Гемофобия

Пить было одновременно и очень хорошо, и очень плохо. Хорошо — потому что здравый смысл, укоризненно помахав мне ручкой, окончательно ушел в закат, уступая место другим, совершенно не здравым смыслам. Внутренняя стерва, железная колючка и даже та изломанная, дрожащая истеричка, которая безостановочно плакала последние дни, вдруг дружно собрали вещи, хлопнули дверью подсознания и ушли в бессрочный отпуск. На их место вылезла другая Лана. Та самая, которая была запрятана где-то глубоко под ребрами, под слоями цинизма и травм. Абсолютно спокойная, по-детски наивная, упрямая и ужасно деятельная. С этой Ланочкой выжить в моем сумасшедшем, залитом кровью мире было бы абсолютно нереально, но именно сейчас, сидя на полу с бутылкой в руках, я была ей безмерно благодарна. Эта Ланочка-дура пьяно, широко заулыбалась. Огненная жидкость обожгла горло, когда я отхлебнула еще бурбона прямо из горла, и в голове вдруг созрел гениальный, безупречный в своей абсурдности план. Пора было действовать. Я попыталась встать с пола. Гравитация, подлая сучка, была категорически против, поэтому первые две попытки закончились позорным, мягким приземлением обратно на дорогой ворс ковра. Но на третий раз я, победно пыхтя, победила. Шатаясь, словно моряк во время шторма, и крепко сжимая за горлышко спасительную бутылку, я подошла к большому зеркалу над комодом. Мое отражение было жалким, но пьяному мозгу было плевать. — Мики, туки-туки, — я вежливо, костяшками свободной руки постучала по прохладному стеклу. Звук гулко разнесся по тихой комнате. — Выходи. Я знаю, что ты там. И что вся эта твоя драма с шедевро-убийством — это просто дурацкая, несмешная шутка. Ты просто хочешь сделать себя значимым, да? Чтобы я поняла, как мне тут без тебя плохо и страшно. Ну всё, галочку можешь поставить, я поняла. Выходи. Зеркало молчало. Оно отражало лишь мою взлохмаченную макушку и пустую комнату за спиной. Я постучала еще раз. Уже настойчивее, оставляя на стекле мутные отпечатки. И еще раз. Стекло всё так же нагло игнорировало мои просьбы. Моя пьяная башка начала буквально закипать от праведного возмущения. Логика, заботливо смазанная алкоголем, выстроила железобетонную цепочку: если я сказала, что Мики жив и просто прячется, значит, так оно и есть! Я снова приложилась к бурбону, задумчиво покачиваясь на пятках и разглядывая пустую гладь зеркала. Ага. Мики прячется. Сидит там, в темноте, и не выходит. Значит, Мики кто? Мики — это мышь. Упрямая, древняя мышь. А как умные люди выманивают мышей? Правильно, вкусняшками! И где водятся самые нормальные, дешевые, но вкусные вкусняшки? Уж точно не в мини-баре этого пафосного, до блевоты дорогого отеля, где даже орешки пахнут снобизмом. Решение было принято мгновенно. Я со стуком отставила бутылку на комод, едва не промахнувшись мимо столешницы, подошла к шкафу и распахнула дверцы. Вытащила оттуда безразмерную белую спортивку, белые штаны и белую футболку. Почему белое? Потому что я иду на охоту, а мыши, кажется, любят белый цвет. Или сыр белый? Неважно. Кое-как натянув всё это на себя — путаясь в штанинах и чуть не снеся носом тумбочку — я нашла какую-то растянутую резинку и криво, петухами, стянула волосы в растрепанный хвост на самом затылке. Глянув в зеркало, я гордо, почти хищно ухмыльнулась. Выглядела я просто офигенно. Ну, по крайней мере, в моем щедро сдобренном алкоголем бреду это был абсолютный пик стиля. Трезвая «сучка-Лана» умерла бы от стыда и самовозгорания, увидев этот наряд городской сумасшедшей, но она сейчас крепко спала, так что плевать. На ноги я решила надеть отельные шлепки. Надевать кроссовки было миссией со слишком высоким уровнем риска — я здраво рассудила, что в процессе сложной шнуровки могу просто упасть лицом в ковер и вырубиться прямо в коридоре с обувью в руках. Шатаясь и чувствуя себя