Гемофобия

Тьма. Абсолютная, удушающая, пропахшая вековой пылью тьма и агония, разрывающая грудную клетку. Первое, что почувствовал Элайджа, когда сознание с мучительным скрипом вернулось к нему — это всепоглощающая, дикая боль. Серебряного кинжала больше не было, но фантомное ощущение раскаленного металла всё ещё жгло внутренности. Его иссохшая, серая кожа казалась чужой, а вены, похожие на пересохшие русла рек, начали мучительно, каплю за каплей, наполняться густой темной кровью. Его мозг лихорадочно пытался собраться. Кто вытащил клинок? Где он? Но мысли оборвались, не успев оформиться. По обостренным, изголодавшимся рецепторам прямо сквозь затхлый воздух закрытого гроба ударил запах. Элайджа напрягся всем своим окаменевшим телом. Он судорожно, со свистом втянул воздух. Этот запах прошиб его насквозь. Густой, дурманящий аромат сирени и теплой ванили, смешанный с едкими нотками крепкого алкоголя и соли от недавних слез. Лана. На фоне жесткого дерева гроба, запаха сырости и его собственной мертвой, холодной кожи, она была настоящим эпицентром жизни. Маленькая, невероятно горячая печь. Её мягкое тело тяжело и доверчиво вдавливалось в него, а пульс мерно и громко бился прямо у его пересохших губ. Первой реакцией был чистый, первобытный монстр. Элайджа не пил несколько недель. Жажда взревела так, что барабанные перепонки едва не лопнули от шума его собственной закипающей крови. Клыки с режущей болью прорвали десны, а глаза мгновенно залила черная, слепая пустота. Пища была здесь. Одно движение — и он вопьется в эту тонкую шею, выпивая её жизнь до дна. Но он заставил себя остановиться. Усилием воли, которое стоило ему едва ли не рассудка, он загнал монстра обратно в клетку. До его слуха донеслось её тихое, прерывистое дыхание. Она плакала. Она напилась. И она, превозмогая всё, вырвала этот проклятый клинок, а затем просто залезла к нему и закрыла крышку, пряча их обоих от тех, кто ходил снаружи. Она спала на его груди с такой абсолютной, беззащитной покорностью, что у Первородного защемило мертвую мышцу в груди. «Спи, — мысленно поклялся он, до крови вжимая собственные когти в ладони. — Спи. Я потерплю». Но его выдержке предстояло пройти через настоящий ад. Время в закрытом пространстве тянулось невыносимо медленно. Воздух накалялся от её дыхания и тепла её тела. Прошел час. А для Элайджы вечность. Маленькое пространство гроба давила на психику, но хуже всего была сенсорная перегрузка. Каждое её микродвижение, каждый вздох ощущался на его восстанавливающихся нервных окончаниях как удар током. И тут Лана заерзала во сне. Ей стало неудобно. Она тихо, сонно выдохнула и сдвинулась ниже, тесно притираясь своими мягкими бедрами к его ногам. Трение ткани о ткань в этой абсолютной тесноте прозвучало для него оглушительно. Это движение стало искрой, брошенной в пороховой склад. Вампирская жажда крови, не найдя выхода, внезапно и пугающе мутировала. Маленькая часть оставшейся в нем крови тяжелым, раскаленным свинцом рухнула вниз. Элайджа судорожно сглотнул, чувствуя, как у него перехватывает дыхание. Он терял контроль. Для него — тысячелетнего стратега, идеального джентльмена, чьей главной броней всегда была безупречная, ледяная выдержка — это было хуже смерти. Он ненавидел то, что с ним сейчас происходило. Ненавидел эту животную, подростковую слабость. Его мозг кричал, приказывал остановиться, но тело его больше не слушалось. Лана меняла его. Она ломала его изнутри, сдирая с него эту тысячелетнюю аристократичную маску, превращая в дрожащего, обезумевшего раба своих желаний. И для этого ей даже не нужно было быть в сознании — хватало просто того, что она дышала и двигалась на нем. Это бессилие сводило его с ума, смешивая ярость на самого себя с диким, первобытным вожделением. Она снова пошевелилась, устраиваясь поудобнее, и её колено случайно скользнуло между его ног. Элайджа до хруста сжал челюсти, запрокидывая голову назад. Каменный, пульсирующий стояк причинял физическую боль. В узком пространстве гроба, учитывая его весьма внушительные размеры, теснота брюк стала настоящей пыткой. Это было не скрыть. Если она сейчас проснется и пошевелится еще раз, она неизбежно почувствует, до какого жалкого, животного состояния довела Первородного. Он зажмурился, до крови прокусывая собственную нижнюю губу, только бы не издать ни звука. Его разрывало на части от голода и дикого, пульсирующего возбуждения. «Только не просыпайся, — умолял он в темноте, изнывая от этой сладостной, унизительной агонии. — Только не сейчас».

