Гемофобия

Дверь моей спальни закрылась за спиной с глухим, тяжелым щелчком. Этот звук будто отрезал меня от коридора, от запаха масляных красок, от этих безумных картин и от тысячелетнего гибрида, который только что с мучительным скрипом перешагнул через собственное гигантское эго, чтобы выдавить из себя извинения. Я прислонилась затылком к прохладному дереву, чувствуя, как мелко дрожат колени, и медленно сползла вниз. Усевшись на пол, я обхватила ноги руками и уткнулась лбом в колени. В комнате стояла густая, ватная тишина, но внутри моей головы всё гудело так, словно там рушились небоскребы. Последние предохранители, которые хоть как-то удерживали мою психику от тотального замыкания в эти дни, просто сгорели. Сначала был шок. Холодный, липкий, почти тошнотворный шок, от которого онемели кончики пальцев. А затем, пробиваясь сквозь эту ледяную корку, пришло странное, неправильное тепло. Оно не было триумфальным. Скорее, оно ощущалось как горькая, но необходимая доза обезболивающего, медленно расползающегося под ребрами. Всю свою сознательную жизнь — и особенно с того проклятого дня, когда в мою реальность с ноги вышибли дверь вампиры, ведьмы и древние проклятия — я жила с одним разъедающим, мерзким ощущением. Я чувствовала себя просто сосудом. Красивой, удобной, но абсолютно пустой, взаимозаменяемой оболочкой. С каждым из этих древних монстров, будь то Клаус, Элайджа или даже сгинувший в Зазеркалье Микаэль, всё всегда начиналось по одному и тому же унизительному сценарию. Когда они только-только появлялись в моей жизни, их интерес, их взгляды, их одержимость всегда строились исключительно на других лицах. Они приходили, замечали меня, врывались в мое личное пространство, ломали мои границы только потому, что я была на кого-то похожа. Я была для них ходячим напоминанием. Куском живого мяса, завернутым в удобную ностальгическую обертку. И даже если потом, в будущем, узнав меня лучше, они клялись, что, глядя на меня, больше не видят призраков. Даже если они говорили, что Лилия, Жанна или Мария остались в прошлом, и искренне признавались, что полюбили именно меня, Лану Миллер... эта горькая, отвратительная мысль всё равно сидела на подкорке. Я знала правду: они все приходили не ко мне. Изначально они приходили к лицу своих бывших, трагичных, веками не закрытых гештальтов. Я была просто исторической ошибкой, которой не повезло родиться с этим конкретным набором генов. Девочкой, на которую надели чужую маску и заставили отвечать за чужие грехи. И вдруг — щелчок. Тупой, тяжелый удар реальности, ломающий эти старые, гнилые установки. Я — оригинал. Слово звучало в голове как-то пафосно, глупо и совершенно мне не подходило, но суть от этого не менялась. Я сидела на полу, тупо пялилась в ворс дорогого ковра и пыталась переварить, насколько абсурдно и жутко всё это было. Все эти великие женщины моего рода. Те самые, чьи имена веками шептали с благоговением и страхом, из-за которых начинались войны, рушились семьи и накладывались кровавые проклятия... они были лишь бледными тенями. Дефектными набросками. Кривыми, неполными копиями, в которых Клаус Майклсон из столетия в столетие отчаянно, до кровавых мозолей на своей черной душе, пытался найти мои черты. Это осознание не сделало меня королевой мира. Оно не дало мне корону. Оно дало мне лишь леденящий, мурашечный холод по позвоночнику и то самое странное, извращенное тепло от понимания, что я больше не чья-то тень. Клаус не был поехавшим психопатом, гоняющимся за призраком Жанны. Он тысячу лет ждал именно меня. Целое тысячелетие этот бессмертный хищник бродил по земле, сжигал города дотла, строил империи, и всё это время в его голове намертво засел образ злой девчонки в современной куртке, которая орала на него во время древнего ритуала. Мой уставший, воспаленный мозг начал методично, с холодной отстраненностью отматывать время назад, переосмысливая каждую деталь нашего с ним общения. Весь этот сюрреалистичный, залитый кровью «шедевро-отпуск» теперь приобретал совершенно иной, пугающе логичный смысл. Почему Клаус Майклсон — древнее существо, способное одним ленивым движением оторвать голову любому, кто посмеет на него не так посмотреть — терпел мои выходки? Почему он не свернул мне шею в первую же секунду моего дерзкого неповиновения? Почему он не запер меня в каком-нибудь сыром подвале, обмотав вербеновыми цепями, чтобы я просто сидела там, как послушная кукла, и ждала своей участи? Да, в первую секунду можно было бы списать всё это на мои гены. На лицо моих прабабок. Но, зная этого гибрида, зная его взрывную, неконтролируемую агрессию и абсолютную нетерпимость к чужому мнению, я холодно констатировала: одного только лица точно не хватило бы, чтобы удержать его гнев. Я не питала иллюзий. Он абсолютно не тот человек — не то существо, — которое оставило бы меня в живых просто за красивые глаза и правильные скулы. Потому что всё, что я делала, каждое мое слово, каждая провокация — это было слишком нервно для него. Слишком унизительно для его непомерного эго. Даже с учетом того, что он полностью, до последней капли заслуживал моей ненависти, любой другой на его месте, получив свою долгожданную «копию», давно сломал бы ей волю. Но он этого не сделал. Он покорно таскал за мной скрипучую тележку по супермаркету в шесть утра. Позволил мне напялить на свою голову эту нелепую соломенную шляпу с дурацким подсолнухом. Он сидел рядом со мной на полу, укачивая во время моих панических атак, и заставлял дышать. Потому что для него это не было просто игрой с едой или снисхождением к случайной девчонке. Для него это было возвращением той самой единственной истины из его прошлого. И к моему огромному, искреннему сожалению, моя проклятая эмпатия снова подняла свою голову, пробиваясь сквозь цинизм. Я поняла, что, как бы сильно я ни хотела его ненавидеть, я не могла винить его за эту одержимость. Люди, вампиры, древние гибриды — никто из нас не выбирает, в кого влюбляться. Кого искать тысячелетиями. Это ужасно, это страшно, это дико и до тошноты странно. Но, будем честны, лютый сюрреализм и странности — это то, чем я теперь живу на постоянной основе. Это моя новая норма. И понять этого «древнего идиота» тоже было можно. В памяти снова всплыли те три картины из самого темного угла мастерской, и меня кольнуло пониманием нашей зеркальной травмы. Это было даже не иронично, это было почти больно. Ведь он видел именно меня в свои самые худшие, самые черные дни. Моя магия выкидывала меня сквозь время прямо в эпицентр его личного ада. Я была рядом, когда на грязной земле лежало растерзанное волками тело маленького Хенрика. Я стояла под проливным дождем, когда жестокий, беспощадный Майкл избивал его до полусмерти, втаптывая в грязь. Я была там, когда его собственная мать накладывала на него проклятие. Я видела его первобытную, ничем не прикрытую боль. А теперь... теперь мы поменялись ролями. Теперь Клаус находился рядом со мной в мои самые худшие дни. Когда меня били ногами и пытали в сыром подвале Марио. Когда меня рвали на части панические атаки и удушье. Когда я сходила с ума от недосыпа, бросаясь на стены от истощения и крича, чтобы он не смел ко мне прикасаться. Мы были буквально связаны тем, что видели друг друга на самом дне. Без масок, без гордости, без сил. И это понимание, как бы я ни сопротивлялась, начало медленно давать трещины в той глухой стене, которую я возвела между нами. Я увидела за личиной непобедимого, жестокого монстра сломанного парня, который когда-то давно зацепился за мое злое лицо из будущего, как за единственный спасательный круг. Но стоило этой мысли оформиться, как мой разум сработал как ледяной душ. Рациональная, холодная, выжившая часть меня резко ударила по тормозам, скрежеща металлом. Я не собиралась тонуть в этом романтизированном дерьме. Я не собиралась всё прощать просто потому, что у него тяжелое прошлое и он красиво рисует. Быть «Той Самой» — это, конечно, льстит. Меня тошнило от самой концепции быть чьим-то смыслом жизни, но и отрицать очевидное я больше не могла. Холсты не врут. Однако я сама себе не позволю полностью в это провалиться