль. — Нет, — выдохнула я, делая шаг назад. — Я не хочу это чувствовать. Микаэль посмотрел на меня боковым взглядом. — Ты хотела знать начало. — Я хотела увидеть, а не стать эмоциональной помойкой для твоей семейной драмы, — прошипела я, но голос вышел слабее, чем хотелось. Потому что теперь я чувствовала всё. Радость матери. Гордыню отца. Восторг старых магов перед силой Габриэля. Их осторожность перед силой Микаэля. И где-то под всем этим, ещё совсем крошечное, невозможное, почти неосознанное чувство второго младенца: он не понимал ничего, но мир уже прикоснулся к нему иначе. Не как к чуду. Как к вопросу, на который никто не хотел отвечать. Видение изменилось. Теперь мальчикам было лет пять или шесть. Они стояли во внутреннем дворе дома, окружённые взрослыми магами. Габриэль смеялся, тянул руки к воде в широкой чаше, и вода поднималась к нему тонкими светлыми лентами, будто играла с ним. Он делал это легко, почти не думая. Вокруг раздались одобрительные голоса. Женщина, их мать, улыбнулась так тепло, что я почувствовала эту любовь кожей. Она была мягкой, настоящей и ужасно несправедливой, потому что почти вся её сила в этот момент была направлена на него. Маленький Микаэль стоял рядом. Такой же тёмноволосый, такой же красивый, но совсем другой. Не забитый, нет. Конечно, нет. Даже в пять лет этот невозможный ребёнок смотрел на взрослых так, будто они временно занимали место, которое однажды всё равно станет его. В нём уже было это раздражающее чувство собственного величия, ещё детское, ещё смешное, но слишком уверенное, чтобы быть милым. Он не был тихой тенью Габриэля. Он был чёрной искрой рядом с солнечным мальчиком, и именно поэтому взрослые не знали, что с ним делать. Он посмотрел на брата, потом на взрослых, потом поднял руку и повторил движение. Вода не взлетела светлыми лентами. Она дрогнула, потемнела у краёв и поднялась ровным плотным столбом, тоньше, строже, гораздо сложнее по контролю. Я это поняла не умом, а телом. Его заклинание было не хуже. Может быть, даже точнее. Но в нём не было той лёгкости, которую удобно любить. Оно не играло с водой. Оно заставляло воду подчиниться. И это было прекрасно. Опасно, холодно, слишком взрослое для маленького мальчика, но прекрасно. Взрослые не засияли радостью. Они переглянулись. И вот тогда меня накрыло. Не жалость. Не сразу. Сначала — его уверенность. Маленький Микаэль был уверен, что сейчас все поймут. Конечно, поймут. Как можно не понять? Как можно посмотреть на это и не увидеть, что он сделал лучше, точнее, сильнее? В нём на секунду вспыхнула не робкая надежда, а почти смешное ожидание триумфа. Он уже готов был принять восхищение с таким лицом, будто всего лишь позволил миру догнать очевидное. — Хорошо, — сказал отец после короткой паузы. Всего одно слово. Хорошо. А потом он повернулся к Габриэлю и начал объяснять ему, как развить дар дальше. Вот здесь и ударило по-настоящему. Не потому что маленький Микаэль сник. Нет. Он не сник. Он молча опустил руку, и на его лице появилась тонкая, почти взрослая усмешка, от которой мне стало неприятно. Он выглядел не разбитым. Он выглядел так, будто только что запомнил всех, кто не захлопал. И именно это оказалось страшнее слёз. Боль не сделала его маленьким. Она сразу начала превращаться в список будущих долгов, которые мир когда-нибудь оплатит. Габриэль подбежал к нему через минуту, сияющий, счастливый, и ткнул локтем в бок. — Ты сделал лучше, чем я, — шепнул он, чтобы взрослые не услышали. Микаэль посмотрел на него. На секунду в его взгляде снова появился свет. Не такой, как у Габриэля. Другой. Редкий. Почти спрятанный. И всё-таки живой. — Конечно, лучше, — буркнул он. — Просто у них вкус испорчен твоими водяными ленточками. Габриэль рассмеялся. — Мой брат только что назвал мою магию ленточками? — Да. И если ты ещё раз поднимешь воду так жеманно, я начну брать деньги за терпение. — Зато мощно, — сказал Габриэль, всё ещё улыбаясь. — У тебя было так, будто вода тебя испугалась. — Это комплимент? — Конечно. Маленький Микаэль попытался не улыбнуться и всё равно улыбнулся краем губ. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня что-то болезненно путается. Логика шипела: не смей. Не смей жалеть его. Ты знаешь, кем он станет. Ты знаешь, что он сделает. Но эмпатия уже открыла дверь и не собиралась закрывать её только потому, что мне неудобно. Я чувствовала любовь между братьями. Настоящую. Неровную, колючую, неидеальную, но живую. Микаэль любил Габриэля не мягко. Не светло. Он любил его так же, как делал всё: с язвительностью, вызовом и этим идиотским внутренним “я всё равно лучше”. И от этого было почти физически больно знать, куда эта любовь однажды приведёт. — Ты должен был начать с того, что вы любили друг друга, — сказала я тихо. Микаэль не ответил. Видение снова изменилось. Мальчики стали старше. Лет десять, может, одиннадцать. Габриэль уже тогда был тем, кого люди замечали первым. Он входил в комнату, и воздух вокруг словно становился легче. Не потому что он старался. В этом-то и была вся несправедливость. Ему не нужно было стараться. Он улыбался слугам, и они улыбались в ответ. Он говорил с гостями отца, и те смеялись. Он допускал ошибки в заклинаниях, и взрослые называли это живостью дара. Микаэля тоже замечали. Вот это было хуже. Он не был невидимкой, не был забытым мальчиком в углу, которого никто не видел. Нет, Микаэля невозможно было не заметить. Он был слишком острым, слишком умным, слишком красивым в этом опасном, неприятном смысле, когда уже в ребёнке чувствуется будущий мужчина, от которого разумные люди будут держать дистанцию. Он спорил с наставниками, поправлял взрослых магов с такой невинной наглостью, что у тех дёргались глаза, и если ошибался, то делал вид, что это мир неправильно понял его намерение. Но Габриэля выбирали легче. Вот в чём была рана. Габриэль был солнцем, к которому люди тянули руки. Микаэль был огнём, на который смотрели дольше, но осторожнее. Его уважали, его способности признавали, о нём говорили, но рядом с ним не расслаблялись. Любовь к Габриэлю текла свободно, как вода в чаше. Любовь к Микаэлю шла через страх, ожидания, контроль и вечное “будь мягче”. Слова не били как пощёчины, но они ложились слоями. День за днём. Год за годом. “Габриэль, превосходно”. “Микаэль, сосредоточься”. “Габриэль, удивительно”. “Микаэль, не пугай людей”. “Габриэль, природа благоволит тебе”. “Микаэль, сила без меры становится угрозой”. И я чувствовала, как в нём росло не просто одиночество. Росло оскорблённое величие. Он не думал: “я хуже”. Нет. Боже, нет. Это было бы слишком просто для Микаэля. Он думал: “они слепые”. Думал: “они поймут позже”. Думал: “мир совершает ошибку каждый раз, когда смотрит сначала на него”. И где-то под этой гордостью всё равно жила боль, потому что даже самый самоуверенный мальчик чувствует, когда его любят осторожнее. Микаэль становился хмурее. Острее. Ядовитее. Научился говорить так, чтобы взрослые замолкали. Научился улыбаться, когда его задевали, и эта улыбка была хуже гнева. Научился делать вид, что ему плевать, ещё задолго до того, как это стало почти правдой. А Габриэль расцветал. Чем старше становился, тем сильнее мир тянулся к нему. Девушки смотрели на него на праздниках. Молодые ведьмы просили показать заклинание. Старые маги говорили о нём с гордостью. Он был добрым, сильным, умным и до отвращения живым. Самое мерзкое было в том, что он не был виноват. Я хотела, чтобы он был виноват. Так было бы легче. Пусть был бы высокомерным, пусть специально унижал Микаэля, пусть наслаждался превосходством. Тогда всё