***

Сон отступал неохотно, вязко, словно я пыталась вынырнуть из густого, темного сиропа. Первое, что пробилось сквозь пьяную пелену — это катастрофическая, удушающая нехватка кислорода. Воздух внутри тесного пространства был невероятно тяжелым, спертым и влажным, каждый вдох обжигал легкие. А еще… что-то пугающе твердое, раскаленное и пульсирующее настойчиво упиралось мне прямо в бедро. Я даже не открыла глаза. Мой сонный, всё еще одурманенный алкоголем мозг решил проблему самым примитивным образом. Я раздраженно дернула рукой вслепую, пытаясь отодвинуть эту неудобную, жесткую преграду, которая мешала мне спать. Но преграда никуда не делась. Более того, под моими настойчивыми пальцами она стала еще тверже, словно реагируя на прикосновение. Я недовольно нахмурилась во сне и, упрямо надавив ладонью, попыталась оттолкнуть это от себя еще сильнее. И в эту же секунду звенящую, давящую тишину разорвал звук. Это был стон. Глухой, рваный, вибрирующий в самой грудной клетке мужской стон, полный абсолютно невыносимой, граничащей с безумием агонии. Я резко распахнула глаза. Меня мгновенно бросило в жар, волна которого прокатилась от макушки до кончиков пальцев. Только сейчас до меня дошло, что именно происходит. Чьи-то огромные, напряженные до каменной твердости ладони намертво, почти до синяков вцепились в мои бедра. Я задыхалась от духоты, мое тело горело, как в тяжелой лихорадке, а кожа покрылась липкой испариной. Пьяный туман в голове рассеялся ровно настолько, чтобы я в чистом, первобытном шоке осознала: я лежу в наглухо закрытом гробу. На Элайдже Майклсоне. И то, что я только что так активно и раздраженно пыталась отодвинуть рукой… был его член. Мои щеки вспыхнули ядерным пламенем. Я затаила дыхание, боясь пошевелиться, и подняла взгляд. Элайджа находился на абсолютном, физическом пределе. Он запрокинул голову, до хруста вжимаясь затылком в жесткие деревянные доски, его широкая грудь тяжело и судорожно вздымалась под моей тяжестью. Он специально, изо всех своих тысячелетних вампирских сил избегал моего лица. Его потемневший, дикий взгляд был устремлен куда-то в мой лоб, в пустоту над моей головой — куда угодно, лишь бы не смотреть вниз, лишь бы не встретиться со мной глазами и не сорваться окончательно. Я замерла, парализованная этим зрелищем. Трезвая Лана где-то на самых задворках сознания билась головой о ментальную решетку, истошно вопя: «Выбирайся! Немедленно выбивай крышку магией и беги отсюда, идиотка!». Но эта самая идиотка Ланочка Миллер… она категорически не хотела двигаться. Как последняя извращенка, потерявшая инстинкт самосохранения, я просто лежала на нем, задыхаясь от жары, и ощущала то, что не должна была ощущать. Это было похоже на то крышесносное, темное чувство, которое накрыло меня тогда в подвале, но сейчас оно было выкручено на максимум, усиленное алкоголем и клаустрофобией. Каждая клетка моего тела плавилась от его невероятной близости, от звука его тяжелого дыхания и от осознания того, насколько