Гемофобия

Воздух в арендованном доме в Арканзасе стал для меня физически невыносимым. Он казался густым, тяжелым, пропитанным запахом въевшейся пыли, бензина и моим собственным, липким, пульсирующим страхом, который я источала каждой клеточкой кожи. Я стояла посреди просторной гостиной, замерев, словно натянутая до предела струна. Мои руки были скрещены на груди, а пальцы впивались в предплечья с такой маниакальной силой, что я чувствовала, как под короткими ногтями пульсирует кровь, оставляя на коже глубокие, болезненные красные полумесяцы. Вся моя поза кричала об одном: тотальное, абсолютное сопротивление. Мои нервы, и без того истерзанные бессонными ночами, удушающими паническими атаками и постоянным присутствием вампиров, теперь напоминали оголенные, искрящиеся провода. Одно неверное движение, одно слово — и меня просто разорвет на части. Клаус стоял напротив меня, всего в паре метров. В его руках ритмично, с издевательской небрежностью позвякивали тяжелые черные ключи от внедорожника. Этот звук — дзинь-дзинь-дзинь — бил мне по воспаленному мозгу не хуже кувалды. Гибрид был собран, спокоен, идеально одет и, как всегда, излучал ту подавляющую, железобетонную уверенность хозяина положения, которая сейчас бесила меня больше всего на свете. — Пора ехать, Лана, — произнес он ровным, не терпящим абсолютно никаких возражений тоном, слегка повернув голову в сторону коридора. — Машина готова. Вещи уже в багажнике. — Я никуда не поеду. Слова вырвались из моего пересохшего, саднящего горла неожиданно хрипло, но с такой ледяной, непоколебимой твердостью, что монотонный звон ключей в руках Древнего мгновенно прекратился. Тишина, обрушившаяся на комнату, стала почти осязаемой. Клаус замер. Он медленно, обернулся всем телом. Его светлые брови сошлись на переносице, а в потемневших, золотистых глазах мелькнула тень раздражения. — Что ты сказала? — тихо, с пугающей расстановкой переспросил он, делая один медленный, почти скользящий шаг в мою сторону. — Я сказала, что не сяду в эту проклятую машину, — отчеканила я, с вызовом вздернув подбородок. Мой взгляд не дрогнул, я смотрела прямо в его глаза, хотя внутри всё сжималось и скручивалось в тугой узел от чудовищного физического истощения. — Меня тошнит от нее. Меня тошнит от этих замкнутых пространств, от мерзкого запаха кожаных сидений, от того, что мы едем сутками напролет, как гребаные кочевники, которым негде приткнуться. Я не могу больше дышать в этом металлическом гробу. Еще один день в этой коробке на колесах, и я просто вышибу окно на ходу. На диване у стены послышался тихий шорох. Стефан, который до этого момента безучастно рассматривал лепнину на потолке, погруженный в свою пустую безэмоциональность, чуть повернул голову. В его глазах, лишенных человечности, промелькнул ленивый, но явный, почти гастрономический интерес. Он явно делал мысленные ставки, как быстро его тысячелетний приятель свернет мне шею за такую неслыханную дерзость. Что с связи с последними событиями были равны к нулю, но откуда ему это знать? Челюсть Никлауса напряглась так сильно, что я услышала тихий скрип его зубов. Желваки угрожающе заиграли под бледной кожей. Великий гибрид, стоял и слушал, как ему ставит условия человеческая девчонка, которая едва держалась на собственных дрожащих ногах. Его взгляд стал острым как бритва. Он скользнул по моему лицу, явно готовясь разразиться гневной тирадой или просто перекинуть меня через плечо, как мешок с картошкой. Но затем его глаза замерли. Как он делает это все чаще в последнее время. Он увидел эти чудовищные, темные, почти черные круги под моими глазами, которые делали меня похожей на жертву многодневных побоев. Он увидел мою бледную, болезненно-прозрачную кожу, обтянувшие скулы, и эту мелкую, неконтролируемую дрожь, бьющую мои плечи, несмотря