складывалось бы удобно. Но нет. Габриэль часто поворачивался к брату. Искал его взгляд в толпе. Делился с ним шутками. Иногда закрывал его собой, когда отец становился слишком холодным. Иногда говорил матери, что Микаэль сделал лучше, просто иначе. Он любил брата так, как умел: тепло, прямо, без понимания, что его собственный свет тоже может жечь. — Боже, — прошептала я. — Это отвратительно. Микаэль медленно повернул голову. — Что именно? — То, что я не могу даже нормально его ненавидеть за тебя. На его лице что-то дрогнуло. Почти улыбка. Почти боль. Видение прыгнуло дальше. Они были уже юношами. Рим вокруг стал шире: мраморные залы, сады, праздники, голоса, богатые ткани, золото на запястьях женщин, запах вина, цветов и магии. Их семья была влиятельной, и это чувствовалось во всём. Люди кланялись, когда их отец проходил мимо. Ведьмы уважительно склоняли головы перед матерью. Магия этой семьи была не просто даром, а властью, языком, валютой, оружием и наследством. И оба сына должны были стать продолжением этой власти. Габриэль становился её лицом. Микаэль становился её угрозой. Это было не меньше. Иногда даже больше. Если Габриэль входил в зал и его встречали улыбками, то Микаэль входил, и разговоры становились тише. Женщины смотрели на Габриэля открыто, тепло, почти мечтательно. На Микаэля смотрели иначе: дольше, осторожнее, с тем любопытством, которое стыдно показывать. И он это видел. Конечно, видел. Улыбался краем губ, будто уже знал, что страх иногда сильнее восхищения. Просто тогда ему всё ещё было мало. Ему всегда было мало того, что давали не первым. Я увидела день, когда Габриэль впервые вышел к природе не как маг, а как кто-то, кто слышит её ответ. Это было за городом, там, где камень уступал место земле, деревьям, ветру и диким травам. Он стоял босиком на влажной почве, закрыв глаза, и вокруг него дрожал воздух. Магия не подчиняла природу. Не заставляла. Не ломала. Она соединялась с ней. Я почувствовала это так резко, что на секунду потеряла дыхание. Земля под ногами, корни, звериные сердца где-то в лесу, лунный свет даже днём, кровь, дыхание, сила, которая не шла против мира, а становилась его частью. Габриэль открыл глаза, и в них на миг мелькнуло что-то звериное. Не страшное. Первозданное. Живое. Первый человек-волк. Не проклятие. Не уродство. Не ошибка. Союз. Все вокруг замерли. Потом кто-то заплакал от восторга. Отец впервые посмотрел на Габриэля не просто с гордостью, а с благоговением. Мать прижала руки к губам. Маги шептали, что это знак, что природа сама выбрала его. А Микаэль стоял в стороне. Я почувствовала его. Не лицо, не позу, не молчание. Его. Внутри. Сначала удар восхищения, потому что даже он понимал: это было прекрасно. Потом горечь. Потом стыд за горечь. Потом ярость на себя за стыд. Потом холодное, медленное, почти взрослое осознание: теперь обычной силой он не догонит брата. Потому что Габриэль больше не просто сильный маг. Он избранный миром. И Микаэль не смирился. Конечно, нет. В нём не было этой тихой покорности, которая опускает голову и учится жить рядом с чужим превосходством. В нём поднялось другое: злое, горячее, почти прекрасное в своём безумии обещание. Если природа выбрала Габриэля, Микаэль найдёт силу, которая выберет его. Если свет любит брата, он заставит тьму преклониться перед собой. Если мир так упрямо хочет видеть в нём угрозу, что ж, возможно, мир наконец-то начал смотреть правильно. Я сжала пальцы в кулаки, потому что ненавидела это. Ненавидела, что чувствую его боль. Ненавидела, что понимаю, каково это: стоять рядом с тем, кого выбирают все, и пытаться не превратиться в зависть целиком. Ненавидела, что моя эмпатия не позволяла мне быть справедливой и холодной. Она тащила меня через него, через мальчика с усмешкой вместо слёз, через юношу, который не хотел быть вторым, через каждую трещину, из которой потом вырастет чудовище. — Я не хочу его жалеть, — сказала я. Микаэль посмотрел на меня. — Тогда не жалей. — Не получается, идиот, — прошипела я, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами. — Ты же знаешь, что не получается. Видение снова изменилось. И я увидела Лилию. Лилия появилась не как мягкое воспоминание и не как женщина из красивой легенды. Она вошла в видение так, будто пространство само вынуждено было расступиться перед ней. Высокая, светловолосая, с прямой спиной и лицом, на котором не было ни просьбы, ни попытки понравиться. В ней не было той светлой открытости, из-за которой люди тянулись к Габриэлю. Не было мягкости, удобной для чужих рук. Лилия выглядела как человек, который с детства понял: если мир хочет согнуть тебя, нужно заранее научиться резать ему пальцы. И вот тут Микаэль посмотрел на неё. Я почувствовала это сразу. Не глазами, не разумом, а всей грудной клеткой, будто кто-то резко раскрыл внутри меня дверь и впустил туда чужую бурю. До этого я чувствовала его обиду, зависть, одиночество, голод по признанию. Но сейчас в нём вспыхнуло другое. Не нежность. Не обычное юношеское восхищение. Что-то острее, темнее, почти жадное в своей надежде. Он смотрел на Лилию и впервые за долгие годы видел не того, кто будет сравнивать его с братом, не того, кто испугается его тени, а человека, в котором тоже жила холодная гордость. Такая же тёмная складка души, какую все вокруг в нём пытались не замечать. “Она поймёт”, — не сказал он, но я почувствовала эту мысль так ясно, будто она была моей. Я почти отступила. Потому что это было слишком знакомо. Не сама любовь, нет, а это отчаянное желание найти кого-то, кто не будет смотреть сквозь тебя на чужое прошлое, чужое лицо, чужой свет. Микаэль увидел в Лилии не просто красивую женщину. Он увидел не лекарство, а подтверждение. Увидел человека, который должен был доказать, что мир ошибался. Что его можно выбрать не из страха, не из расчёта, не потому что он полезен, а потому что он — он. Микаэль не просил любви как милости. Он ждал её как признания, которое ему задолжали. Лилия, к сожалению, этого не почувствовала. Она посмотрела на Микаэля спокойно, даже немного высокомерно. Не с ненавистью. Не с отвращением. Просто без того отклика, который он так отчаянно ждал. И это было почти жестоко именно своей невиновностью. Она ничего ему не обещала. Не заманивала. Не играла с ним. Не смеялась над ним. Она просто не выбрала его в ту же секунду, когда он внутри уже успел сделать из её выбора приговор миру. — Боже, — прошептала я, чувствуя, как в груди начинает ныть. — Мики… Он стоял рядом со мной молча. Настоящий Микаэль не смотрел на меня. Он смотрел на себя прошлого, на того юношу, который ещё не знал, что любовь, если вцепиться в неё как в доказательство собственной правоты, может стать удавкой. Видение сменилось. Дни, недели, месяцы начали мелькать передо мной не ровной историей, а горячими осколками. Микаэль приносил Лилии редкие книги, которые она принимала с вежливым кивком и куда большим интересом к страницам, чем к нему. Он показывал ей сложные заклинания, и она смотрела внимательно, но не влюблённо. Он говорил с ней о магии, о власти, о древних семьях, о вещах, которые другим казались слишком мрачными, и иногда её глаза действительно загорались. Вот тогда внутри него вспыхивала надежда. Маленькая, опасная, голодная. Она улыбнулась. Она слушает. Она понимает. Ещё немного, и она увидит. Но потом Лилия отворачивалась, и надежда падала обратно в темноту. Я чувствовала каждый этот удар. Каждое “почти”. Каждое мгновение, когда ему казалось, что он приблизился, а потом оказывалось, что она просто была вежливой, заинтересованной, скучающей, раздражённой, какой угодно, только не его. И хуже всего было то, что Микаэль не становился смешным. Не был жалким ухажёром, которого легко высмеять. Он был слишком гордым, чтобы выглядеть жалко, и слишком влюблённым, чтобы уйти. Он ухаживал за ней как завоеватель, который пытается притвориться поклонником, и иногда сам не понимал, где заканчивается любовь и начинается желание победить. Логика внутри меня шипела, что это не оправдание. Женщина имеет право не любить. Лилия не обязана была отвечать на его чувства только потому, что он был одинок, горд и опасно красив в своей тьме. Никто не обязан становиться лекарством для чужой раны. Я знала это. Знала так ясно, что могла бы выцарапать эту мысль на стенах Зазеркалья. Но эмпатия всё равно заставляла меня чувствовать, как эта невзаимность внутри Микаэля превращалась не в тихую грусть, а в оскорбление всей его картины мира. А потом он пришёл к Габриэлю. Это воспоминание было почти тихим. Ночь, открытая галерея, тёплый воздух Рима, запах вина, цветов и камня, остывшего после жаркого дня. Габриэль стоял у колонны, расслабленный, с тем спокойствием человека, которого мир редко заставлял сомневаться в собственном месте. Микаэль пришёл к нему не как соперник. Не как тень. Не как тот, кто давно копил обиду. Он пришёл как брат. И это ударило по мне сильнее, чем я ожидала. — Ты нравишься женщинам, — сказал молодой Микаэль, стараясь звучать холодно, но я чувствовала, как ему тяжело произносить каждое слово. — Людям вообще. Они слушают тебя даже тогда, когда ты говоришь очевидную глупость. Габриэль обернулся и улыбнулся. — Это был комплимент или оскорбление? — Просьба, — ответил Микаэль после паузы. Улыбка Габриэля стала мягче. Он сразу понял, что для брата это не игра. Не обычная колкость, не один из их бесконечных словесных поединков. Микаэль стоял перед ним слишком прямо, слишком напряжённо, как человек, который готов к отказу ещё до того, как попросит о помощи. И я почувствовала это унижение. Не внешнее. Внутреннее. Для Микаэля признать, что Габриэль лучше в том, чего он сам отчаянно хочет, было почти ножом под рёбра. — Лилия? — спросил Габриэль. Микаэль напрягся. — Ты знаешь? — Все знают. Я почувствовала вспышку стыда так сильную, что у меня самой лицо будто обожгло. Микаэль сжал челюсть, но не ушёл. Остался. Проглотил это. Потому что желание быть выбранным оказалось сильнее гордости. — Помоги мне, — сказал он наконец. — Ты же гораздо популярнее меня среди… особ женского пола. Габриэль рассмеялся, но не зло. Тепло, почти ласково. — Особ женского пола? — Не заставляй меня жалеть, что я пришёл. — Я не заставляю. Я просто наслаждаюсь редким моментом, когда мой брат просит совета и выглядит так, будто скорее убил бы меня, чем признал это вслух. Молодой Микаэль закатил глаза, и на секунду между ними снова вспыхнуло то прежнее братское тепло. Такое живое, такое обычное, что мне стало больно. Он забыл про соперничество. Правда забыл. Не навсегда, конечно, но в тот период его жизни Лилия вытеснила всё. Габриэль был не врагом, не идеальным братом, не вечным напоминанием о собственной вторичности. Он был тем, к кому можно прийти ночью и попросить помочь стать любимым. Габриэль согласился. И именно в этот момент мне захотелось закрыть глаза, потому что я уже знала, куда всё идёт. Следующее видение пахло садом, вином и белыми цветами. Лилия стояла у фонтана, слушая Габриэля. Он говорил что-то лёгкое, смешное, почти глупое, но в нём было это проклятое солнце, к которому тянулись все. Он не пытался украсть её. Не строил план. Не думал: сейчас я заберу у брата единственную женщину, которую тот любит. Я чувствовала его. Сначала любопытство. Потом уважение. Потом удивление от её острого ума. Потом тот самый первый толчок, когда сердце ещё не признаёт любовь, но уже меняет ритм. Габриэль влюбился не по желанию. И это было отвратительно несправедливо. Лилия рядом с ним не стала другой. Она всё ещё держала спину прямо, отвечала резко, не позволяла ему слишком многое и смотрела так, будто любой мужчина рядом с ней должен был сначала доказать, что он не пустое место. Но иногда она улыбалась. Не широко. Не мягко. Лёгкой, тёмной, почти ленивой ухмылкой. И каждый раз, когда это происходило, Микаэль, стоявший где-то в стороне, умирал маленькой смертью. Я чувствовала его боль. Но это была не боль мальчика, который хочет заплакать в углу. Это была боль человека, который смотрит на чужое счастье и воспринимает его как личное оскорбление. В ней было слишком много зависти, злости, стыда и унижения. Но была и любовь. Настоящая, почти детская в своей жадной надежде: выбери меня. Пожалуйста, хоть раз выбери меня. Не его. Не свет. Не того, кому всё достаётся легче. Меня. Лилия снова улыбнулась Габриэлю. И внутри Микаэля что-то треснуло. Я схватилась за собственную грудь, потому что эмпатия ударила так резко, будто это треснуло во мне. Ненависть к Габриэлю вспыхнула впервые по-настоящему. Не та детская обида, не зависть к любимцу семьи, не усталое раздражение от вечных сравнений. Нет. Это была взрослая, чёрная, горячая ненависть к человеку, который даже не хотел забирать, но всё равно забрал. Брата. Любимого. Идеального. Невиновного. Именно поэтому ненависть стала ещё хуже. — Нет, — сказала я, почти умоляюще, сама не понимая кого. — Нет, не надо. Микаэль рядом со мной молчал. Видение снова перескочило. Запретная комната. Тёмные свитки. Старые книги, спрятанные под камнем и заклинаниями. Молодой Микаэль сидел один, и лицо у него было уже другим. Не сломанным, нет. Собранным. Опасно спокойным. Перед ним лежала книга с чёрными символами, от которых воздух вокруг становился гуще. Я почувствовала эту магию прежде, чем поняла, что вижу. Чёрная магия. Она не была похожа на то, как о ней говорили ведьмы. Не просто зло. Не просто грязь. В первый миг она была обещанием. Но не мягким. Не утешительным. Она не сказала ему: бедный мальчик. Она сказала: ты был прав. Вот почему он поверил ей быстрее, чем любому живому человеку. Она не отдёргивала руку, как старуха над младенцем. Не говорила “слишком резкий”, “слишком холодный”, “будь мягче”, “будь как Габриэль”. Она принимала его таким, какой он был, но не для того, чтобы спасти. Она брала его рану и превращала её в трон. Меня затошнило от того, насколько хорошо я это почувствовала. — Вот так ты и попался, — прошептала я. Микаэль не ответил. Молодой он провёл пальцами над страницей, и тьма потянулась к нему как живая. Не напала. Не заставила. Предложила. В ней не было морали. Не было света. Не было родительского одобрения или братской любви. Только возможность. Стать сильнее. Стать тем, кого больше не смогут не заметить. Стать тем, у кого не заберут. Стать тем, кто заберёт сам. Я должна была чувствовать отвращение. И чувствовала. Но вместе с ним пришло ужасное понимание. Чёрная магия стала для Микаэля не первым местом, где его пожалели, а первым местом, где его гордыню назвали правдой. Она не лечила его боль. Она дала ей оружие. И он, самоуверенный, обиженный, талантливый до ужаса, решил, что наконец нашёл силу, которая не попросит его быть мягче. И он поверил. Дальше всё пошло быстрее. Тренировки. Ночные ритуалы. Лицо Микаэля, становящееся всё холоднее. Заклинания, которые сначала давались с трудом, потом легче, потом слишком легко. Тени, собирающиеся у его пальцев. Зеркала, которые начинали темнеть, когда он проходил мимо. Габриэль, который замечал, что с братом что-то не так, но всё ещё пытался говорить с ним. Лилия, которая всё чаще смотрела на Микаэля настороженно, потому что чувствовала: его любовь перестаёт быть просьбой и становится угрозой. Два года сжались в череду боли. Габриэль любил Лилию светло. Не идеально, не без страсти, но так, что рядом с ним она не чувствовала себя вещью. Микаэль любил её как человек, который тонет и злится на берег за то, что тот не бросается в воду. Лилия не принадлежала никому. Она выбирала осторожно, медленно, по-своему. И всё же однажды пришёл день, когда Габриэль сделал ей предложение. Это было в саду. Очень красивом, конечно. Судьба, видимо, любила украшать трагедии цветами. Лилия стояла перед ним в тёмном платье, ветер трогал её волосы, а Габриэль держал её руку так бережно, будто понимал: даже любовь не даёт права сжимать сильнее, чем позволено. Он говорил тихо. Я не слышала всех слов, потому что чувства заглушали речь. Его надежда. Его страх. Его любовь. Её осторожное тепло. Её сомнение. И то почти неуловимое “да”, которое ещё не было произнесено, но уже начало рождаться в ней. А потом появился Микаэль. Мир будто похолодел. Лилия обернулась первой. Её лицо изменилось, и я почувствовала страх. Не обычный страх перед ревнивым мужчиной. Более глубокий. Она уже знала. Уже чувствовала, что в нём поселилось что-то чёрное, что его любовь давно перестала быть любовью в человеческом смысле. Габриэль встал между ними. Конечно. Он всегда вставал между. Даже теперь. — Микаэль, — сказал он осторожно. В голосе не было ненависти. Вот что сломало меня. Даже сейчас в нём не было ненависти. Боль, тревога, вина, любовь к брату, страх за Лилию — всё было. Ненависти не было. А в Микаэле была. Такая сильная, что моя эмпатия почти захлебнулась. Но под ней была боль. Чудовищная. Раскалённая. Он смотрел на них и видел всю свою жизнь сразу: брата, который родился первым на несколько минут; брата, которого любили легче; брата, которого выбрала природа; брата, которому улыбнулась Лилия; брата, который даже сейчас стоял между ним и единственной женщиной, в которой Микаэль когда-то увидел своё спасение. — Ты забрал всё, — сказал молодой Микаэль. Габриэль шагнул к нему. — Я не хотел. — В этом и проблема, брат. Тьма поднялась вокруг него. Лилия крикнула. Габриэль успел выставить защиту, и на секунду свет природы вспыхнул против чёрной магии. У меня в груди разорвалось сразу несколько чувств: ужас Лилии, решимость Габриэля, боль Микаэля, его страшное, почти безумное торжество от того, что теперь он наконец сильнее. Я хотела закричать, остановить, встать между ними, но была только зрителем в чужой памяти и сосудом для чужой боли. Микаэль ударил. Чёрная магия прошла через защиту не как меч, а как голод. Она не просто ранила. Она вцепилась. Свет Габриэля дрогнул, звериная сила природы поднялась в ответ, но тьма уже знала, куда идти. Я почувствовала его боль. Габриэля. Не физическую только. Боль предательства. Боль брата, который до последнего не хотел верить, что Микаэль действительно сделает это. Он упал на колени, и Лилия бросилась к нему, но Микаэль не остановился. В этот момент я возненавидела его. По-настоящему. Без эмпатии, без оправданий, без детства. Потому что передо мной был уже не мальчик, которого не выбрали. Не юноша, которому было больно. Передо мной был мужчина, который решил, что его боль важнее чужой жизни. Но эмпатия всё равно не дала мне чистой ненависти. Она ударила меня последним чувством Микаэля в ту секунду, когда Габриэль перестал дышать. Не радостью. Не победой. Пустотой. Такой огромной, что она на миг поглотила даже его ярость. Он убил брата и сразу понял, что не получил ничего. Лилия не стала его. Мир не выбрал его. Родители не полюбили бы его больше. Боль не исчезла. Только стало тихо там, где раньше был единственный человек, который всё ещё поворачивался к нему в толпе. Я пошатнулась. — Ненавижу тебя, — прошептала я настоящему Микаэлю, стоявшему рядом. — И ненавижу, что мне тебя больно. Он закрыл глаза. Видение не остановилось. Лилия держала Габриэля, кричала его имя, а потом подняла взгляд на Микаэля. Вот тогда я почувствовала её ненависть. Чистую. Холодную. Уже без страха. Микаэль смотрел на неё, всё ещё не понимая, что потерял окончательно. Он сделал шаг к ней, и она отпрянула так резко, будто само его приближение было грязью. — Лилия, — сказал он. В её лице было всё. Горе. Отвращение. Боль. И абсолютное понимание: если он уже убил брата из-за любви, однажды он найдёт способ сделать её своей не через согласие, а через власть. Через магию. Через тьму, которая не спрашивает. Следующее видение было тише. Комната. Ночь. Лилия одна. На столе маленький сосуд с ядом. Я почувствовала её не как слабость, а как ледяную решимость. Она не хотела умирать. Вот это было важно. Она не хотела. В ней тоже была жизнь, гордость, злость, желание дышать дальше, видеть солнце, помнить Габриэля не как причину своей смерти, а как любовь. Но ещё сильнее было её “нет”. Нет Микаэлю. Нет чёрной магии. Нет жизни, в которой её тело и воля могут стать чужой добычей. Я поняла её так сильно, что стало страшно. После подвала, после клыков, после мужчин, которые считали, что могут держать, брать, решать, я понимала это “нет” каждой клеткой. Лилия выбрала яд не потому, что была слабой. Она выбрала последнюю дверь, которую Микаэль не мог закрыть перед ней. Она выпила. Я закрыла рот ладонью, но звук всё равно вырвался. Не крик даже, а что-то сломанное. Горе Лилии, ужас Микаэля, пустота после Габриэля, собственная память о подвале — всё смешалось. Я больше не понимала, где заканчивается их боль и начинается моя. Микаэль нашёл её слишком поздно. Конечно, слишком поздно. Так всегда бывает в трагедиях, где люди сначала ломают друг другу жизнь, а потом удивляются, что любовь не хочет ждать среди обломков. Он ворвался в комнату, подхватил её, звал, пытался магией вырвать яд из её тела, но Лилия уже уходила. И в её глазах не было любви. Не было жалости. Только усталость и последнее, страшное, свободное отвращение. — Ты не получишь меня, — прошептала она. И умерла. Микаэль держал её тело, и я почувствовала, как в нём что-то окончательно погасло. Не боль. Боль осталась. Не любовь. Она тоже, к сожалению, не исчезла. Погасла последняя возможность быть человеком, который ещё может остановиться. После этого он не стал Императором Смерти сразу. Нет. Но дорога уже была выбрана. Он потерял брата, потерял Лилию, потерял самого себя и решил, что если мир отнимает, значит, нужно стать тем, кто отнимает первым. Видение растворилось. Я стояла в Зазеркалье, в белом платье, и плакала. Не тихо уже. Просто плакала, потому что во мне было слишком много чужих смертей и собственной боли. Я хотела остаться злой. Хотела посмотреть на Микаэля и сказать, что мне всё равно. Что его детство, его брат, его любовь, его потери ничего не меняют. Логика именно это и говорила: он виноват. Он убил. Он стал чудовищем. Он не заслуживает жалости. Но сердце не слушало. Эмпатия не слушала. Я смотрела на него и видела не только Императора Смерти. Видела мальчика, который не просил мира выбрать его, а с детства был уверен, что мир обязан это сделать. Видела брата, который любил колко, гордо, неумело, но всё равно любил. Видела мужчину, который превратил боль не в слёзы, а в оружие, и этим оружием уничтожил всё, что ещё могло его спасти. Я ненавидела его за это. Ненавидела. Но ненависть больше не была чистой. А иногда грязная ненависть больнее чистой. — Я не прощаю тебя, — сказала я сквозь слёзы. Микаэль открыл глаза и посмотрел на меня. — Я не просил. — И правильно, — выдохнула я. — Потому что я не могу. Но теперь я понимаю, почему ты такой. Он ничего не сказал. И это, наверное, было единственное правильное, что он мог сделать.