отчаянно он меня хотел. Пытаясь хоть как-то заставить свое расплавленное тело слушаться, я всё же предприняла попытку сделать движение. Всего один неуклюжий, дерганый рывок, чтобы отодвинуться и начать выбираться на свободу. Но это была фатальная ошибка. Элайджа, чей рассудок уже буквально плавился от жажды и вожделения, воспринял это совершенно иначе. Для него это не было попыткой к бегству. И будем честны перед самими собой — та темная, порочная часть внутри меня явно не хотела никуда сбегать. Когда я дернулась, Элайджа больше не смог сдерживаться. Идеальный джентльмен был мертв. С глухим, вибрирующим звериным рычанием он подался мне навстречу. Его горячие руки с сокрушительной, властной силой смяли мои бедра, намертво притирая меня к своему каменному напряжению, не оставляя ни миллиметра свободного пространства. Я громко, прерывисто ахнула, невольно выгибаясь дугой. Мое тело запылало так, словно меня бросили в костер. Мозг отключился к чертям собачьим. Здравая Лана предприняла последнюю, жалкую попытку прорваться сквозь этот одуряющий дурман и напомнить, что это очень, очень плохая идея. Но вместо голоса разума перед глазами вдруг ослепительной вспышкой возник тот самый сон. Сон из прошлого, где я была в теле Жанны. Только сейчас, в моей извращенной, разгоряченной фантазии, на месте покорной Жанны была настоящая я. И вместо Кола, жестоко вонзающегося в плоть… меня брал сам Элайджа Майклсон. Мне захотелось почувствовать все на яву, даже если была не в лучшем состоянии и немного пьяна. Ведомая этим первобытным, слепым инстинктом и невыносимо тянущим жаром внизу живота, я просунула руку между нами, смело и откровенно касаясь его члена. Элайджа издал такой звук, от которого у меня мурашки побежали вдоль позвоночника, а его пальцы еще сильнее впились в мои ноги. Я мягко огладила его, чувствуя под ладонью пульсирующую, раскаленную твердость, и поняла, что хотела этого. Хотела безумно. Я игралась с ним, мяла, играла, вверх вниз. Я так увлеклась этой смелой, дразнящей игрой, что не сразу заметила изменения. Когда Элайджа резко поднял голову, его лицо полностью исказила вампирская сущность которую я не видела но позже почувствовала и представила как под его глазами проступила пугающая темная паутина вен, а сами глаза залила сплошная, голодная тьма. Он рывком подался вперед, властно и безошибочно находя мои губы своими. Я ахнула прямо в его рот, когда мой язык скользнул по его острым, обнаженным клыкам, и ответила на поцелуй с не меньшей дикостью, продолжая ласкать его напряженное тело. Поцелуй был жадным, звериным, он буквально выпивал из меня остатки кислорода, но он невероятным образом контролировал себя — ни разу не причинил мне боли. Ни капли страха. Моя вторая, свободная рука скользнула по его лицу, смело очерчивая скулы и пульсирующие под серой кожей вены. Я была абсолютно расслаблена в своей одержимости, и он это прекрасно понимал. Но сам он был натянут как стальная тетива — я чувствовала эту дрожь каждой