на теплую кофту. Вся его нарастающая вампирская ярость, весь его первородный гнев вдруг наткнулись на невидимую, но непробиваемую стену моего абсолютного, жалкого, физического распада. Клаус шумно, с громким шипением втянул воздух сквозь сжатые зубы и закатил глаза к потолку, явно ведя внутреннюю борьбу с желанием убивать и чем-то еще, глубоко спрятанным. — Хорошо, — процедил он сквозь зубы, резко, дерганым движением пряча ключи глубоко в карман брюк. — Если принцесса не желает путешествовать на машине, мы полетим. Я забронирую билеты на ближайший рейс. Довольна? Я лишь сильнее сжала руки на груди, чувствуя, как от концентрации злости и чудовищной усталости у меня начинает мелко, раздражающе дергаться нижнее веко. — Только учти, Майклсон, — бросила я ему прямо в лицо, не собираясь сдавать ни миллиметра своих позиций, потому что это было единственное, что у меня осталось — мое упрямство. — Если я лечу, то я лечу с комфортом. На экономе я не полечу. Я лучше сдохну здесь, прямо на этом пыльном ковре, чем буду нюхать чужие потные подмышки, сидеть с прижатыми к ушам коленями и слушать орущих младенцев три часа подряд. Клаус замер. Он посмотрел на меня взглядом, полным такого искреннего, глубинного недоумения, словно я только что заговорила с ним на забытом арамейском. А затем губы гибрида медленно, неотвратимо изогнулись в кривой, саркастичной ухмылке. — Эконом? — переспросил он с таким аристократичным, нескрываемым презрением, словно само это слово испачкало ему язык. — Любовь моя, я не летал экономом с момента изобретения авиации. Иди собирай свои вещи, пока я не передумал. Ровно через три часа мы уже поднимались по трапу небольшого, но до неприличия роскошного частного джета. Салон внутри больше напоминал гостиную пятизвездочного пентхауса, чем средство передвижения. Полированное красное дерево, кресла из мягчайшей светлой кожи, в которых можно было утонуть, приглушенный, теплый свет ламп и полная, абсолютная звукоизоляция, отрезающая нас от гула турбин. Стюардесса с безупречной, заученной улыбкой предложила напитки, но Клаус лишь небрежно отмахнулся от нее, приказав оставить нас в покое до самого приземления. Полет должен был продлиться около трех часов. Стефан, не теряя времени даром, почти сразу отключился: он откинул спинку своего кресла, вытянул длинные ноги, надел массивные наушники и погрузился в какое-то свое вампирское оцепенение. А я... я сидела, жестко вжавшись спиной в мягкую кожу сиденья, вцепившись пальцами в подлокотники так, что костяшки побелели, и не могла заставить себя даже нормально моргнуть. Мои глаза горели адским, сухим огнем, словно кто-то безжалостно насыпал под веки горсть мелкого, раскаленного песка и битого стекла. Мое тело буквально стонало, умоляя об отдыхе. Каждая мышца на спине, шее, ногах ныла тянущей, тупой болью, требуя, чтобы я просто расслабилась, опустила веки и позволила себе провалиться в долгожданную темноту. Но я не могла. Я физически не имела на это права. Стоило мне лишь на долю секунды, на мгновение поддаться этой слабости и опустить тяжелые, налитые свинцом веки, как реальность мгновенно исчезала, стиралась, как мел с доски. На смену роскошному салону самолета, свету ламп и запаху дорогой кожи тут же приходил мрак. Абсолютная, удушающая, давящая со всех сторон темнота. И в этой плотной, черной пустоте на меня тут же обрушивались десятки ледяных, мертвых рук. Они появлялись из ниоткуда. Грубые, безжалостные пальцы с силой хватали меня за волосы, откидывая голову назад. Чужие ладони скользили по моим плечам, рукам, ногам, сжимая плоть до гематом. Из темноты сыпались тупые, тяжелые, болезненные удары — в живот, по ребрам, по лицу. Я дергалась в своем кресле, пытаясь отбиться от невидимых врагов, но была парализована. А потом эти ледяные руки одновременно