генералом перед великой битвой, я вышла из номера. Так. Мозг начал медленную загрузку следующей проблемы: деньги. Денег у меня не было. Карточек тоже. Значит, мне срочно нужен был Никлаус-банкомат Майклсон. Время было около шести утра. В коридоре стояла та вязкая, сонная тишина, которая бывает только в дорогих гостиницах. Я побрела по ворсистому ковру, слегка задевая плечом обои, и начала методично стучать в каждую дверь подряд. — Ик... извините... тут Клаус Майклсон не пробегал? — вежливо, но заплетающимся языком спрашивала я у закрытых, молчаливых дверей из красного дерева. — Такой высокий, с ямочками и плохим характером? Я собиралась постучать в очередную дверь, занеся кулак, как вдруг створки лифта в самом конце длинного коридора бесшумно разъехались. Оттуда шагнул сам Никлаус. Даже в шесть утра он выглядел так, будто сошел с обложки журнала о людях, которые могут купить твою жизнь и продать её ради забавы. Идеально сидящий темный костюм, ни единой складки, расслабленная, но хищная грация в каждом движении. Я расплылась в кривой, абсолютно счастливой улыбке и радостно замахала ему рукой, едва не потеряв равновесие. — Клаус! А я как раз тебя ищу! Он замер на полушаге. Его острый, всегда всё подмечающий взгляд мгновенно скользнул по мне. Он просканировал мой белоснежный, помятый наряд, торчащие во все стороны пряди из кривого хвоста, съехавшую с плеча кофту и, наконец, отельные шлепки. Я видела, как напряглась его челюсть, как на долю секунды в его темных глазах вспыхнула чистая, первобытная тревога — он явно подумал, что на меня кто-то напал. Но потом его сверхчуткий нос уловил тяжелое амбре бурбона, заполняющее коридор. Клаус попытался сохранить суровое, непроницаемое лицо Древнего гибрида, но его брови предательски поползли вверх, а в уголках губ задрожала улыбка. — Лана? — его голос прозвучал низко, бархатисто, с явной попыткой скрыть нарастающее веселье. Он в два плавных шага сократил расстояние между нами, возвышаясь надо мной темной скалой. — Что ты тут делаешь? И куда это ты собралась в таком... экстравагантном виде в шесть утра? Я подошла к нему — ну, как подошла, скорее доплыла зигзагом, чудом не запнувшись о собственные ноги, — и тяжело облокотилась спиной о стену рядом с ним. Клаус склонил голову, принюхиваясь уже в открытую. На его лице расцвела понимающая, широкая, дьявольски очаровательная ухмылка. — Мне нужно в супермаркет, — абсолютно серьезно, с интонацией главнокомандующего заявила я, глядя прямо в его смеющиеся глаза. — Срочно. Это вопрос жизни и смерти. — Конечно, любовь моя, — мягко, с тихим, грудным смешком ответил он. Его глаза мерцали в приглушенном свете ламп. — Но зачем тебе туда идти? Я могу приказать, и нам доставят всё, что твоей душе угодно. Я возмущенно выдохнула, бесцеремонно схватила его за рукав дорогого пиджака и, шатаясь, потянула этого тысячелетнего монстра за собой к открытому лифту. Удивительно, но он даже не сопротивлялся, покорно следуя за моей неуверенной тягой. — Ты не понимаешь! Мне нужно купить вкусняшки! Самой! Мы зашли в блестящую кабину. Клаус нажал на кнопку первого этажа. Двери закрылись, отрезая нас от коридора. Он прислонился спиной к зеркальной стене, скрестил руки на широкой груди и, глядя на меня сверху вниз с искренним, почти ласковым весельем, чуть склонил голову. — Вкусняшки? — переспросил он, изогнув бровь. — Неужели для меня? Какая забота. Я так возмущенно нахмурилась, что у меня заболел лоб. Шагнув к нему ближе, я начала грозно размахивать указательным пальцем прямо перед его аристократичным носом. — Упаси боже! Конечно нет! Чего это вдруг я буду тебе что-то покупать?! Ты меня унижал, ты меня... душил! Ты вообще очень, очень плохой человек! То есть гибрид! И ты меня похитил! И даже то, что ты красивый... — я на секунду запнулась, осознав, что сболтнула, но