и растаять. Во-первых, я слишком дорожу остатками своего рассудка. Во-вторых... он похитил меня. Да, он был одержим мной еще до моего рождения, да, он был готов на всё ради меня, судя по всему. Но его поступки... Мои пальцы сильнее впились в ткань штанов. Я заставила себя вспомнить всё. То, что он совершил там, в Мистик Фоллс. То, как хладнокровно, глядя мне в глаза, он убил тетю Дженну. Как чуть не выпил досуха Елену. Это не давало мне полностью, безоговорочно поверить в то, что раз я «Та Самая», то я в абсолютной безопасности. Хотя, если смотреть на этого гибрида без соплей и человеческой морали... да. В этом-то всё и дело. Он не был обычным человеком. Он был существом из другой вселенной, из другого тысячелетия, где законы природы и этика кардинально отличаются от наших. У них еда — это человеческая кровь и жизнь. Глупо судить акулу за то, что она ест рыбу. Но моя проблема заключалась не в его природе. А в том, что он прекрасно знал, что мне будет очень обидно. Он знал, какую чудовищную, разрывающую боль мне причинит смерть Дженны. Он понимал это — и всё равно сделал. Он поставил свои цели выше моих чувств. Так что нет. Никаких красивых падений в его объятия не предвидится. Мне придется всё выяснить, холодно и расчетливо. Шаг за шагом прощупать почву. Понять, насколько я действительно ценна для него сейчас, в этой реальности, а не в его тысячелетних фантазиях. Даже если эти слова о его одержимости ужасно режут слух, даже если где-то глубоко внутри моему ущемленному эго льстит, что я не дешевая копия, а бесценный оригинал... я не буду бросаться на него с признаниями. Мой мозг начал работать четко, как часы. Я не чувствовала себя великим стратегом, я чувствовала себя уставшей, битой девчонкой, которая просто нашла в кустах заряженный дробовик и теперь думала, как правильно снять его с предохранителя. Если я всё выясню и убежусь в определенных мелочах... то мне придется его любовь и одержимость ко мне использовать. Использовать. Слово было холодным, циничным, но оно идеально подходило для выживания. Я не настолько тупа и глупа, чтобы из-за парочки картин и тяжелого детства влюбляться в своего мучителя, даже если моя эмпатия настойчиво советует его пожалеть. Есть слишком много «но» и откровенных зашкваров, которые нельзя просто стереть ластиком и забыть. Мой внутренний список его грехов встал перед глазами, как бетонная стена. Моя мать, оказавшаяся под его прямой угрозой. Моя свобода и моя воля, которые он растоптал, засунув меня в машину. Его ледяная рука, сжимавшая мое горло в душе кабине отеля, когда я задыхалась от животного ужаса. Все те жестокие, высокомерные слова, которые он бросал мне в лицо. Дженна, чья кровь всё еще была на его руках. Потеря Микаэля, который пожертвовал собой во многом из-за того кровавого хаоса, который Клаус принес в мою жизнь. И все эти кошмары, подвалы, боль и грязь последних дней. Так что самым логичным, самым безопасным и правильным способом для меня будет использовать этого гибрида для своих целей. Я больше не буду убегать. Я буду диктовать правила. Я заставлю его плясать под мою дудку. Но чтобы убедиться в том, что я реально что-то для него значу, пустых философских размышлений на полу спальни недостаточно. Одно дело — картины, совсем другое — реальные действия. Мне нужно проверить это на деле. Создать ситуацию, бросить ему кость, спровоцировать его так, чтобы увидеть настоящие, ничем не прикрытые границы его терпения и его помешательства. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как дрожь в теле окончательно исчезает, оставляя после себя лишь ледяную, почти хирургическую собранность. Медленно поднявшись с пола, я подошла к зеркалу. Оттуда на меня смотрела бледная девушка с красными от недосыпа глазами и темными кругами под ними. Я выглядела уставшей, изломанной, но в моем взгляде больше не было затравленности жертвы. Я слабо, почти равнодушно усмехнулась своему отражению. Может, ты и ждал меня тысячу лет, Майклсон. Но теперь мы будем играть по моим правилам. Главное не утонуть в этой игре самой.

***

Вода была почти кипятком, но я этого не чувствовала. Я стояла под тугими, обжигающими струями душа, опершись обеими ладонями о холодный, скользкий кафель, и смотрела, как вода стекает по моим рукам, закручиваясь в воронку стока. Мое тело было тяжелым, чужим, словно состояло из свинца и ваты одновременно. Четвертые сутки без сна. Девяносто шесть часов непрерывного, изматывающего марафона на выживание. Мой мозг уже давно перешел в аварийный режим, и грань между реальностью и больным бредом истощенной психики начала стираться с пугающей скоростью. Закрывать глаза было нельзя. Стоило мне только моргнуть чуть дольше обычного, как темнота под веками мгновенно взрывалась чужими холодными руками, удушьем и запахом сырого бетона. Поэтому я смотрела на плитку так пристально, что узоры на ней начали шевелиться. Сквозь шум льющейся воды я вдруг уловила едва заметный, до боли знакомый запах. Терпкий, прохладный аромат озона, смешанный с чем-то неуловимо древним. Мое сердце пропустило удар, больно ударившись о ребра. Дыхание перехватило. Я резко повернула голову в сторону душевой кабины, где сквозь густой белый пар вырисовывался высокий, темный силуэт. Мики. Он стоял там, прислонившись плечом к стеклянной перегородке, скрестив руки на груди. Его лицо было наполовину скрыто паром, но я видела эту ухмылку. Ту самую раздражающую, высокомерную, невыносимо родную ухмылку, с которой он всегда смотрел на мои жалкие человеческие страдания. Серебряный свет, исходящий от него, казалось, делал пар вокруг гуще. — Мики? — выдохнула я. Мой голос дрогнул, разбиваясь о шум воды. Горло сжалось от внезапного, отчаянного приступа надежды. Я протянула мокрую, трясущуюся руку вперед, пытаясь коснуться его, пытаясь доказать себе, что это не конец, что он нашел выход... Мои пальцы схватили лишь горячий, влажный воздух. Силуэт растворился. Растаял, как дым, оставив после себя лишь глухой шум воды и мое собственное, загнанное отражение в хромированном кране. Я зажмурилась, тихо, зло зарычав сквозь стиснутые зубы, и ударила кулаком по стене. Больно. Отлично. Значит, я еще здесь. Значит, я просто схожу с ума. Мой мозг, отравленный отсутствием сна, начал подкидывать мне фантомы того, чего я хотела больше всего на свете, чтобы заставить меня сдаться. Но я не сдамся. Я не усну. Выключив воду резким, дерганым движением, я выбралась из кабины, обернула вокруг себя тяжелое махровое полотенце и подошла к раковине. Провела ладонью по запотевшему зеркалу, стирая конденсат, и замерла. На меня смотрело нечто. Я медленно моргнула, отказываясь верить, что это существо в зеркале — я. Кожа приобрела какой-то землисто-серый, почти прозрачный оттенок, сквозь который просвечивали вены. Губы были искусаны до кровавых трещин. А глаза... Боже мой. Под моими глазами залегли не просто синяки. Это были черные, провальные бездны, делавшие меня похожей на ходячий труп, который забыли закопать. Белки глаз были испещрены красной сеткой лопнувших капилляров. Я выглядела не просто плохо. Я выглядела жалко, изломанно и больно. Если честно, я выглядела как застарелая, уродливая мозоль на пятке у старой бабки. Меня передернуло от отвращения к самой себе. Злость — горячая, спасительная злость — вспыхнула внутри, разгоняя туман истощения. Нет. Я не позволю им видеть меня такой. Я не хочу выглядеть как сломанная, полумертвая жертва, которая держится на ногах только благодаря кофеину и упрямству. Если я решила, что с этого дня правила игры меняются, , то я должна выглядеть соответственно. Мой внешний вид должен стать моей броней, как раньше. Моим оружием. Я должна выглядеть на все сто процентов, чтобы при одном взгляде на меня ни у кого не возникло мысли о моей уязвимости. Я потянулась к косметичке на полке, но моя рука предательски дрогнула. Пальцы тряслись так сильно, что я даже не смогла бы ровно открутить колпачок от тонального крема, не говоря уже о том, чтобы нарисовать стрелки. Если я попытаюсь накраситься сама в таком состоянии, я буду похожа на Джокера после затяжного запоя. Я раздраженно отбросила косметичку. Мне нужен был профессионал. Визажист, который замажет эти круги под глазами, вернет моему лицу цвет и сделает так, чтобы я снова выглядела как Лана Миллер, а не как жертва кораблекрушения. Решение было принято. Я быстро натянула на себя свежую, выглаженную одежду — черные брюки и свободную, но стильную шелковую рубашку, — собрала влажные волосы в строгий узел и, нацепив на лицо маску холодного, непроницаемого раздражения, вышла из ванной. Мои ноги казались ватными, но я заставляла себя идти ровно. Я спускалась по широкой деревянной лестнице особняка, направляясь в гостиную, чтобы найти Клауса, когда до моего слуха донесся его голос. Он стоял спиной ко мне, у высокого панорамного окна, и говорил по телефону. Я мгновенно замерла на ступеньках, вслушиваясь. — ...Да, всё в силе, — его голос звучал так, как не звучал уже очень давно. В нем не было рычания, не было угрозы или усталости. В нем звенело предвкушение. Это был голос короля, который готовится взойти на трон. — Скажи им, что я буду там ровно через два часа. Пусть остаются на месте и ждут моего появления. И передай, что они приняли правильное решение. Те, кто пришел ко мне сам, обязательно будут вознаграждены. Клаус усмехнулся в трубку — сытой, хищной, абсолютно триумфальной усмешкой. Я прищурилась, анализируя каждое его слово. Мой мозг, несмотря на дикую усталость, заработал с хирургической точностью. Встреча. Через два часа. Те, кто пришел сам, будут вознаграждены. Оборотни? Будущие гибриды? Ведьмы? Неважно кто это был, важно было другое. У него сегодня намечалась грандиозная, жизненно важная встреча. Судя по его счастливому, вибрирующему от самодовольства тону, это было что-то, к чему он шел долгое время. Что-то, что требовало его личного, триумфального присутствия. Хладнокровие окатило меня с головы до ног, вытесняя остатки усталости. Внутри меня всё расчетливо подобралось. Вот он. Мой идеальный шанс. Вчера вечером я решила, что буду тестировать его одержимость. Буду проверять, насколько далеко заходит его помешательство на мне. И разве есть проверка лучше, чем заставить великого, занятого своими королевскими делами гибрида отвлечься от своей грандиозной встречи ради моей абсолютно бытовой, женской прихоти? Если он откажет, сославшись на занятость — значит, всё это дерьмо с картинами и извинениями имеет свои пределы. Но если он подчинится... если он сдвинет свой график ради моего каприза... тогда поводок на его шее затянется сильнее. Что конечно даст мне больше свободы действия. Я напустила на себя вид максимального, почти скучающего раздражения и продолжила спускаться по лестнице. Мои шаги по деревянным ступеням прозвучали достаточно громко, чтобы он меня услышал. Клаус мгновенно сбросил звонок и обернулся. Его гибридный слух и обоняние уловили мое появление еще до того, как я вошла в комнату. Взгляд золотистых глаз привычно, почти инстинктивно скользнул по мне, оценивая мое состояние. Увидев мои темные круги и бледность, он чуть нахмурился, и его триумфальное выражение лица мгновенно сменилось на легкую тревогу. — Лана, — начал он, делая шаг навстречу. — Ты всё еще не спала. Тебе нужно... — Мне нужен визажист, — перебила я его ледяным, резким тоном, не дав ему договорить. Я подошла к нему на расстояние пары метров и сложила руки на груди, смерив его высокомерным взглядом. — И он нужен мне прямо сейчас. Клаус замер. Тревога в его глазах сменилась абсолютным, искренним недоумением. Он моргнул, словно пытаясь понять, не ослышался ли он. — Визажист? — переспросил он, приподняв бровь. — Здесь? В лесах Миссисипи? — Да, Клаус, визажист, — процедила я сквозь зубы, закатив глаза так, будто объясняла прописные истины слабоумному. — Человек с кисточками, тональным кремом и способностью сделать так, чтобы я не выглядела как восставший из мертвых упырь. Я только что смотрела в зеркало, и, знаешь ли, зрелище не из приятных. Я выгляжу хуже, чем ты. А я физически не могу позволить себе выглядеть хуже тебя. Это вопрос моей гордости. Я выдавила из себя слабую, но ядовитую ухмылку, всем своим видом показывая, что это не обсуждается. Я видела, как в его голове крутятся шестеренки. Он только что собирался ехать на важнейшую встречу, собирался принимать присягу или строить армию, а тут стою я и требую найти мне мастера по макияжу в какой-то глуши. Любому другому существу за такую наглость он бы уже вырвал кадык. Я стояла и ждала. Мое сердце билось ровно, но где-то внутри всё замерло в ожидании его реакции. Губы Клауса дрогнули. Недоумение на его лице медленно, почти завораживающе начало сменяться пониманием. Он смотрел на мою дерзкую, вздернутую голову, на мои трясущиеся, но сжатые в кулаки руки, и в его глазах вдруг вспыхнул темный, восхищенный блеск. Он понял мою наглость. И, к моему ледяному удовлетворению, ему это понравилось. Его губы растянулись в широкой, фирменной ухмылке Майклсона. Он сунул руки в карманы брюк и склонил голову набок, разглядывая меня с таким обожанием, от которого нормальному человеку стало бы не по себе. — Признаться честно, любовь моя, — протянул он своим глубоким, бархатным голосом, в котором сквозила откровенная насмешка над самим собой. — За всю свою тысячелетнюю жизнь, свергая королей и уничтожая империи, я даже в самых смелых фантазиях не ожидал, что однажды буду выступать в роли агента по поиску визажистов для смертной девушки. Он сделал медленный шаг ко мне, не сводя с меня потемневших глаз. — Полагаю, сейчас я наблюдаю восьмое чудо света, — продолжил он, и его голос стал чуть ниже, приобретая те самые мурлыкающие интонации, от которых у меня обычно мурашки бежали по спине. — Твое упрямство поистине феноменально. Надеюсь, ты хотя бы по достоинству оценишь мое рвение сделать тебя... красивее меня. Он издевался. Он играл в эту игру вместе со мной, принимая условия, но при этом давая понять, что делает это добровольно. Он соглашался. Но я не позволила ни единому мускулу на своем лице выдать мое удовлетворение. Я сохранила выражение крайнего раздражения, холодно посмотрела прямо в его мерцающие глаза и отчеканила: — Это был приказ, Клаус. И ты должен был просто его выполнить, а не читать мне лекции о чудесах света. Время пошло. Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Я — ледяная, измученная, но непоколебимая. Он — древний, смертоносный монстр, который вдруг обнаружил, что ему чертовски нравится подчиняться. Клаус Майклсон, Великий гибрид, тяжело, картинно вздохнул, закатил глаза к потолку, всем своим видом выражая великомученическую покорность, и, развернувшись на пятках, пошел в сторону выхода из гостиной — видимо, чтобы озадачить своих шаек или Стефана поиском лучшего визажиста в штате. Как только его широкая спина скрылась за поворотом коридора, моя ледяная маска треснула. Губы сами собой растянулись в широкой, искренней, победной улыбке. Он отложил свою встречу, он проглотил мою наглость, он пошел выполнять мой приказ. Но мой триумф длился ровно две секунды. Внезапно мою челюсть свело от мощнейшего, первобытного, абсолютно неконтролируемого зевка. Я зевнула так широко и отчаянно, что у меня хрустнуло где-то в ухе, а на глазах выступили слезы. Улыбка мгновенно слетела с лица, уступая место чистой, концентрированной злости на собственную биологию. — Да чтоб тебя, — прошипела я сквозь зубы, злобно потирая слезящиеся глаза. Я могла строить из себя полную суку, могла дрессировать древних гибридов и выстраивать гениальные стратегии, но мое жалкое человеческое тело всё еще требовало сна. И этот факт бесил меня сейчас даже больше, чем вся тысячелетняя история семейки Майклсонов вместе взятая.

***

Сорок минут. Сорок, мать его, минут. Ровно столько времени понадобилось этому древнему ублюдку, чтобы из-под земли достать, притащить в этот мрачный особняк и поставить передо мной профессиональную визажистку. И это была не просто девочка из соседней парикмахерской. Судя по её накрахмаленному, безупречному виду, брендовому чемоданчику размером с небольшой сейф и легкому, едва уловимому запаху элитного парфюма, Клаус выдернул её из какого-то ультрадорогого салона для сливок общества. Её услуги явно стоили как крыло от самолета, а сама она привыкла работать с капризными женами сенаторов и кинозвездами, а не с изможденными девчонками в лесах Миссисипи. Я сидела в кресле посреди гостиной, сложив руки на груди, и откровенно злилась. Злилась на то, что Клаус решил эту проблему так легко и быстро. Да, заставить тысячелетнего гибрида искать мне мастера по макияжу — это была маленькая победа. Но для моего раздутого, ущемленного эго этого было катастрофически мало. Мой внутренний стратег требовал крови, требовал вывести его из себя. Я хотела, чтобы он пожалел, что вообще со мной связался. Тем более, меня бесила сама мысль: этот идиот сейчас соберется, наденет свою самую высокомерную ухмылку и поедет на свою грандиозную встречу, а я останусь здесь, запертая в четырех стенах, накрашенная и никому не нужная. Поэтому весь следующий час я превратила в филиал ада на земле. Я измывалась над этой бедной девушкой с садистским, почти профессиональным наслаждением. Я критиковала каждое её движение. Мне не нравился тон крема — он был «слишком желтым», потом «слишком розовым», потом «каким-то мертвецким». Я дергала головой, когда она пыталась нарисовать мне стрелки. Я вздыхала, закатывала глаза и цокала языком так громко, чтобы Клаус, стоявший неподалеку и наблюдавший за этим цирком, слышал каждую мою претензию. Я всем своим видом, каждым капризным словом пыталась показать именно ему, насколько мне некомфортно, насколько меня раздражает всё, что он делает. Но, к моему огромному сожалению и растущему бешенству, эта девочка оказалась киборгом с кисточками. Она всё слушала, кивала с профессиональной, застывшей улыбкой и, несмотря на то что я откровенно саботировала процесс, делала всё идеально. И пугающе быстро. Когда она в последний раз взмахнула пушистой кистью, припудривая мне нос, и отступила на шаг, я была вынуждена признать: она сотворила чудо. Из зеркала на меня смотрел не восставший из мертвых труп с четырехдневным недосыпом, а живая, яркая девушка. Я повернула голову, посмотрела прямо в глаза Клаусу, который всё это время молча наблюдал за моим спектаклем, и с чувством, с расстановкой произнесла: — Какой же ты всё-таки невыносимый урод, Клаус. Он лишь раздраженно сжал губы в тонкую линию, но не сказал ни слова. Как только визажистка, получив свой, видимо, астрономический гонорар, пулей вылетела из дома, я снова подошла к зеркалу и нахмурилась. Макияж был безупречным технически, но стилистически… Я выглядела как ебаная дорогая шлюха. Это был слишком плотный, слишком идеальный тон, слишком яркие, дерзкие глаза и губы, к которым я не привыкла. Это была маска, боевой раскрас, который я сама себе в жизни бы не сделала. Первой мыслью было пойти в ванную и смыть всё это к чертовой матери. Но я остановилась. Нет. Смывать не хотелось. Я решила, что этот вульгарный, вызывающий, абсолютно не мой макияж станет моим новым оружием. Я хотела бесить им Клауса. Я хотела, чтобы он смотрел на мое лицо, которое он тысячу лет идеализировал в своих картинах, и видел перед собой дешевку. Я хотела унизить его своим внешним видом перед его подчиненными. Но тут меня ждал второй, гораздо более сокрушительный провал. К моему полному, искреннему удивлению, Клаус вообще не изменил ко мне отношения. Когда я спустилась обратно, гордо неся на себе эту яркую, вызывающую маску, он посмотрел на меня абсолютно так же, как и всегда. Никакого отвращения. Никакого разочарования. Никаких других, оценивающих взглядов. Как будто на мне вообще не было ни грамма косметики. Это взбесило меня еще сильнее. Я начала корчить ему рожи, демонстративно подкрашивать губы прямо при нем и ядовито бросать: — Я сделала этот шлюхский макияж специально. Чтобы все, понимали, с какими людьми ты таскаешься. Мне вообще не сложно сыграть такую роль, если это хоть немного унизит твое гигантское эго, Майклсон. Я ждала взрыва. Ждала, что он рявкнет, прикажет мне умыться или назовет неблагодарной дрянью. Вместо этого он лишь хмыкнул, поправил манжеты своей рубашки и ответил с ленивой, изящной колкостью, которая абсолютно не переходила границы: — Твои попытки задеть меня очаровательны, любовь моя. Но чтобы унизить меня, тебе придется постараться чуть больше, чем просто накрасить ресницы. Он не давал мне топлива. Он виртуозно уворачивался от моих словесных ударов, тушил мои истерики своим спокойным, непробиваемым сарказмом, и это лишало меня возможности устроить полноценный скандал. Я не могла с ним ругаться, если он отказывался ругаться со мной в ответ. С каждым его спокойным ответом мое бешенство парадоксальным образом угасало, оставляя после себя лишь холодную, расчетливую ясность. И вот момент настал. Клаус и Стефан стояли у дверей, готовые уходить. Стефан, как всегда, выглядел как молчаливая, бездушная тень, а Клаус излучал ауру хозяина мира, который идет забирать свои владения. Мои мозги, подогретые кофеином и адреналином, начали лихорадочно работать. Я смотрела в их спины и понимала: я не хочу оставаться в этом доме. Я не хочу сидеть здесь и сходить с ума от тишины. Но, что еще важнее, я хотела проверить его. Я хотела довести свою провокацию до конца. Долго думать мне не пришлось. В моей руке всё еще была наполовину недопитая, остывшая кружка с кофе. Я прищурилась, прицелилась и, вложив в бросок всю свою злость и всё свое раздражение, швырнула её прямо в широкую спину Клауса. — Никлаус! Подожди, кретин! — крикнула я на весь холл. Кружка даже не долетела до его куртки. Сработали тысячелетние рефлексы. Клаус, даже не оборачиваясь, молниеносным движением выкинул руку назад и поймал летящий в него фарфор за долю секунды до удара. Кофе лишь слегка плеснул через край, не попав на его идеальную одежду. Моргнув, я обнаружила его уже прямо перед собой. Он преодолел расстояние между нами с вампирской скоростью. В его глазах полыхала раздраженная, опасная искра, челюсти были сжаты. — Ну что опять? — процедил он, тяжело дыша и глядя на меня сверху вниз. Я не отступила ни на миллиметр. Наоборот, я сделала шаг вперед, гордо вскинула подбородок, глядя ему прямо в его золотистые, злые глаза, и твердо, не терпящим возражений тоном произнесла: — Я хочу прогуляться. С тобой. Он моргнул, явно сбитый с толку. — Что? — Ты оглох, Майклсон? — я скрестила руки на груди. — Мне захотелось наконец-то сделать твою жизнь, хуже моим присутствием. Я еду с вами. Клаус медленно закатил глаза, всем своим видом показывая, как тяжело ему нести крест общения со мной. Но это длилось ровно секунду. Раздражение в его глазах вдруг растаяло, уступая место чему-то темному, глубокому и пугающе нежному. Его губы дрогнули, складываясь в ту самую фирменную, дьявольскую ухмылку, от которой у меня обычно перехватывало дыхание. — Что ты такое говоришь, любовь моя? — промурлыкал он, склонившись чуть ближе к моему лицу. Его голос стал низким, вибрирующим. — Как ты вообще можешь портить мне прогулку своим присутствием? Для меня это будет честью. Я замерла. Внутри меня, где-то за ребрами, внезапно поднялось мелкое, предательское чувство теплоты. Этот идиот всё понимал. Он знал, на что я способна. Он знал, что я четвертые сутки без сна, что я сейчас абсолютно неадекватна, что я сумасшедшая вдвойне и могу устроить ему грандиозный скандал прямо на глазах у тех, с кем он собирался встречаться. Он знал, что я еду туда исключительно для того, чтобы бесить его. И он всё равно брал меня с собой. Это осознание ударило по мне так сильно, что я не выдержала и слабо, почти против своей воли, заулыбалась. Но я быстро взяла себя в руки. Теплоту мгновенно перекрыла моя новая броня — холодная гордость. Я еще выше вздернула подбородок, смерив его высокомерным взглядом, и моя улыбка превратилась в оскал. — Ну что ж, прогулка так прогулка, Майклсон, — протянула я, обходя его и направляясь к выходу, где нас ждал Стефан. — Но имей в виду: в этот раз это прогулка уже с трезвой Ланой. И я тебя сразу предупреждаю — не жди от меня, что я буду умиляться или покупать тебе мелкие сувениры для твоего гибридного счастья. Одноразовых акций в твоей жизни и так было слишком мало, так что радуйся тому, что есть. Я толкнула входную дверь и вышла на крыльцо, чувствуя спиной его тяжелый, обжигающий взгляд.