скользили вверх и намертво смыкались на моем горле. Пальцы сжимали трахею, перекрывая кислород. Я чувствовала эту фантомную, но такую реальную боль, эту дикую, первобытную панику удушья так ясно, словно меня действительно медленно и мучительно убивали прямо здесь, на высоте десяти тысяч метров. Мои легкие горели, грудная клетка судорожно вздымалась в попытках захватить хоть каплю воздуха, но тщетно. Я резко, с силой распахнула глаза, судорожно, с громким, свистящим звуком втягивая в себя пересушенный кондиционерами воздух салона. Сердце колотилось где-то в самом горле, норовя пробить грудную клетку и вырваться наружу. Лоб покрылся холодной испариной. Клаус, сидевший в кресле напротив, не спускал с меня пронзительного взгляда. На его коленях лежала толстая, открытая книга в кожаном переплете, но за все три часа полета он не перевернул ни единой страницы. Он сидел неподвижно, как статуя, и молча, с пугающей, тяжелой внимательностью наблюдал за тем, как я ежеминутно борюсь с собственным разрушающимся разумом. Он не лез. Не задавал идиотских вопросов. Не пытался взять меня за руку. И за это я была ему молчаливо, до скрежета зубов благодарна. Мы приземлились в Миссисипи к вечеру, когда небо окрасилось в грязновато-багровые тона. Воздух здесь разительно отличался от арканзасского. Он был влажным, липким, тяжелым, насквозь пропитанным запахом стоячей воды болот, гниющей древесины и сырой, потревоженной земли. От аэропорта нас забрал черный тонированный джип, и спустя час монотонной езды по извилистым, пустынным дорогам мы свернули на широкую гравийную аллею. Особняк, который снял Клаус, возвышался во мраке, словно зловещий памятник колониальной эпохе. Он был огромным, подавляющим своими размерами, с высокими белыми колоннами и широкими верандами. Но самым пугающим было его расположение. Дом стоял на самой опушке густого, абсолютно черного в сумерках леса. Старые, искореженные деревья с покрытыми мхом, скрюченными ветвями подступали почти вплотную к окнам первого этажа, словно пытаясь заглянуть внутрь и высмотреть там добычу. Едва переступив порог этого роскошного, но мертвого дома, я не проронила ни слова. С перекошенным от усталости и головной боли лицом я прошла мимо замерших вампиров, нашла первую попавшуюся ванную комнату и с силой захлопнула за собой тяжелую дубовую дверь, щелкнув замком. Я грубо сорвала с себя одежду, которая казалась мне пропитанной потом и страхом, брезгливо швырнула ее на мраморный пол и встала под тугие, жесткие струи воды в огромной душевой кабине. Я выкрутила кран на максимум. Кипяток обрушился на мои плечи, обжигая кожу, заставляя ее мгновенно краснеть и покрываться мурашками. Но мне нужна была эта физическая боль. Она отрезвляла. Она выжигала фантомные прикосновения мертвых рук на моем теле. Каждую ночь. Каждую чертову ночь происходило одно и то же. Удушье. Удары. Темнота. Этот липкий, первобытный ужас, который заставлял меня просыпаться с сорванным голосом. Я была измучена до такой степени, что мои мысли путались, превращаясь в густую, бессмысленную кашу. Я стояла под обжигающей водой, опершись ладонями о кафельную стену, и смотрела на то, как вода закручивается в сливном отверстии. Мои слезы высохли еще в том проклятом подвале, когда псы Марио рвали мою шею клыками, а я захлебывалась собственной кровью. Я оставила свою слабость там. Вместо слез глубоко внутри меня, в самом центре груди, начинала закипать злость. Черная, густая, как нефть, абсолютная злость. Я злилась на свою слабость. На этот животный, рефлекторный страх, который заставлял меня вздрагивать от каждой тени. — Раз уж эта ситуация не отпускает меня, — прошипела я сквозь крепко сжатые зубы, глядя прямо в черную дыру стока, словно это был выход в мой персональный ад. — То я просто не буду спать. Я не сдамся.

***

День первый. Я держалась на чистом, непробиваемом упрямстве и бурлящем в венах адреналине. Я выпила за сутки столько чашек крепчайшего черного кофе, что мое сердце стучало в ушах непрерывной барабанной дробью. Я ходила по огромному особняку кругами, методично изучая каждую комнату, каждую чертову картину на стенах, лишь бы не останавливаться. Я не позволяла себе сесть на диван больше, чем на пять минут. Как только я чувствовала, что веки тяжелеют, я вскакивала и начинала ходить снова. Я пережила эту ночь. День второй. Адреналин иссяк, оставив после себя выжженную, звенящую пустоту. Кофе перестал помогать, вызывая лишь болезненные спазмы в пустом желудке. Мои движения потеряли резкость и стали заторможенными, словно я двигалась под водой. В ушах стоял постоянный, изматывающий белый шум — ровное, шипящее гудение, сквозь которое звуки реального мира пробивались с трудом. Пространство вокруг начало искажаться: коридоры казались бесконечными, а тени от мебели — слишком длинными, слишком самостоятельными. День третий. Я перестала быть человеком. Я превратилась в монстра. Моя психика рухнула, осыпалась, как старая штукатурка, оставив на поверхности только обнаженные, кровоточащие нервы и чистую, концентрированную агрессию. Я шла по широкому коридору особняка, тяжело волоча ноги по дорогому паркету, как убитая собака, которая наелась ядерных отходов, восстала из могилы и не спала сто лет. От меня в буквальном смысле фонило яростью. Кожа приобрела сероватый оттенок, губы потрескались, а под глазами залегли такие черные провалы, что казалось, у меня там синяки. Я забрела в гостиную. Стефан Сальваторе стоял у старинного мини-бара. Он был одет в чистую черную рубашку и выглядел, как назло, свежим и абсолютно безмятежным. В его руке были изящные серебряные щипцы. Он взял из ведерка кубик льда и бросил его в хрустальный стакан. Дзинь. Звук удара льда о стекло. Для нормального уха — тихий, приятный звук. Для моего воспаленного, раскаленного мозга — оглушительный взрыв. Дзинь. Второй кубик. Я резко затормозила посреди комнаты. Мои ноздри раздулись, руки непроизвольно сжались в кулаки. — Стефан, — мой голос был похож на скрежет ржавого металла по стеклу, сухой и скрипучий. — Ты можешь не звенеть этим гребаным льдом так громко?! Сальваторе замер со стаканом в одной руке и щипцами в другой. Он медленно повернул ко мне голову, окинул взглядом мою трясущуюся, сгорбленную фигуру, оценивая масштаб катастрофы, и вопросительно изогнул бровь. — Я просто делаю себе выпить, Лана, — ответил он абсолютно ровным, лишенным всяких эмоций тоном. — У меня от этого звука сейчас мозг через нос вытечет! — рявкнула я на него, делая агрессивный шаг вперед. — Если так хочешь бухать свою бормотуху, значит, пей теплым! Не смей тут звенеть! Стефан секунду молча смотрел на меня, затем пожал плечами, отложил щипцы и поднес стакан к губам. Я развернулась и злобно пошаркала в сторону кухни, проклиная про себя весь вампирский род. Но если Стефану доставались лишь случайные, обрывочные вспышки моего гнева, то Клаусу повезло гораздо меньше. Он всегда был рядом. Он маячил на периферии моего зрения, как черная тень, постоянно контролируя, постоянно наблюдая. Поздно вечером того же дня я сидела за огромным дубовым столом на тускло освещенной кухне. Я сжимала холодными, трясущимися пальцами пустую белую кружку, просто чтобы руки были чем-то заняты. В глазах нещадно двоилось. Тени от кухонных шкафчиков, казалось, удлинялись и ползли по стенам. Мне нужно было закрыть глаза. Мое тело кричало об этом. Но я знала — стоит мне только моргнуть, стоит опустить ресницы, и эта удушающая, непроглядная темнота с десятками ледяных, мертвых рук снова сомкнется на моей шее. Я буду задыхаться, глотая пустоту. Меня будут бить вслепую. Снова. И снова. Сзади послышались тихие, почти невесомые шаги. Волоски на моем затылке встали дыбом. Никлаус вошел на кухню абсолютно бесшумно и остановился в нескольких метрах от стола, засунув руки в карманы темных брюк. — Лана, — его голос прозвучал низко, ровно, но с отчетливыми, вибрирующими стальными нотками, которые выдавали его крайнее напряжение. — Это зашло слишком далеко. Я не повернула головы. Лишь сильнее вцепилась в ручку кружки. — Ты убиваешь себя, — продолжил он, делая медленный шаг ближе. — Твое сердцебиение сбивается с ритма каждую минуту. Ты бледнее мела. Тебе нужно поспать. Если ты сейчас же не встанешь из-за этого стола и не пойдешь в кровать, я отнесу тебя туда сам и заставлю уснуть. Для твоего же блага. Щелчок. Последний предохранитель в моей голове просто выбило с искрами. Я вскочила со стула так резко и с такой силой, что тяжелый деревянный стул с грохотом рухнул на каменный пол, издав оглушительный треск. Пустая кружка выскользнула из моих сведенных судорогой пальцев, упала на плитку и разбилась вдребезги, разлетевшись десятками острых белых осколков прямо под мои босые ноги. — Только попробуй! — мой голос сорвался на дикий, агрессивный, первобытный визг, который разодрал мне горло. Я развернулась к нему всем телом, чувствуя, как меня трясет от макушки до пят в припадке чистой ярости. — Только прикоснись ко мне, Майклсон! — орала я, шагнув прямо на битое стекло и не чувствуя боли. — Попробуй использовать на мне свою чертову вампирскую силу, попробуй применить свою магию, и я клянусь, я найду гребаный кол из белого дуба и засуну его тебе прямо в глотку, пока ты будешь спать! Клаус замер. В его глазах вспыхнул опасный, золотистый свет хищника, но он не двинулся с места. — Думаешь, ты всё можешь починить?! — продолжала я надрываться, размахивая трясущимися руками в воздухе. Мой голос метался по кухне, отражаясь от стен. — Думаешь, ты можешь просто приказать мне спать, и кошмары исчезнут?! Оставь меня в покое! Просто, блять, оставь меня в покое! Я ненавижу тебя! Ненавижу твою удушающую заботу, ненавижу этот дом, ненавижу то, что я вообще здесь нахожусь! Я кричала, выплевывая слова вместе с воздухом, тяжело и прерывисто дыша. Грудь вздымалась так быстро, что ребрам было больно. Я ждала, что он ответит. Что он рявкнет на меня в ответ. Что он, как тысячелетний монстр, швырнет меня в стену, чтобы заткнуть. Но Клаус стоял абсолютно неподвижно. Он принял на себя всю эту грязную, токсичную волну моей ненависти, не моргнув и глазом. Желваки на его лице ходили ходуном, но он смотрел на меня. — Ненавидь меня, — вдруг произнес он тихим, почти хриплым, глубоким голосом, в котором не было ни капли злости. Только глухое, тяжелое смирение. — Кричи на меня. Разбей всю посуду в этом доме, если хочешь. Вырви мне сердце. Он посмотрел мне прямо в глаза, и его взгляд был пронзительным до боли. — Но я никуда не уйду, Лана. Я не оставлю тебя одну с твоими демонами. Эти слова тяжело повисли в воздухе, густом от моего крика. И вдруг вся моя агрессия, весь этот пылающий, неконтролируемый гнев мгновенно выгорели. Они наткнулись на стену его спокойного упрямства и испарились. Костер погас, оставив после себя лишь абсолютную, тошнотворную, сосущую пустоту тотального истощения. Никаких слез. Никакого облегчения. Только сухая, саднящая боль в груди и гудящая голова. Я молча, тяжело сглотнув, отвернулась от него. Я не хотела больше видеть его лицо, не хотела слушать его обещания. Я сделала один неуверенный шаг к выходу с кухни, но мои ноги, ватные и не слушающиеся меня от трехдневного недосыпа, вдруг предательски подкосились. Лодыжка подогнулась, и я споткнулась, стремительно теряя равновесие, едва не рухнув коленями прямо на рассыпанные по полу острые осколки кружки. Сзади раздался резкий свист рассекаемого воздуха — Клаус на вампирской скорости рванул ко мне, инстинктивно вытягивая руки, чтобы поймать меня. Но я была быстрее в своем упрямстве. Я резко, до хруста в суставах, выставила руку вперед и с силой оперлась ладонью о край тяжелой кухонной столешницы. Я удержалась на ногах сама. Оттолкнула его невидимую помощь. Тяжело, с хрипом втягивая воздух, я оттолкнулась от стола, выпрямилась и, пошатываясь, ссутулив плечи, вышла с освещенной кухни в темный, мрачный коридор особняка. — БЛЯТЬ! — заорала я во всё свое сорванное горло, вложив в это слово всю безысходность, боль и ненависть к себе. Мой злой, отчаянный голос эхом разнесся по всем этажам этого проклятого дома, утонув в густой тишине миссисипского леса.

***

Эта ночь превратилась для меня в бесконечный, изматывающий марафон на выживание. Тишина огромного особняка давила на барабанные перепонки. Я бесцельно бродила по темным, длинным коридорам, словно неупокоенный призрак. Мое тело было тяжелым, ватным, мышцы ныли от чудовищного перенапряжения, но я знала: стоит мне только лечь, стоит только закрыть глаза — и кошмары тут же вцепятся мне в горло своими ледяными руками. Я выбирала движение. Пока я иду, пока мои босые ноги касаются холодного паркета, я остаюсь в реальности. Мой маршрут был хаотичным, пока ноги сами не принесли меня к приоткрытой двери. Комната Стефана. Я замерла на пороге, прислонившись плечом к косяку, и устало заглянула внутрь. Сальваторе спал. Он раскинулся на огромной кровати поверх скомканных простыней в одних только темных боксерах. Свет луны выхватывал из полумрака идеальный рельеф его мышц. Он дышал ровно, глубоко, и в этот момент в нем не было ни капли от того жуткого Потрошителя без человечности, которым он стал. Внутри меня вдруг шевельнулось такое отчаянное, почти детское желание — просто подойти, лечь рядом с ним на эту мягкую постель, свернуться калачиком, уткнуться носом в его теплое плечо и уснуть. Просто уснуть, зная, что рядом есть кто-то, кто защитит меня от темноты. Стефан всегда был для меня этой безопасной гаванью. Но мне было нельзя. Мой мозг не пощадит меня даже в его объятиях. Я тяжело вздохнула, отлипла от дверного косяка и, тихо ступая по ковру, подошла к кровати. Подняв с пола сползшее пуховое одеяло, я осторожно, стараясь не разбудить вампира, набросила его на широкие плечи Стефана. — Спасибо, — вдруг раздался в тишине его хриплый, сонный голос. Я замерла. Моя искренняя, почти сентиментальная забота вдруг наткнулась на этот его ленивый тон, и вся моя внутренняя колючесть мгновенно вернулась на место. Мое лицо стало абсолютно серьезным и непроницаемым. Я молча развернулась на пятках, ухватилась за край одеяла, которое только что так бережно на него накинула, и одним резким, безжалостным движением стянула его обратно, сбросив на пол. Стефан медленно открыл глаза. Он приподнялся на локтях, и в лунном свете я увидела, как его губы растягиваются в ленивой, откровенно издевательской ухмылке. Ему явно нравились эти мои перепады настроения. Я закатила свои воспаленные глаза так сильно, что они едва не остались где-то в затылке. — Будь осторожнее, Стефан, — процедила я с сарказмом, кивнув на его полуголый вид. — Не надо оставлять открытым это место, а то вдруг сумасшедшие, возбужденные девушки проберутся в дом и попытаются украсть его. Стефан насмешливо нахмурил брови, явно собираясь выдать в ответ какую-нибудь колкость в стиле Потрошителя, но я не дала ему этого шанса. С абсолютно каменным лицом я подняла руку, показала ему средний палец и, круто развернувшись, вышла из его комнаты, оставив его наедине с его уязвленным вампирским эго. Я побрела дальше по коридору, пока не остановилась перед другой дверью. Это была комната, соседняя со спальней Клауса. Обычно она была заперта, но сейчас створка оказалась слегка приоткрыта. Изнутри доносился стойкий, резкий запах масляных красок, растворителя и свежей древесины. Любопытство, подогретое бессонницей, взяло верх. Я осторожно толкнула дверь и неслышно шагнула внутрь. И застыла. Это была мастерская. Огромная, просторная студия, залитая холодным лунным светом, пробивающимся сквозь высокие панорамные окна. Но не интерьер заставил мое сердце пропустить удар. Повсюду — на мольбертах, прислоненные к стенам, небрежно разложенные на столах — были картины. И на всех этих картинах была я. Именно я. Лана Миллер. Я медленно пошла вдоль стен, чувствуя, как внутри зарождается странное, липкое чувство нереальности происходящего. Я вглядывалась в холсты. Вот я злая, со сведенными на переносице бровями. Вот я весело смеюсь, запрокинув голову. Вот я с той самой фирменной, саркастичной ухмылкой, которую обычно приберегала для Майклсонов. Была даже пара холстов, где я была изображена полностью обнаженной, прикрытой лишь искусно выписанными тенями. Но самое главное — на мне была моя одежда. Модные, современные вещи из двадцать первого века. Мои джинсы, мои футболки. Никаких старинных корсетов из прошлых столетий. И вдруг мой взгляд наткнулся на дальний, затененный угол студии. Там, отдельно от остальных, стояли три картины. Они разительно отличались от всего остального. От них веяло древностью, липким мраком и настоящей, концентрированной болью. Я подошла ближе. Мои колени внезапно ослабли. На первом холсте был изображен густой, промерзший лес. На мокрой земле, перепачканная в грязи и крови, на коленях стояла девушка в странной, современной куртке. Это была я. Мои руки тянулись к бездыханному телу маленького Хенрика. На второй картине стена проливного дождя скрывала очертания бревенчатых домов. На земле лежал избитый до полусмерти юноша, а над ним, скрестив руки на груди, с до боли знакомым раздраженным лицом стояла всё та же девушка из будущего. Я. А третья картина... Кроваво-красный закат. Пылающий невидимый барьер древней магии. И я, выкрикивающая что-то прямо в лицо новообращенному вампиру-Клаусу, пальцы которого мертвой хваткой впились в мое плечо. Они были здесь. Мои проклятые «сны». Написанные маслом на холсте с пугающей, фотографической точностью. Каждый мазок дышал той самой реальностью, которую я испытала. В мастерской было абсолютно тихо. Только мое собственное, загнанное дыхание нарушало этот покой. Я стояла перед этими картинами, и в моей голове с оглушительным треском начали сходиться тектонические плиты реальности. Мой измученный, не спавший трое суток мозг лихорадочно сопоставлял факты. Он нарисовал это. Он нарисовал меня в своем прошлом. В моей одежде. С моим лицом. Я впилась взглядом в холст с кровавым закатом. Это были не просто галлюцинации моего больного разума. Это происходило на самом деле. Моя магия выкидывала меня сквозь время, и он... он видел меня там. Он запомнил меня тысячу лет назад. Всё это время я пряталась за удобной, циничной мыслью, что я для него — лишь «запасной вариант». Очередная девчонка из рода Миллер, которой не повезло родиться с лицом его мертвых любовниц. Я думала, что он ищет в моих чертах Жанну или Марию. Но глядя на эти картины, я поняла, насколько слепой и глупой была. Он не искал их во мне. Это в них он всё это время искал меня. Я была оригиналом. Я была той самой первопричиной, тем самым призраком, из-за которого Великий Гибрид вообще обратил внимание на женщин с моим лицом. Они были лишь бледными, дефектными копиями, в которых он надеялся найти ту самую странную девчонку из будущего, что орала на него во время ритуала. Осознание было настолько чудовищным, настолько подавляющим, что мне физически не хватило воздуха. Комната слегка покачнулась. Я попятилась от картин, чувствуя, как паника ледяными когтями сжимает внутренности. Нет. Я не хотела с этим разбираться. Я не хотела знать, как это возможно, и уж тем более не хотела быть центром его тысячелетней одержимости. Нужно было уйти. Прямо сейчас. Просто свалить, закрыться в своей комнате и сделать вид, что я никогда сюда не заходила. Я резко развернулась на пятках, собираясь быстрым шагом покинуть мастерскую. Но я замерла, так и не сделав ни шага. В дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, стоял Клаус. Я понятия не имела, как долго он там находился. В простых темных брюках, с расстегнутым воротом рубашки, он спокойно крутил в руке стакан с бурбоном. Его золотистые глаза пристально наблюдали за моим побледневшим лицом, а затем скользнули по трем картинам из прошлого за моей спиной. — Я всё гадал, когда же твое любопытство приведет тебя в эту комнату, — произнес Клаус ровным, спокойным голосом, нарушая звенящую тишину. Он сделал неторопливый глоток из стакана. — Судя по твоему лицу, ты прекрасно помнишь эти моменты. Значит, мой разум всё это время мне не лгал. И это действительно была ты. Слова прозвучали как констатация самого обычного факта. Для него это не было потрясением — для него это было лишь подтверждением того, что он не сошел с ума тысячу лет назад. Мой инстинкт самосохранения взвыл сиреной. Никаких вопросов. Включить броню и уйти. Я мгновенно натянула на себя свою лучшую маску — маску абсолютно равнодушной стервы, хотя сердце билось где-то в горле. — Вау, — холодно выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и безразлично. Я небрежно, на ходу махнула рукой в сторону мольбертов. — Впечатляет. Круто рисуешь, Клаус. Не знала, что у тебя хорошо получается. Но мне пора. Опустив взгляд, я решительно шагнула вперед, собираясь просто протиснуться мимо него в спасительный коридор. Я не задала ни одного вопроса. Я даже не посмотрела ему в глаза. Но я не сделала и шага за порог. Его сильная рука перехватила мое предплечье. Движение было быстрым, но не грубым. Просто непреодолимая, абсолютная преграда. Он не дал мне сбежать. Я замерла, стоя к нему полубоком, чувствуя, как от его прикосновения по коже бегут мурашки. Я упорно молчала, ожидая, что он сейчас начнет развивать тему картин. Но Клаус не сказал о них ни слова. — Лана, я... — его голос, обычно такой властный и уверенный, вдруг споткнулся и оборвался. Он замолчал. Его челюсть напряглась. Я медленно, всё еще находясь в состоянии глубочайшего шока от сделанных в студии открытий, подняла на него взгляд, изогнула бровь и тихо подтолкнула: — Ты? Клаус тяжело сглотнул. Желваки на его скулах заходили ходуном. Было видно, как ему физически тяжело дается то, что он собирался произнести. Его гигантское, тысячелетнее эго сейчас скрипело и ломалось где-то внутри. — Я хотел попросить у тебя прощения, — выдавил он из себя напряженным, почти сухим тоном, глядя мне прямо в глаза. — За ту ситуацию в душе. Мои глаза округлились сами собой. Я уставилась на него с абсолютным, первобытным непониманием. Древний гибрид. Монстр из ночных кошмаров. Никлаус Майклсон. Стоит передо мной и... просит прощения? За то, что перегнул палку? Я снова открыла и закрыла рот, полностью лишенная дара речи. Это было настолько сюрреалистично, что мой перегруженный мозг просто отказался это обрабатывать. Сначала я узнаю, что была оригиналом для его одержимости, а теперь он передо мной извиняется. Реальность окончательно сошла с ума. — Я... я прощаю тебя, — наконец выдохнула я, всё еще не веря собственным ушам. Я внимательно посмотрела на него. Мои слова не принесли ему никакого облегчения. Он продолжал стоять весь напряженный, как натянутая струна. Его плечи были каменными. И тут до меня дошло. Я не удержалась и слабо, чуть нервно ухмыльнулась. Он выдавил из себя это извинение с огромным, почти болезненным желанием потешить свое эго, доказав самому себе, что он может переступить через свою гордость. Но ему было чертовски, невыносимо тяжело это сделать. И за то, что он всё-таки заставил себя извиняться передо мной, я была ему безмерно благодарна. Моя ухмылка стала чуть мягче. — Уже поздно, — негромко сказала я, мягко высвобождая свою руку. — Тебе нужно отдохнуть. Завтра у тебя тяжелый день. Клаус ничего не ответил, лишь так же напряженно, молча смотрел на меня. Напоследок я легко, искренне улыбнулась ему и, развернувшись, пошла прочь по коридору, оставив Первородного гибрида наедине с его картинами и его уязвленной, но прирученной гордостью.