клеточкой. Его руки скользнули ниже, властно и горячо сминая меня, и я прерывисто выдыхала ему в губы, сгорая от нетерпения. Воздуха в закрытом гробу катастрофически не хватало. Мое сердце колотилось так бешено, что этот гудящий стук отдавался в самом горле. Разорвав поцелуй, я, тяжело дыша, перехватила инициативу. Взяв его напряженный член обеими руками, я направила её к себе и медленно, плавно опустилась, вбирая его целиком. Сперва было больно, из его размеров, но после нескольких толчок, мне стало безумно приятно. И я задвигалась быстрее, насколько позволял мне это делать гроб в котором мы находились. Элайджа рвано, с рычанием выдохнул мне в самую шею. Алкоголь, всё еще бродивший в крови, выкручивал чувствительность на максимум. Грудь ходила ходуном, кислорода критически не хватало, пот катился по спине, но это лишь добавляло процессу острой, граничащей с абсолютным безумием яркости. Я начала двигаться. Места было ничтожно мало, нам приходилось приспосабливаться к тесноте деревянного ящика. Элайджа откинул голову назад, его горло обнажилось, а я отчаянно кусала губы, пытаясь сдержать рвущиеся наружу громкие стоны. Но вскоре его древняя, властная натура взяла свое: он перехватил контроль, его руки жестко легли на мои бедра, задавая свой, сокрушительный и невыносимо глубокий темп. Снова припав к его губам в поисках хоть капли воздуха, я вновь увлеклась дразнящей игрой с его клыками. В порыве страсти я сама не заметила, как неосторожно задела языком острие. Крошечная, единственная капля моей крови сорвалась и попала ему в рот. Эффект был мгновенным, ошеломляющим и пугающим. Эта крошечная доза сработала как разряд в тысячи вольт. Серая, иссохшая кожа под моими руками в ту же секунду налилась живым теплом и естественным цветом. Его тело буквально взорвалось новой, сверхъестественной энергией Первородного, а внутри меня он стал казаться еще больше, еще тверже. Это вырвало из моей груди сдавленный крик; я отстранилась от его губ и инстинктивно схватилась за живот, чувствуя, как он заполняет меня до краев. Теперь он двигался с утроенной, пугающей нечеловеческой мощью, забирая меня со всей своей первородной силой и собственничеством. Я задыхалась, сгорая в этом адском, плавящем котле из невыносимой духоты, вампирской мощи и раскаленного наслаждения. Это было так болезненно остро, так одуряюще хорошо, что когда сладкая, всепоглощающая спазма наконец накрыла меня, я вскрикнула прямо ему в губы, содрогаясь от мощной разрядки. Воздух окончательно закончился. Перед глазами вспыхнули черные круги. Мой мозг, не выдержав этой убийственной смеси запредельного удовольствия, адреналина и жесткого кислородного голодания, просто отключился. Я провалилась в тяжелую, спасительную темноту, безвольно рухнув прямо на его широкую, горячую грудь. А где-то на самом дне затухающего сознания трезвая, циничная Лана успела устало констатировать: «Обморок во время секса. Охуеть. Плюс один в копилочку необычных, но таких родных обмороков».

***

Возвращение в реальность оказалось мучительно болезненным. Первым, что я почувствовала, медленно выныривая из спасительной, густой темноты обморока, была раскалывающаяся на куски голова. Вчерашний бурбон, выпитый в пустом баре Глории на пару с колоссальным стрессом, наконец-то взял свое, устроив в моем черепе настоящую барабанную дробь. Я со сдавленным стоном попыталась перевернуться на спину и тут же замерла, до скрипа сцепив зубы. Каждая гребаная мышца в моем теле ныла так, словно меня сперва пропустили через мясорубку, а потом переехали грузовиком. Спина, бедра, руки — всё невыносимо саднило. Но самой яркой, пульсирующей была тянущая, горячая тяжесть внизу живота — красноречивое, неопровержимое напоминание о том, что именно произошло ночью. И о том, каких нечеловеческих размеров и первобытной мощи был мой партнер. Стоп. Я резко распахнула глаза, игнорируя болезненную вспышку утреннего света. Я лежала не на жестком полированном дереве тесного ящика. Подо мной был на удивление мягкий матрас, а обнаженное тело укрывало чистое, пахнущее дорогим кондиционером постельное белье. Воздух здесь был свежим, прохладным, без малейшей примеси вековой пыли, крови и сырости того проклятого склада. Воспоминания обрушились на меня лавиной, затапливая с головой. Темнота гроба. Его почерневшие глаза. Животный голод на его сером лице, который сменился взрывом силы от капли моей крови. Мои собственные громкие стоны, от воспоминания о которых сейчас невыносимо горели щеки, и эта обжигающая, сумасшедшая страсть, заставившая меня забыть обо всем на свете. Я переспала с Элайджей Майклсоном. Добровольно. Сама залезла на него, сгорая от дикого, неконтролируемого желания. Я судорожно сглотнула пересохшим горлом и медленно, боясь того, что увижу, повернула голову. Он был здесь. Элайджа сидел в глубоком кресле у зашторенного окна, в полумраке незнакомого гостиничного номера. Я понятия не имела, как он разобрался с охраной Клауса и как принес меня сюда, но сейчас он выглядел... как всегда до тошноты безупречно. Пиджак исчез, рукава белоснежной рубашки были небрежно закатаны до локтей, открывая вид на сильные, напряженные предплечья, но на нем не было ни капли чужой крови или грязи. И он не сводил с меня глаз. В его темном, немигающем взгляде, устремленном прямо на мое бледное лицо, читалось такое тяжелое, собственническое и одновременно трепетное ожидание, что мне стало физически нечем дышать. Дикая паника ударила меня под дых. Мой мозг, спасаясь от этой тотальной эмоциональной перегрузки, привычно потянулся к единственному знакомому щиту — лжи и обесцениванию. Я заставила себя сесть, превозмогая ломоту в мышцах, и плотнее натянула на грудь одеяло, словно этот кусок ткани мог защитить меня от его проницательности. Мое лицо превратилось в непроницаемую каменную маску, когда я заговорила. Голос прозвучал ровно, почти равнодушно, пока я выстраивала эту жалкую стену: — Элайджа... давай просто забудем это, хорошо? Отпустим. Между нами возникло какое-то глупое недопонимание на фоне стресса и адреналина, и... это было ошибкой. Мы оба это... Я осеклась, не договорив. Элайджа вдруг плавно, с пугающей, смертоносной грацией хищника, поднялся с кресла. — Ошибкой? — его голос прозвучал обманчиво тихо, но от этого низкого, бархатного звука по моей коже пробежала стайка мурашек. Он сделал несколько медленных, размеренных шагов и остановился у самого края кровати, нависая надо мной. Ни один мускул не дрогнул на его идеальном, аристократичном лице, челюсть была упрямо сжата. Но его глаза... Боже. В его темных глазах, всегда таких бездонных и читающих меня насквозь, сейчас плескалась такая сокрушительная, немая боль и такое горькое разочарование, что меня будто с размаху ударили в живот. — Посмотри мне в глаза, Лана, и скажи это еще раз, — негромко произнес он. — Скажи мне в лицо, что всё это было лишь ошибкой. Звенящая, тяжелая тишина повисла в комнате. Глядя в эти полные боли глаза, я вдруг с кристальной, безжалостной ясностью поняла: кого я вообще пытаюсь обмануть? Его? Себя? Какая же это жалкая, трусливая и бессмысленная ложь. Имею ли я право врать себе после всего, что мы пережили вместе? Нет. Не после того, как я сама, в бреду лихорадки, добровольно призналась ему, что он входит в мой узкий круг близких людей. И уж точно не после того, как этот первородный монстр, иссушенный, сжигаемый заживо животным голодом, запертый со мной в тесном гробу, ценой нечеловеческих, титанических усилий сдерживал свои древние инстинкты. Он терпел агонию жажды только ради моего сна и спокойствия. Это было огромной, чудовищной несправедливостью по отношению к нему. Потому что он любил меня. И, что уж греха таить, я сама давала ему для этого повод. Я больше не была к нему равнодушна. В отличие от своего сумасшедшего братца Клауса или даже Деймона, Элайджа вызывал во мне парадоксальное, но такое необходимое сейчас чувство абсолютной безопасности. Рядом с ним мне было до странного спокойно. Да и с Деймоном... с Деймоном теперь всё было слишком сложно и запутанно. Он ушел, уверенный в том, что я его хладнокровно предала. И, думаю, он никогда, ни при каких обстоятельствах не простит меня за тот приказ Глории. А я... я просто больше не могу из-за этого страдать. Я физически не вывезу эту боль. Я не могу бесконечно разрушать себя чувством вины и тосковать по тому, кто в меня не поверил. От осознания собственной правды и от той боли, что я видела в его взгляде, по моей щеке скатилась одинокая, горячая слеза. Защитная маска треснула и окончательно осыпалась пеплом. Я шмыгнула носом и криво, почти виновато улыбнулась ему. — Второй раз обмануть тебя не выйдет, Элайджа, да? — мой голос дрогнул, потеряв всю свою напускную холодность и безразличие. — Я... я не смогу теперь выбрать между тобой и Деймоном. Я увидела, как его взгляд мгновенно, молниеносно изменился. Острая боль отступила, сменившись чем-то невероятно темным, обжигающим и неверящим. Он замер, словно боясь спугнуть этот момент. — Не после всего того, что я сейчас поняла, — тихо продолжила я, медленно качая головой. — Я не могу сказать тебе, что это была ошибка. Может... может, я вообще не должна была давать тебе ложную надежду тогда. Как всегда, в моей жизни всё выходит боком. Я снова посмотрела на него, и вдруг из моей груди вырвался короткий, искренний смешок. Напряжение, державшее меня за горло последние часы, с треском лопнуло. — А знаешь... плевать, — я смахнула слезу с щеки и улыбнулась уже шире, чувствуя, как внутри разливается пьянящая легкость от собственной капитуляции. — Жизнь одна. И я больше не хочу жить, постоянно обманывая саму себя и виня себя за всё подряд. В конце концов, вашей семейке ведь совершенно не знакомо выражение «чужое не брать», верно? Так зачем мне из-за вас переживать за свои же чувства, которые вы же мне и даете? Я медленно поднялась с кровати, путаясь голыми ногами в простыне. Мои колени чуть дрожали от слабости, но внутри появилась абсолютная, железобетонная уверенность. Я подошла к нему вплотную. Элайджа смотрел на меня сверху вниз, затаив дыхание, словно перед ним разворачивалось самое главное чудо в его тысячелетней жизни. На моих губах играла улыбка, одинокая слеза всё еще блестела на щеке, а в глазах не осталось ничего, кроме оголенной, отчаянной любви. Я не стала больше ничего говорить. Просто потянулась вверх, запустила дрожащие пальцы в его идеальные волосы и отчаянно, глубоко поцеловала его. Элайджа издал глухой, рваный стон. Его сильные руки мгновенно обвили мою талию, притягивая меня к себе с такой собственнической, невыносимой жаждой, словно я была его кислородом. Он ответил на поцелуй с той же дикой, сжигающей всё на своем пути страстью, и в этот момент я окончательно, безвозвратно утонула в этой любви.

***

Пробуждение было медленным, вязким и до неприличия сладким. Первое, что я осознала, выныривая из сна — это тотальная, растекающаяся по венам расслабленность. Тело ощущалось тяжелым, как расплавленный воск. Я чуть пошевелилась, и ткань простыни мазнула по шее и плечам, где кожа горела от десятков мелких укусов. От этого легкого трения меня тут же прошибла горячая, сладкая дрожь — красноречивое напоминание о том, как именно он меня кусал ночью. Я лежала растрепанная, липкая от пота, пахнущая диким сексом и терпким мужским парфюмом. Из всей одежды на мне остались только кружевные трусы, держащиеся буквально на честном слове. И, как ни странно, это не вызывало ни капли смущения. Наоборот. Внутри медленно, словно сытая кошка, сворачивалась клубком первобытная, чисто женская гордость. Идеальный, всегда застегнутый на все пуговицы Элайджа Майклсон — древний монстр с железобетонным контролем — сорвался. Сорвался до животного рычания, до потери рассудка. И сделал он это из-за меня. Рядом со мной. Внизу живота приятно и тяжело тянуло. Эта тупая боль мгновенно воскресила в памяти картины прошедшей ночи. Но вопреки тому дикому началу в гробу, потом, здесь, в номере, это не было хаосом. Элайджа был... невероятным. Он двигался с такой пугающей нежностью, с такой тотальной отдачей процессу, словно я была величайшей драгоценностью в его тысячелетней жизни. Он не просто брал, он слушал мое тело, в первую очередь думая о моих желаниях и возводя мое удовольствие в абсолют. Мой разум был уже кристально трезв. По привычке я мысленно сжалась, ожидая удара. Я ждала, что сейчас меня придавит бетонной плитой разочарования, а совесть начнет заживо сжирать из-за Деймона. Но удара не последовало. Вместо удушающей вины пришло кристально чистое, спокойное озарение. Всё, что я говорила вчера — было правдой. Я любила Элайджу. И, как бы абсурдно, неправильно и эгоистично это ни звучало... я любила его так же сильно, как и Деймона. Я просто не могла их обделять, не могла вырвать ни одного из них из своей груди. Мне до безумия нравилась сдержанность Элайджи. Нравилось его глубокое, непоколебимое уважение к моим границам. Рядом с ним я чувствовала себя как за каменной стеной — абсолютно защищенной. И меня пьянило то, как преданно, до сумасшествия он меня любил. Я медленно приоткрыла глаза. Он не спал. Элайджа сидел на стуле напротив кровати. На нем были только строгие брюки — никакого пиджака, никакой рубашки. Его идеальный, рельефный торс слабо освещался утренним светом. Он смотрел на меня. Смотрел так, пристально и не мигая, будто пытался выжечь этот момент на подкорке своего мозга, чтобы запомнить это зрелище навсегда. В его темном взгляде читалась такая абсолютная, обнаженная любовь и преданность, что мое сердце предательски екнуло и забилось где-то в горле. Меня тянуло к нему с непреодолимой силой, но я, верная себе, быстро взяла эмоции под контроль. Я не стала судорожно натягивать на себя простыню, чтобы прикрыться. Вместо этого я открыто встретила его взгляд и лениво, с наслаждением потянулась, выгибая спину, позволяя одеялу соскользнуть чуть ниже. — Если ты пытаешься прожечь во мне дыру взглядом, Майклсон, то спешу огорчить — я не огнеупорная, — хрипло, с легкой саркастичной усмешкой произнесла я. Только теперь в моем сарказме не было ни капли защитной агрессии. Это был чистой воды флирт. В глазах Элайджи вспыхнул темный, довольный огонек. Уголок его губ дрогнул в легкой полуулыбке. Он плавно, с грацией хищника, поднялся со стула и в несколько бесшумных шагов оказался у кровати. Он не стал отвечать на мою колкость. Вместо этого он медленно наклонился, оперся рукой о матрас рядом с моим бедром и, чуть склонив голову, мягко, почти невесомо поцеловал один из красноватых укусов на моей ключице. От прикосновения его горячих губ по моему позвоночнику тут же пробежала острая, безумно приятная дрожь, заставив меня невольно шумно выдохнуть и запрокинуть голову. — Доброе утро, Лана, — его низкий, бархатный шепот опалил мою кожу, заставляя бабочек в животе устроить настоящий ураган. Я проигнорировала его, потому что смущалась как маленькая девочка перед красивым мужчиной. Я медленно выбралась из постели, чувствуя, как ноют уставшие мышцы. На кресле лежали какие-то чистые вещи, которые Элайджа, видимо, успел раздобыть, пока я спала, но мой взгляд зацепился за другое. На спинке стула небрежно висела его белая рубашка — та самая, которую он снял ночью. Проигнорировав приготовленную для меня футболку, я потянулась именно к ней. Следующие полчаса я провела в ванной. Горячий душ смыл с меня липкий пот и остатки вчерашнего безумия, принеся долгожданное облегчение. Вытеревшись пушистым полотенцем, я натянула на себя рубашку Элайджи. Ткань хранила в себе тепло и тот самый сбивающий с толку запах старых книг и терпкого парфюма. Я подошла к большому зеркалу. Рубашка была мне катастрофически велика: рукава пришлось закатать в несколько раз, чтобы освободить кисти, а подол спускался до середины бедра, делая меня визуально еще меньше. Я смотрела на свое отражение, на влажные растрепанные волосы, на виднеющиеся в вырезе покрасневшие следы укусов на шее... и невольно улыбнулась. Мне безумно нравилось то, как эта вещь смотрелась на мне. — Пожалуй, я оставлю её себе, — пробормотала я под нос, самодовольно поправляя воротник. Выйдя в гостиную зону номера, я увидела накрытый стол. Элайджа уже заказал завтрак. Мы устроились друг напротив друга за небольшим столиком, и сейчас я, поджав под себя ногу, лениво ковырялась вилкой в яичнице. В номере стояла тишина, прерываемая лишь звоном приборов. Я то и дело ловила себя на том, что в наглую пялюсь на него. Я рассматривала его спокойное, удивительно расслабленное лицо, идеальную линию подбородка, темные глаза. В нем было столько аристократичной, вековой грации, что отвести взгляд казалось физически невозможным. Внезапно уголок его губ дрогнул. Не поднимая взгляда от своей чашки с кофе, он произнес своим бархатным, глубоким баритоном: — Ты очень долго смотришь на меня, дорогая Лана. Думаю, тебе не помешало бы поесть. У тебя впереди трудный день. От того, как прозвучал его голос, мои щеки предательски вспыхнули румянцем. Я поперхнулась воздухом, но тут же вздернула подбородок. — Вообще-то, ты тоже не отводишь от меня своего взгляда, Майклсон, — парировала я, вскинув брови. — Так почему только я не должна на тебя смотреть? Элайджа поднял глаза. На его губах заиграла легкая, искренняя улыбка, от которой у меня внутри снова запорхали бабочки. Но вскоре его лицо стало чуть серьезнее. Расслабленность уступила место собранности. — Как так получилось, что ты вообще нашла меня? — мягко, но настойчиво спросил он, отставляя чашку. — И почему ты плакала? Что вообще произошло, пока меня... не было? Я чуть ссутулилась, почувствовав, как внутри шевельнулась противная, колючая грусть. Но я быстро взяла себя в руки, сделала глубокий вдох и выдавила усмешку. — Ну, я, как ты знаешь, немного ведьма, — пожала я плечами, ковырнув вилкой еду. — С помощью моей магии я смогла найти тебя на складе и освободить. Но... — я неловко хмыкнула, — из-за того, что я была прилично пьяна, я напрочь забыла, что вообще-то могу щелчком пальцев убить тех двух вампиров, которые охраняли ваши гробы. И вот поэтому, прячась от них в своем пьяном неадеквате, я пробралась в твой гроб. Гениальный план, правда? Элайджа не улыбнулся. Он уловил главное. — А плакала ты почему? — его голос стал на тон ниже. Я замолчала. Аппетит пропал окончательно. Я опустила глаза на свои руки, чувствуя, как воздух в комнате стремительно тяжелеет. Элайджа напрягся. Он не стал вставать с места, но его длинная рука метнулась через стол. