Гемофобия

Пробуждение было похоже на медленную, изощренную казнь. Сначала вернулись звуки: ровный, гипнотический гул мотора и шуршание шин по асфальту. Затем вернулись ощущения: что-то теплое светило мне в лицо, а во рту было так сухо, словно туда ночью насыпали песка из Сахары. Но хуже всего была голова. Она не просто болела — внутри черепа кто-то методично и с огромным энтузиазмом бил в кувалду. Я с трудом разлепила сухие, слипшиеся губы и застонала, не открывая глаз. В следующее мгновение на меня обрушилась память. Как товарный поезд. Яркими, беспощадными вспышками. Зеркало. Стук. «Мики-мышь». Супермаркет. Розовый, мать его, туалетный ёршик. Печенье для Клауса Майклсона. И… шляпа. Шляпа с огромным, желтым, уродливым подсолнухом на голове Древнего гибрида. От накатившей волны абсолютного, уничтожающего стыда мне захотелось не просто умереть, а чтобы земля разверзлась прямо под колесами этой машины и поглотила меня вместе с моей белой отельной спортивкой и палкой салями, которую я, к счастью, уже не обнимала. Я рискнула приоткрыть один глаз, болезненно щурясь от яркого дневного света. Мы снова куда-то ехали. Я медленно, стараясь не шевелить раскалывающейся головой, повернула лицо к водительскому сиденью. Клаус сидел за рулем. Одной рукой он непринужденно вел внедорожник, а другой опирался о подлокотник. Он смотрел на дорогу, но на его губах играла та самая, чертовски довольная улыбка, от которой на его щеках проступали милые, но такие опасные ямочки. Он явно вспоминал мой утренний «коллапс». Мое лицо мгновенно вспыхнуло. Краска стыда залила щеки так сильно, что они, казалось, сейчас загорятся. «Боже, Лана, ты купила гибриду-психопату акварель и заставила его носить женскую соломенную шляпу. Тебе конец», — панически завопил внутренний голос. Поняв, что мне срочно, просто жизненно необходим кислород, чтобы не задохнуться от собственной глупости, я резко — о чем тут же пожалела, скривившись от боли в висках — повернула голову назад. На заднем сиденье, закинув ногу на ногу и откинув голову на подголовник, сидел Стефан. Живой, здоровый и, судя по равнодушному взгляду, всё с той же отключенной человечностью. Мое резкое движение не укрылось от водителя. Клаус плавно перевел взгляд на меня, и его улыбка стала шире. — Как спалось, любовь моя? — бархатно, с издевательской нежностью и искрящимся весельем в голосе поинтересовался он. Я хмуро уставилась в спинку сиденья Стефана. Отвечать этому тысячелетнему садисту, который позволил мне выставить себя на посмешище, я категорически не собиралась. — Стефан, — хриплым, пересохшим голосом приказала я, глядя на Сальваторе. — Останови машину. Стефан удивленно приподнял бровь, явно не понимая, как он должен остановить машину с заднего сиденья. Но Клаус лишь тихо, глубоко рассмеялся. Он прекрасно понял, что эти слова были предназначены ему, просто я из чистой, детской вредности отказывалась с ним говорить. Внедорожник плавно съехал на обочину и остановился. Я судорожно дернула ручку и вывалилась на улицу. Теплый, свежий дневной воздух сразу же окутал меня, но легче не стало. Голова гудела так, словно вот-вот взорвется. Губы трескались. Но самым невыносимым было осознание того, как я сейчас выгляжу. Я попыталась зачесать волосы назад и наткнулась на этот кривой, нелепый хвост на затылке. Меня накрыла резкая, иррациональная злость. Я с силой стянула дурацкую резинку, едва не вырвав клок волос, и раздраженно нацепила её на запястье. Волосы тут же свободно упали на плечи, скрывая лицо. Шатаясь, я подошла к тонированному стеклу машины, чтобы поправить хоть что-то. Взглянула на свое отражение и скривилась. Этот ужасный белый