пьяное море было мне по колено, — вообще не отменяет все твои отвратительные поступки! Понял? Глаза Клауса мгновенно потемнели. На его губах заиграла та самая, дьявольская, гипнотическая улыбка. Он сделал медленный, плавный шаг вперед, нависая надо мной так близко, что я инстинктивно вжалась спиной в прохладную панель лифта. — Ты назвала меня красивым, любовь моя, — его голос понизился до вибрирующего полушепота, от которого по спине побежали мурашки. — Боюсь, теперь тебе придется терпеть мои плохие поступки до конца своих дней. Мой пьяный мозг на секунду завис. Я нахмурилась, глядя на его идеальные скулы, и начала часто-часто моргать, тщетно пытаясь сфокусировать зрение на его лице. Щеки предательски, горячо вспыхнули. — К-Клаус... — запнувшись, выдавила я. Уверенность генерала куда-то резко испарилась. — Отойди. Он тихо, бархатно рассмеялся, блеснув ямочками на щеках. — Хорошо, любовь моя, — покорно, но с явным удовольствием протянул он, отступая ровно на полшага. Тут двери лифта мелодично звякнули и разъехались. Первый этаж. Я решительно ломанулась вперед, и, естественно, тут же запнулась носком шлепка о металлический порожек. Пол стремительно полетел мне навстречу. Я даже не успела испугаться. Сильная, горячая рука Клауса мгновенно, с нечеловеческой скоростью обхватила меня поперек талии, впечатывая спиной в его твердую грудь. Он удержал меня так легко, словно я ничего не весила. — Осторожнее, любовь моя, — его дыхание обожгло мою макушку, а голос стал чуть ниже, потеряв долю иронии. Пальцы крепко, почти собственнически сжались на моей талии. — Ты нужна мне живой и невредимой. — Отстань, — я резко, непослушными руками оттолкнула его, вырываясь из захвата, вообще не вслушиваясь в смысл его слов, и упрямо потопала вперед. Лобби отеля в этот ранний час казалось мне бесконечным, запутанным лабиринтом Минотавра. Диваны, колонны, какие-то растения — всё сливалось в одно сплошное препятствие. Я с очень умным, сосредоточенным и важным лицом шла вперед, иногда сурово хмурясь, но выхода нигде не было. Мы бродили так минут пять. Клаус шел ровно на шаг позади. Я слышала его тихие, размеренные шаги. Он засунул руки в карманы брюк и просто молча, с абсолютно счастливой, хищной улыбкой наблюдал за этим цирком. Он даже не пытался мне помочь! Ему явно доставляло садистское удовольствие смотреть, как я с важным видом «руковожу» нашим спасательным отрядом, наворачивая круги. — У тебя всё в порядке, милая? Ничего не смущает? — абсолютно невинным, ангельским тоном поинтересовался он, когда мы сделали уже третий круг вокруг массивного декоративного фонтана. — У меня всё под контролем, Клаус, — процедила я сквозь зубы, резко свернув влево и чудом не вписавшись лбом в мраморную колонну. — Доверься мне. Я знаю, что делаю. Наконец, сквозь алкогольный туман я разглядела за стойкой администратора — сонную тетю в безупречной униформе. Я резко затормозила, повернулась к Клаусу, который остановился в миллиметре от меня, и строго подняла палец. — Постой тут. Никуда не уходи. Мне нужно предупредить ту тетю, что мы выйдем на минуточку. А то мало ли, закроют. — Конечно, любовь моя. Как скажешь, — покорно, с легким поклоном согласился Древний гибрид, пряча смешок в кулак. Я гордо расправила плечи и нетвердой походкой подошла к стойке. — Извините, уважаемая... а где тут выход? — доверительным шепотом спросила я, старательно задерживая дыхание, чтобы не сбить женщину с ног своим перегаром. Сотрудница подняла глаза, подозрительно и немного брезгливо посмотрела на мой вид, а потом перевела взгляд за мою спину. Её лицо мгновенно побледнело, а глаза расширились от ужаса. Я обернулась. Клаус стоял ровно там, где я его оставила. Он не двигался, лишь сложил руки на груди, но от расслабленного веселья не осталось и следа. Он смотрел на администратора тем самым холодным, мертвым взглядом серийного убийцы, от которого у людей стыла кровь в жилах, и медленно, властно кивнул ей, безмолвно приказывая подыграть. Тетя тут же судорожно сглотнула, расцвела в фальшивой, дрожащей улыбке и дрожащей рукой указала мне в сторону стеклянных дверей, которые я в упор не замечала. — Ага, спасибо вам огромное, — я царственно, с достоинством английской королевы кивнула ей, развернулась к Клаусу и величественно махнула рукой. — Ну всё! Пойдем за мной. Я знаю выход. — Ты такая умная, Лана, — с нескрываемым восхищением (в котором, впрочем, плескалось 99% чистейшего, элитного сарказма) протянул Клаус, неслышно идя за мной след в след. — Ты сама, без чьей-либо помощи, запомнила выход? Поразительно. — Да-а-а, — я гордо вздернула нос, толкая стеклянную дверь. Свежий утренний воздух ударил в лицо, но не протрезвил. — Я всё запомнила. Я умная, в отличие от некоторых тысячелетних стариков... ик. Но ты не беспокойся, Клаус. Как хорошо, что у тебя есть я! Без меня бы ты тут пропал. Клаус лишь тихо, глубоко и бархатно рассмеялся мне в спину. В этом смехе не было насмешки, только странная, темная теплота. Мы вышли на парковку и нашли ту самую черную машину, на которой они со Стефаном колесили по штатам, оставляя за собой горы трупов. Я решительно подошла к водительской стороне и уверенно потянула ручку двери на себя. — Я поведу! — безапелляционно заявила я. Теплая, огромная ладонь Клауса мягко, но непреклонно перехватила мою руку, отпуская ручку, и плавно закрыла дверь, оттесняя меня от машины. Он оказался так близко, что я почувствовала запах его дорогого парфюма, смешанный с запахом крови и ночной свежести. Он склонился ко мне, заглядывая прямо в глаза. — Что ты, Лана, — его голос зазвучал так гладко, гипнотически и убедительно, что я невольно замерла, вслушиваясь в эти вибрирующие ноты. Это не было внушение, это была чистая, манипулятивная харизма. — Тебе нужно беречь себя и свои расшатанные нервы. Ты же знаешь, какие у нас тут злые, невоспитанные водители. Уверен, они будут тебе сигналить, кричать, а тебе это совершенно не понравится. Зачем портить такое прекрасное утро стрессом? Я замерла, нахмурив брови. Мой пьяный мозг, скрипя шестеренками, проанализировал эту информацию. Злые водители? Сигналить мне? Да как они посмеют! — Твоя правда, Клаус, — мудро и очень печально согласилась я, оценив его заботу. Улыбнувшись ему, я послушно, шаркая шлепками, потопала обходить машину к пассажирскому сиденью. Клаус открыл мне дверь, усадил, словно хрустальную, и только потом сел за руль сам. По дороге я болтала без умолку, как радио со сломанным выключателем. Я увлеченно, с деталями рассказывала Клаусу, что именно мы купим, почему именно этот сорт сыра понравится Мики, и как именно, по какой траектории мы будем выманивать его из зеркал. Клаус вел машину одной рукой, расслабленно откинувшись на спинку сиденья. Он изредка угукал, бросая на меня короткие, насмешливые взгляды, явно считая всё это моим пьяным бредом, в котором не было ни капли смысла. Он не знал про Габриэля, не знал про Зазеркалье, для него это был просто пьяный лепет сломанной девочки. Я же, прерывая свой стратегический план по поимке древних магов, успевала еще и материть всех немногочисленных, проезжающих мимо водителей. — Куда прешь, идиот слепой?! Поворотники для кого придумали, для красоты?! — орала я в закрытое окно, едва не прилипая к стеклу, а потом поворачивалась к Майклсону и с искренней гордостью, похлопывая его по плечу, добавляла: — Вот ты, Клаус, очень хороший водитель! Молодец. Хвалю. Он ухмылялся так довольно и широко, словно я только что лично вручила ему Оскар за лучшую мужскую роль, а не похвалила за умение крутить баранку. Круглосуточный супермаркет встретил нас слепящим, хирургически-белым светом неоновых ламп. Свет так больно ударил по пьяным глазам, что я болезненно зажмурилась. Клаус, мгновенно заметив это, неслышно шагнул вперед, вставая так, чтобы его широкие плечи полностью заслонили меня от яркого луча. Я с трудом сфокусировала на нем мутный взгляд, сурово, мертвой хваткой взяв его за руку. — Слушай меня внимательно, Майклсон, — строго начала я инструктаж. — Не отставай ни на шаг. Потеряешься — искать не буду. Понял? И никаких сладостей! Никаких лишних вещей не проси меня тебе покупать! Мы берем только нужное для плана и идем обратно. У нас строгий бюджет! Клаус посмотрел на наши сцепленные руки, потом на мое суровое, покрасневшее от алкоголя лицо. В его темных глазах плясали откровенные черти, но он кивнул с такой серьезностью, будто мы обсуждали захват небольшой европейской страны. — Как скажешь, милая. Никаких сладостей. Только по делу. Я отпустила его, важно кивнула и пошла внутрь, взяв огромную металлическую тележку. И следующие полчаса великий и ужасный Никлаус Майклсон, Первородный гибрид, чье имя столетиями наводило ужас на целые континенты, покорно, молча ходил за мной по рядам, толкая скрипучую тележку. С самым суровым, аналитическим лицом я кидала в корзину чипсы с крабом, попкорн и, конечно же, палок пять самой разной колбасы — от салями до вареной — и куски пахучего сыра. В какой-то момент, проходя мимо хозяйственного отдела, мой взгляд упал на полку со средствами для уборки. Мозг, выстраивая непостижимую логику для поимки Мики, отдал приказ. Я уверенно схватила пластиковый, ярко-розовый туалетный ёршик и с важным видом кинула его прямо поверх колбасы. Клаус остановил тележку. Он медленно перевел взгляд с розовой ручки ёршика на меня. Одна его бровь поползла вверх. — Лана, — его голос сочился бархатной иронией. — Разве ты не сказала буквально десять минут назад, что мы не берем ничего лишнего? Я выпрямилась, уперла руки в бока и посмотрела на него так, будто он был неразумным ребенком. — Это нужно для моего плана! — строго отрезала я. — Ик. Ты ничего не понимаешь в охоте на мышей. Клаус опустил взгляд на ёршик, потом снова посмотрел на мое абсолютно непроницаемое, пьяное лицо, и его губы дрогнули. — Конечно-конечно, любовь моя, — он мягко кивнул. — Куда уж мне до твоих стратегических гениев. Мы пошли дальше. В отделе сладостей я взяла пачку печенья для себя. Потом замерла. Мой пьяный, но ужасно заботливый внутренний голос подсказал, что негоже оставлять спутника голодным. Я схватила с полки вторую такую же пачку, развернулась к Клаусу и бесцеремонно ткнула её ему прямо в твердую грудь. — На. Держи. Тебе тоже надо кушать, а то бледный какой-то, — буркнула я с деловитостью старшей сестры, заботящейся о младшем брате. Клаус растерянно моргнул, автоматически перехватывая печенье. В его глазах мелькнуло искреннее, теплое удивление. Никто не заботился о том, покушал ли Никлаус Майклсон, уже тысячу лет. — Спасибо... милая, — очень тихо и как-то непривычно мягко ответил он, осторожно кладя пачку в тележку рядом с ёршиком. Дальше был отдел канцелярии. Я, спотыкаясь о свои штаны, подошла к полкам, и мои глаза загорелись. Акварель! Альбомы! Листы! Мой внутренний художник требовал искусства. Я начала сгребать в охапку краски и кисточки. Клаус, остановившись рядом, склонил голову. — Неужели, милая, ты решила что-то и мне купить? — с насмешливой интригой спросил он. Я замерла с пачкой акварели в руках. Медленно повернулась к нему, нахмурив брови, и удивленно, часто моргая, уставилась на него. — А что... ик... ты тоже рисуешь? — искренне поразилась я. Он ухмыльнулся, сунув руки в карманы. В этой ухмылке проскользнула древняя, творческая гордость. — Есть немного. Мое лицо разгладилось. Я деловито кивнула сама себе. — Ну ладно. — Я развернулась обратно к полке, сгребла еще одну, самую большую коробку акварели и толстый альбом, и торжественно сгрузила всё это добро в тележку. — И тебе купим. Мне не жалко... ик. Клаус снова улыбнулся — открыто и тепло. А потом мой взгляд, блуждающий по магазину, упал на небольшую стойку с сезонной одеждой. Мои пьяные глаза загорелись нездоровым, маниакальным блеском. Я бросила тележку и подошла к стойке, начав сгребать в охапку соломенные, широкополые, откровенно женские пляжные шляпы. Штук десять. Они казались мне в этот момент просто верхом элегантности и стиля! Я обернулась. Клаус стоял в паре метров от меня. Я подошла к нему вплотную и, ни слова не говоря, водрузила одну из шляп ему прямо на макушку. Это была классическая, плетеная шляпа с огромным, дурацким, ярко-желтым искусственным подсолнухом сбоку. Подсолнух нелепо свисал Клаусу на лоб. Клаус замер. Я видела, как напряглась его шея, как дернулась бровь. Его взгляд потемнел. Он явно собирался не просто снять этот кусок соломы, а испепелить его взглядом вместе с половиной супермаркета, потому что никто, никто в здравом уме не смел так унижать достоинство Майклсона. Его рука уже дрогнула, поднимаясь к полям... Но он посмотрел на мое лицо. На мое абсолютно счастливое, расслабленное, пьяное лицо. На то, как искренне, до ямочек на щеках я улыбалась, впервые за эти жуткие, пропитанные кровью дни. И он опустил руку. Он не снял её. Великий Гибрид, монстр из ночных кошмаров, лишь криво, немного недовольно ухмыльнулся, аккуратно, двумя пальцами поправляя дурацкий желтый цветок, чтобы он не лез в глаза. Кого вообще волновало, что шляпа женская? Главное, что она была древесного цвета, а я... я не плакала. Десять минут спустя мы подошли к кассе. Бедный ночной кассир — щуплый подросток в униформе супермаркета — поднял красные от недосыпа глаза и застыл. Он посмотрел на ленту, по которой ехали: пять палок колбасы, розовый туалетный ёршик, вонючий сыр, две пачки печенья и две упаковки акварели. А затем он перевел взгляд на покупателей. Рядом со мной, возвышаясь темной, смертоносной скалой, стоял Никлаус Майклсон. Он был одет в костюм стоимостью в годовую зарплату этого парня. А на его голове гордо красовалась женская соломенная шляпа с огромным, дурацким искусственным подсолнухом. При этом взгляд, которым Клаус сверлил кассира, буквально кричал: "Только попробуй улыбнуться, и я вырву твое сердце через горло". Мальчишка сглотнул так громко, что я это услышала. Его руки затряслись. Он начал пробивать туалетный ёршик с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь. Обратно мы ехали в абсолютной тишине. Адреналин, алкоголь и утренняя прогулка сделали свое дело — как только я села в теплое кресло, меня резко, с головой накрыло тяжелым, вязким сном. В салоне дорогого автомобиля витал безумный контраст запахов: терпкий парфюм Клауса смешался с запахом копченой салями, которую я мертвой хваткой прижимала к груди. Я сидела на переднем сиденье и мои веки закрывались сами собой, словно налитые свинцом. — Скоро... — бессвязно бормотала я, проваливаясь в спасительную, пустую темноту, утыкаясь носом в упаковку колбасы. — Скоро ты будешь у меня, Мики... Я тебя колбасой выманю... И больше ты нигде не спрячешься... Нигде... Я уснула, дыша ровно и глубоко. Я так и не увидела, как Клаус, остановив машину на светофоре, наконец снял дурацкую шляпу с подсолнухом и бросил её на заднее сиденье. Его лицо изменилось. Веселье исчезло, смытое горьким, тяжелым осознанием. Он смотрел на меня, спящую в обнимку с куском мяса, и слушал мое бормотание. Он понял. Понял, что это не было просто пьяным капризом. Он смотрел на изломанную девчонку, которая сошла с ума от потери настолько, что пыталась купить возвращение мертвеца в супермаркете. Клаус мягко, почти невесомо коснулся пальцами моей щеки, убирая выбившуюся белую прядь, горько, безрадостно улыбнулся и, крепче сжав руль, перевел тяжелый взгляд на дорогу.