беспредел. Белая безразмерная спортивка, белые штаны, белая футболка. Я выглядела как сбежавший пациент элитной психиатрической клиники. Этот наряд кричал о моем утреннем срыве. Стиснув зубы, я стянула с себя плотную спортивную кофту, оставшись в одной лишь белой, тонкой футболке и этих дурацких, широких штанах. Легче не стало. Белый цвет меня бесил. Меня всё бесило. В голове мелькнула шальная мысль: если бы сейчас за рулем сидел Деймон, я бы просто подошла, нагло, силой стянула с него его черную рубашку, надела бы на себя и пошла бы дальше хоть в одних трусах. С Деймоном это сработало бы. Но это был Клаус. Но... у нас же был еще и Стефан. Я медленно, почти хищно заулыбалась своему мутному отражению в стекле. Идеально. Я решительно подошла к задней двери, распахнула её и, не говоря ни слова, вцепилась в руку Стефана, вытаскивая его из машины на обочину. Стефан, который мог бы разорвать меня на части одним движением, позволил себя вытащить, явно заинтригованный. Он выпрямился, возвышаясь надо мной. На нем была только простая темно-серая футболка, идеально облегающая его фигуру. Я ухмыльнулась, не тратя времени на прелюдии, схватила край его футболки снизу и со всей своей слабой человеческой силой потянула вверх, пытаясь её снять. Стефан замер. Он смотрел на меня сверху вниз с искренним, неподдельным недоумением, даже не пытаясь поднять руки. — Стефан, хватит уже стоять столбом! — нахмурившись, зашипела я, дергая ткань, которая упрямо застряла на уровне его груди. — Может, поможешь мне? Ты слишком высокий! Губы Сальваторе медленно изогнулись в кривой, опасной ухмылке. Глаза блеснули темным, хищным интересом. — Помочь в чем, милая? — его голос прозвучал низко, с хрипотцой. — Я не хочу с тобой целоваться. Ты, конечно, очень эффектная девчонка, но думаю, до этого нам еще далеко. Я замерла. Руки, сжимавшие край его футболки, опустились. Я с легким шоком уставилась на лицо напротив. Это был совершенно незнакомый мне Стефан. Не тот правильный, страдающий мальчик с дневником. Этот Стефан язвил. Этот Стефан флиртовал. От него веяло холодной, мрачной уверенностью Потрошителя. Я прищурилась, сделала шаг ближе и бесцеремонно ущипнула его за щеку. Он не исчез. Кожа была прохладной и настоящей. — Значит, не иллюзия, — тихо прошептала я сама себе. — Лана, что ты делаешь? — Стефан убрал мою руку от своего лица, изогнув бровь, но в его тоне не было угрозы, только ленивое любопытство. Я вдруг ухмыльнулась. Знаете, а этот новый, темный Стефан был очень даже ничего. Его сарказм и наглость ему чертовски шли, даже несмотря на то, что это пугало. — Представь себе, Стефан, — я картинно вздохнула, глядя ему в глаза, — как всегда, с Ланой Миллер что-то не так, и она просто обязательно должна делать что-то совершенно нелогичное. Не дав ему вставить и слова, я аккуратно, но твердо положила руки ему на плечи и, навалившись всем весом, потянула его вниз. Стефан удивленно округлил глаза, но инстинктивно поддался, опуская лицо до моего уровня. Я победно ухмыльнулась, перехватила край его серой футболки и одним резким, ловким движением, с кряхтением и легкой помощью самого растерянного Стефана, стянула её через его голову. Он остался стоять с голым торсом, а я, не теряя ни секунды, ухватилась за подол своей ненавистной белой футболки и стянула её с себя. Воздух коснулся голой кожи. На долю секунды я осталась стоять перед ним практически голая, в одном только кружевном белье, прямо посреди трассы. Я тут же, одним быстрым движением, натянула на себя его теплую, пахнущую мужским парфюмом серую футболку. Она была мне огромной, доходила почти до колен, но это было идеально. Я сразу же почувствовала себя живой. Защищенной. Скомкав свою белую футболку, я небрежно кинула её прямо в грудь Стефану. Он поймал её на лету, переводя ошарашенный взгляд с белой ткани в своих руках на меня. Я окинула взглядом его идеальный, обнаженный торс, лишенный малейших изъянов, и снисходительно улыбнулась. — Елене повезло с тобой, Стефан, — протянула я, поправляя ворот чужой футболки. — Но как жаль, что ты абсолютно не привлекаешь меня. Я заметила, как его челюсть едва уловимо напряглась. Бинго. Моя шпилька попала прямо в цель. Уязвленное мужское эго — страшная вещь, а эго Потрошителя, которому только что отказали, пока он стоял полуголым на трассе, — тем более. Его это явно задело, но мне было плевать. Я отвернулась от него к зеркально-тонированному стеклу внедорожника. Посмотрела на свое отражение: растрепанные волосы, огромная мужская футболка, скрывающая фигуру. — Так-то лучше, — довольно, с облегчением выдохнула я. Я развернулась на пятках, собираясь обойти машину и сесть на свое пассажирское место, и... с размаху врезалась носом в твердую, как камень, грудь. Это был не Стефан. На этой груди была рубашка. Я медленно подняла глаза. Клаус стоял неподвижно, всего в паре сантиметров от меня. Руки засунуты в карманы брюк. Он смотрел на меня сверху вниз, и на его лице цвела та самая медленная, темная, хищная ухмылка. Он видел всё. Видел, как я стянула футболку со Стефана. Видел, как я на секунду осталась в одном белье перед другим мужчиной. Его взгляд был тяжелым. Острым. Оценивающим. От этого пронзительного взгляда Древнего мое лицо мгновенно, предательски залила краска. Я попыталась сделать независимое лицо, взяла себя в руки и, стараясь сохранить остатки достоинства, сделала резкий шаг назад, чтобы обойти его. И тут же спиной врезалась в голый торс Стефана, который так и не сдвинулся с места. Я замерла. Спереди — ухмыляющийся Клаус, сверлящий меня потемневшим взглядом. Сзади — горячая, обнаженная грудь Стефана-потрошителя. Ситуация была настолько клишированной, что меня едва не стошнило. Любая другая героиня какого-нибудь дешёвого дарк-романа на моем месте сейчас должна была бы томно ахнуть, закусить губу, поднять испуганные глаза и затрепетать от своей невыносимой привлекательности, оказавшись зажатой между двумя опасными вампирами. Но я была Ланой Миллер. У меня было похмелье, плохое настроение и ноль терпения для этого тестостеронового театра. Вместо того чтобы охать, я раздраженно закатила глаза, с силой уперлась локтями назад и грубо, со всей дури надавила на Стефана. — Подвинься, гора мышц, — буркнула я. Стефан хмыкнул, но всё-таки отступил на шаг, давая мне пространство. Я победно, дерзко улыбнулась, гордая своей маленькой победой над клише, развернулась боком, чтобы протиснуться мимо Клауса, и уверенно зашагала к передней двери. Ветер дунул в лицо. Я уже мысленно представляла, как плюхнусь на мягкое сиденье и закрою глаза. Вжик. Воздух резко свистнул. Я едва не споткнулась о собственные ноги, резко затормозив. Передо мной, преграждая путь к пассажирской двери, стоял Клаус. Вампирская скорость. Улыбка исчезла с его лица. Глаза, еще секунду назад искрившиеся насмешкой, теперь были темными, как безлунная ночь. Он смотрел на меня — на огромную серую футболку Сальваторе, висящую на моих плечах, — и в этом взгляде читалось не просто раздражение. В нем читалось обещание проблем. Клаус сделал медленный шаг вперед. От него волнами исходила ледяная, чистая угроза. Его взгляд скользнул по широкому вырезу чужой футболки, обнажающему мою ключицу, и челюсть гибрида сжалась так сильно, что желваки угрожающе заиграли под кожей. — Сними это, — его голос был тихим. Слишком тихим. Таким тоном отдают приказы перед казнью. Я задохнулась от возмущения, уже открывая рот, чтобы высказать ему всё, что думаю о его территориальных замашках, но тут сзади раздался ленивый, откровенно насмешливый голос: — Брось, Клаус. Оставь девчонку в покое. Мы оба скосили глаза. Стефан, всё так же щеголяя голым торсом, небрежно прислонился бедром к капоту внедорожника и скрестил руки на груди. В его глазах без человечности плясали откровенно провокационные огоньки. — Ей серый цвет идет гораздо больше, чем твой любимый черный, — хмыкнул Потрошитель, явно наслаждаясь зрелищем. — К тому же, она сама её с меня стянула. Я даже не сопротивлялся. Воздух вокруг нас, казалось, затрещал от напряжения. Клаус медленно, словно хищник, почуявший кровь, перевел свой темный, убийственный взгляд с меня на Сальваторе. Атмосфера мгновенно стала такой густой, что её можно было резать ножом. Два старых (и не очень) альфа-хищника начали свой невидимый турнир по измерению эго прямо на обочине трассы. Клаус чуть склонил голову вбок, его плечи напряглись, готовясь к рывку. Я закатила глаза так сильно, что моя больная голова отозвалась новым, пульсирующим взрывом в затылке. Боже. Мой. Как же они меня достали. — Так, стоп, — хрипло гаркнула я, прерывая их эпичную дуэль взглядами. Клаус раздраженно перевел взгляд на меня, явно не ожидая, что "добыча" посмеет влезть в разборки монстров. Я сделала шаг вперед, решительно сокращая расстояние, и нагло ткнула указательным пальцем прямо в твердую, затянутую в идеальный костюм грудь Первородного. — Слушай меня внимательно, Никлаус Майклсон, — процедила я, мучительно морщась от головной боли. — У меня похмелье. Такое ужасное, мерзкое похмелье, что я чувствую, как мои мозги пытаются вырваться наружу через уши. И если ты сейчас начнешь свою древневампирскую драму из-за куска дурацкой серой ткани, я клянусь всеми богами — я просто возьму и вырву прямо на твои безумно дорогие ботинки. Ты меня понял? Клаус замер. Весь его территориальный пафос, вся эта смертоносная аура Древнего монстра разбились вдребезги о мою похмельную прямолинейность. Он несколько секунд молча смотрел на мой палец, упирающийся ему в грудь, потом перевел взгляд на мое зеленоватое, измученное лицо. Стефан позади нас не выдержал и коротко, хрипло рассмеялся, отворачиваясь. Глаза Клауса изумленно расширились, а затем в них снова вспыхнул тот самый странный, теплый огонек. Его губы дрогнули, отчаянно сдерживая смешок. Великий и Ужасный гибрид, готовый секунду назад вырвать сердце Сальваторе, оказался абсолютно бессилен перед угрозой быть облеванным. — Ты невыносима, любовь моя, — выдохнул он, качая головой. Он сделал шаг назад, галантно — пусть и с изрядной долей иронии — открывая передо мной пассажирскую дверь и делая приглашающий жест рукой. — Прошу. Твоя карета подана. Постарайся удержать свой завтрак при себе. Я гордо вздернула подбородок, одернула огромную футболку Стефана, которая теперь служила мне идеальным щитом от этого белого безумия, и залезла на мягкое сиденье. — Завтрака не было, — буркнула я, защелкивая ремень безопасности. — Но ради твоих ботинок я бы что-нибудь придумала. Я откинулась на подголовник, закрыла глаза и с наслаждением втянула носом прохладный воздух из кондиционера. Сквозь спасительную полудрему я услышала, как хлопнула задняя дверь — Стефан занял свое место. Затем водительская. Мотор тихо зарычал. Клаус не проронил больше ни слова о моей одежде, и только тихий, самодовольный смешок с заднего сиденья напоминал о том абсурде, который мы только что устроили на трассе. Я улыбнулась уголками губ и, наконец-то, позволила себе расслабиться.

***

Машина плавно набрала скорость, оставляя позади пыльную обочину. Я откинулась на кожаное сиденье, прикрыла глаза, но сна больше не было ни в одном глазу. Алкогольный туман постепенно рассеивался под кувалдой безжалостного похмелья, и на его место возвращалась моя привычная, колючая и подозрительная трезвость. Я повернула голову вбок и принялась открыто, почти ожесточенно сверлить взглядом профиль Клауса. Он вел внедорожник с той безупречной, ленивой грацией, которая приобретается только за тысячу лет абсолютного превосходства над миром. Сильные пальцы с тяжелыми перстнями расслабленно лежали на руле. На губах всё еще блуждала легкая, едва заметная тень утренней ухмылки. И эти чертовы ямочки на щеках... Они выглядели так нелепо-мило на лице чудовища, что меня физически затошнило. Причем на этот раз не от бурбона. Я начала думать. Медленно, кусочек за кусочком, разбирать этот абсурдный пазл по имени Никлаус Майклсон. Внутренний голос, который я так усердно пыталась залить алкоголем, начал безжалостно зачитывать список его «заслуг». Этот идиот ведь столько всего сделал. Для меня. Против меня. Ради меня. Перед глазами вспыхнули воспоминания о Ритуале. Кровавом, жутком кошмаре в Мистик-Фоллс. Клаус убил двух близких для меня людей. Двух женщин, которые были частью той жизни, которую я когда-то пыталась защитить. Да, Елена в итоге осталась жива благодаря магии и жертве отца, но факт оставался фактом — он перерезал ей горло. А вот Дженна... Дженна не вернулась. Она осталась лежать на той поляне, обращенная и уничтоженная ради его эгоистичного проклятия. Тогда, в подсознании, у меня всегда был для него оправдательный ответ. Ну, как оправдательный... логический. Ради своей тысячелетней цели, ради снятия проклятия гибрида, которое ломало его всю жизнь, он был просто вынужден это сделать. Древний монстр шел к своей силе по трупам, и Дженна просто оказалась не в том месте и не в то время. Но моя чертова человеческая мораль, как бы я ни пыталась её заглушить, кричала: это не отменяет того, что сейчас Дженны нет. Она мертва. И её кровь на его руках. А что потом? А потом этот благородный принц просто похитил меня. Шантажом, угрозами и силой заставил путешествовать с ним и Стефаном, превратив мою жизнь в бесконечный, пропитанный чужой кровью роуд-трип. И вот на этот вопрос — зачем? — мне было по-настоящему трудно ответить. Зачем я ему здесь? Какова моя функция в этой передвижной палантине смерти? Я уставилась на его безупречно выглаженный воротник рубашки, перебирая варианты. Вариант первый: он хотел, чтобы я развлекала его. Ну, знаешь, такая карманная шутовка для Первородного эгоиста. Но если вспомнить его реакции на мои «развлекательные номера»... Взрыв склада, который я устроила с самым невозмутимым видом. Мелкие, едкие пакости на заправках. Постоянные оскорбления в его адрес и порча имущества, на котором я с особым цинизмом оставляла записочки «Здесь был Клаус». Вспоминала его лицо в те моменты. Он ведь был искренне, глубоко недоволен! На его лице читалась смесь шока, раздражения и абсолютного непонимания, откуда в одной мелкой девчонке столько хаоса. Он явно не ожидал этого от жертвы под шантажом. Так что вариант с клоунадой и развлечением отпадал сразу. Слишком много чести. Тогда вариант второй: я нужна ему для его великих целей. Чтобы использовать мои ведьминские или какие-либо еще возможности. Но за последние недели он ни разу — вот вообще ни единого проклятого раза! — не воспользовался моими силами. Наоборот. Это я пользовалась его ресурсами, его защитой, его вампирами, его машиной и его деньгами в супермаркете, кидая в корзину розовые ёршики. Он пальцем меня не тронул ради своей выгоды. Значит, и это мимо. Оставался третий вариант. Самый очевидный, самый мерзкий и самый бьющий по моему самолюбию. Одержимость моим лицом. Моим проклятым, точным сходством с прабабками. С Лилией. Он видит во мне оболочку прошлого, старую игрушку, которую не успел доломать или долюбить тысячу лет назад. Этот вариант, хоть и вызывал во мне удушливую волну липкого, неприятного раздражения, всё-таки был самым логичным для древнего, зацикленного на своих драмах вампира. И где-то там, на самых задворках сознания, под слоем пыли и цинизма, прятался четвертый, напрочь забытый вариант. Абсурдный. Глупый. Вариант о том, что это может быть симпатия. Или... упаси Господи, вовсе любовь к самой мне. К Лане Миллер. К этой язвительной, сломанной девчонке в огромной мужской футболке. Я едва не хмыкнула вслух от этой мысли. Ага, конечно. Любовь Клауса Майклсона ко мне — это была сказка уровня говорящего колобка. Настолько же нереальная, наивная и заканчивающаяся тем, что тебя в итоге всё равно сожрут. Так что да. Вариант номер три — идеальный. Я для него просто живой призрак его прошлого. Очередной трофей. Как только эта мысль окончательно оформилась в моей голове, остатки похмельного уюта испарились. Внутри вспыхнула чистая, концентрированная, ледяная злость. Мое лицо мгновенно изменилось, черты заострились, а губы сжались в тонкую линию. Мне стало невыносимо находиться с ним в одном замкнутом пространстве. Захотелось стереть эту его довольную ухмылку с ямочками прямо сейчас. Любым способом. Да. Просто назло ему. Я резко выпрямилась на сиденье, шумно выдохнула через нос и ледяным, приказным тоном отрезала: — Клаус. Останови машину. Живо.

***

Следующие два дня пути до Арканзаса превратились в одну сплошную, изматывающую пытку для моей нервной системы. Мы ехали по бесконечным, раскаленным трассам, и за эти сорок восемь часов я, кажется, установила мировой рекорд по количеству эмоциональных срывов на квадратный метр внедорожника. Всё дело было в моём проклятом мозге, который отказывался работать в одном режиме. Стоило мне посмотреть на профиль Клауса, расслабленно ведущего машину, как внутри запускалась карусель из ненависти и благодарности. Я смотрела на его руки, лежащие на руле, и вспоминала Дженну. Вспоминала, как эти самые руки принесли её в жертву. Моя внутренняя стерва тут же поднимала голову и шипела: «Он монстр. Он убил твою семью. Он вырвал тебя из твоей жизни, запихнул в эту машину и шантажом таскает за собой по всей стране». И тут же, словно кислота на открытую рану, в голову просачивалась самая токсичная мысль: Жанна. Мария. Прабабки. Женщины с моим лицом. Он здесь не ради меня. Не ради Ланы Миллер с её дурацким характером и любовью к сарказму. Он смотрит на меня и видит их. Я для него — просто ходячая, дышащая кукла из прошлого. Коллекционная редкость. Как только эта мысль достигала апогея, меня накрывало такой волной глухой, удушливой обиды, что я просто скрещивала руки на груди и ледяным тоном бросала: — Останови машину. Мне нужно выйти. И он останавливал. Первый раз, пятый, десятый. Иногда я просто выходила, стояла у обочины пять минут, пиная камни, и молча садилась обратно. На зло ему. Чтобы сбить его график. Чтобы показать, что я не ручная. Но проблема была в том, что моя дурацкая, ненавистная эмпатия работала против меня. Потому что стоило мне выйти из машины, как я краем уха слышала обрывки телефонных разговоров Клауса со своими "шестерками". И из этих разговоров я с абсолютным, парализующим шоком поняла одну вещь. Целую неделю этот помешанный на гибридах маньяк не искал оборотней. Вообще. Он задвинул свою тысячелетнюю великую цель — то, ради чего убивал, предавал и уничтожал всё на своем пути — в самый дальний угол. Всю эту неделю он искал только меня. И как бы я ни пыталась убедить себя, что это всё из-за сходства с Жанной, где-то глубоко внутри расцветало предательски-теплое чувство благодарности. Меня искали так, будто я была самым важным существом на планете. А потом наступали вечера, и мой "нейтралитет" трещал по швам из-за абсолютного абсурда, происходящего в машине. Вчерашнее утро я в априори должна была забыть. Вычеркнуть, сжечь и пепел развеять. Чтобы не помнить этого... упаси Господи, милого Клауса. Но не получалось. Потому что Клаус Майклсон, Великий и Ужасный, оставил себе ту самую детскую акварель. Я видела, как она аккуратно лежит в бардачке. Он не выкинул ту дурацкую женскую шляпу с подсолнухом. Она так и лежала на заднем сиденье, периодически мозоля глаза Стефану. И каждый раз, когда мой взгляд натыкался на этот желтый искусственный цветок, я с трудом сдерживала улыбку. Но самым большим испытанием для моей психики стало печенье. Я ела свои чипсы и сыр, которые купила себе. А Клаус... Клаус ел свое печенье. То самое, которое я ткнула ему в грудь со словами "ты какой-то бледный". В какой-то момент Стефан, видимо, устав от запаха шоколада, меланхолично протянул руку с заднего сиденья, чтобы взять одну штучку из открытой пачки, лежащей между передними креслами. То, что произошло дальше, я не забуду никогда. Клаус не просто отбил руку Сальваторе. Он сверкнул гибридными, золотыми глазами и издал низкий, утробный рык, от которого задрожали стекла. — Только тронь, Стефан, и я оторву тебе руку, — процедил он абсолютно серьезно, придвигая пачку ближе к себе. На меня он не рычал. Мне было можно всё (у меня была своя пачка). Но Сальваторе был лишен права даже дышать на его законные сладости. В тот момент я отвернулась к окну и прикусила губу до крови, чтобы не рассмеяться в голос. Я бесилась. Два дня я то и дело бесилась из-за того, что ненавидела его, но одновременно с этим считала его... милым. Это было отвратительно. Это было неправильно. Поэтому, когда на горизонте замаячили первые указатели Арканзаса, я приняла единственно верное, стратегическое решение. Оставить его в покое. По крайней мере попытаться. Любить его? Прыгать ему на шею с криками благодарности? Ну уж нет. Пусть ищет дурочек в других столетиях. Но и тратить все свои нервы на открытую войну я больше не могла — слишком устала после всего.

***

Неделя в Арканзасе превратилась для меня в изматывающие, бесконечные эмоциональные качели. Утром я могла проснуться с абсолютной, звенящей уверенностью, что сегодня я точно выйду из этого дома. Я хотела этого. Я представляла, как пройдусь по раскаленному асфальту, куплю себе дурацкий кофе в картонном стаканчике, просто вдохну воздух, не пахнущий вампирами. Но стоило мне подойти к двери, как внутри что-то щелкало. Желание просто испарялось. Я стояла у порога, и мне вдруг становилось абсолютно всё равно. Я разворачивалась и уходила обратно в комнату. Хотела, но не хотела. Мозг играл со мной в садистскую игру, не давая ни жить, ни окончательно сдаться. Я пыталась вычеркнуть из памяти подвал. Выжечь воспоминания о том, как Марио похитил меня, как я отказалась быть удобной, скулящей жертвой, и как за это меня избивали, а потом жадно, как животные, пили мою кровь. Я хотела забыть всё это. Но я не могла забыть Микаэля. Стоило мне остаться одной в душевой кабине, под обжигающими струями воды, как моя броня трещала по швам. Я сползала по мокрому кафелю на пол, закрывала рот рукой, чтобы не закричать, и плакала. Я рыдала так, что не хватало кислорода. Не от страха. А от того, что мой лучший друг, древний Император Смерти, который должен был просто использовать меня, чтобы выбраться из Зазеркалья, отдал за меня свою жизнь. В ушах снова и снова звенел его голос. Его признание. "Ты была моей единственной настоящей любовью". Он спас меня из этого ада, а сам сгорел. Я осталась жива, а его больше нет. Чтобы окончательно не сойти с ума от этих мыслей, я заставляла свои руки работать. Я маниакально вязала. Сидела на диване и вывязывала темные, ровные шарфы: для Элайджи, для Стефана... и один горчичный для Джека, хотя понимала, что этого идиота больше никогда не будет в моей жизни. Вязание заземляло. Рисование давало выход черноте. А по вечерам приходил Клаус. И каждый раз, когда он появлялся на пороге с этой своей неизменной, спокойной улыбкой, внутри меня просыпался какой-то больной, извращенный конфликт. Какая-то крошечная, спрятанная часть меня вдруг начинала... жалеть его. Я видела его заботу, видела, что он старается. Но я была настолько вымотана этим днем, своими слезами, своей ненормальностью, что эта жалость мгновенно трансформировалась в агрессию. Мне нужно было выместить на ком-то ту странную, давящую тяжесть, что копилась во мне с утра. И я била по нему. Я язвила, оскорбляла его, говорила самые мерзкие гадости, пытаясь спровоцировать. Я ждала, что он сорвется, как настоящий монстр. Но Клаус молчал. Он проглатывал мой яд и не отвечал ни слова, лишь смотрел на меня тяжелым, стерпевшим взглядом. И от этого его молчания, от этой пугающей покорности я бесилась только сильнее, сжимая кулаки до побеления костяшек. Единственным, кто парадоксальным образом не вызывал во мне желания кричать, был Стефан. Даже став Потрошителем, даже без человечности, он оставался моим другом. Иногда он просто садился рядом со мной, ничего не требуя и не спрашивая, и одно лишь его молчаливое присутствие дарило мне иллюзорное, теплое чувство дома. Он был частью той жизни, которую я потеряла. Но если днем я могла контролировать свою психику, то ночью наступал расплата. Сны больше не приносили отдыха. Они превратились в пыточную камеру. Я снова и снова оказывалась в абсолютно темном, лишенном даже намека на свет пространстве. Я не могла пошевелиться. Мое тело было туго, до хруста в ребрах перемотано веревками. Рот был плотно, болезненно заклеен толстым слоем скотча. Я могла только смотреть в бесконечную, давящую пустоту. Кислорода катастрофически не хватало. Грудь горела от желания сделать вдох, но нос забивала пыль. Я начинала паниковать, но потом силой воли заставляла себя успокоиться: "Это сон. Просто дыши. Это пройдет". На несколько секунд это срабатывало. Пульс замедлялся. А затем из темноты появлялись руки. Сотни чужих, холодных, мертвых рук. Они начинали трогать меня со всех сторон. Впивались в плечи, скользили по ногам, грубо хватали за волосы. А потом они смыкались на моем горле. Меня душили. В темноте сыпались безжалостные удары — по лицу, по животу. Я дергалась, как выброшенная на берег рыба, пытаясь вырваться, крича сквозь скотч, разрывая голосовые связки, но не издавала ни звука. Паника накрывала меня сплошным черным цунами. Мне не хватало воздуха, легкие горели, я задыхалась от чужих пальцев на своей шее, и никого не было рядом. Никого. Только абсолютная беспомощность и смерть, которая медленно пила меня. Я проснулась так резко, что едва не сломала себе шею. Я вскочила на кровати, срывая с себя одеяло, и из моего горла вырвался не крик — это был жуткий, сдавленный хрип человека, который разучился дышать. Воздух не поступал в легкие. Комната казалась крошечной спичечной коробкой, стены которой стремительно сдвигались, чтобы раздавить меня. Меня трясло так сильно, что зубы выбивали барабанную дробь. Сердце не просто билось — оно взрывалось в ушах оглушительным, болезненным набатом. Я судорожно вцепилась ледяными пальцами в свое горло, царапая кожу, пытаясь найти кислород, но паническая атака уже полностью парализовала тело. Мне было душно. Мне не хватало пространства. Мой затуманенный ужасом взгляд метнулся к темному стеклу окна. И я замерла. Там, в отражении лунного света, стоял он. Высокий, темный силуэт. Знакомый изгиб плеч. Микаэль. Он смотрел на меня сквозь стекло. "Я схожу с ума...", — в панике билась мысль, пока я смотрела на призрака своего лучшего друга. В первую такую ночь я просто не выдержала гипервентиляции и рухнула в обморок, провалившись в спасительную темноту прямо на пол. Но сейчас, во вторую ночь, упасть мне не дали. Дверь спальни распахнулась, и сильные руки подхватили меня, когда я уже начала оседать на матрас. Клаус. После вчерашнего он не отходил от моей комнаты, дежуря под дверью, как цепной пес. Он прижал меня к своей груди, перехватывая мои трясущиеся, царапающие горло руки. — Тише, Лана, тише. Я здесь. Дыши со мной, — его голос был низким, бархатным, он вибрировал где-то у моего уха. Великий гибрид сидел на моей кровати и укачивал меня, как ребенка. Он дышал глубоко и размеренно, заставляя мое бьющееся в истерике тело подстраиваться под его ритм. Он гладил меня по спутанным волосам, пока паника медленно, неохотно не начала отступать, оставляя после себя лишь слезы и абсолютное истощение. Эта пытка продолжалась целую неделю. Я не спала, просыпаясь с криком при любой попытке закрыть глаза. Я была сломана. А Клаус понятия не имел, что делать с моей психикой, но он делал единственное, что мог — он был рядом каждую секунду моих кошмаров. И это рвало меня на части. Я прижималась к нему, жадно впитывая его тепло, и была до слез, до боли в ребрах благодарна ему за спасение от этих атак. Но в то же самое время я его ненавидела. Ненавидела за то, что мой больной мозг безжалостно шептал: "Он делает это не для тебя. Он держит тебя так бережно только потому, что у тебя Её лицо. Лицо его любимых мертвых прабабок". И от этого становилось так невыносимо горько, что хотелось кричать.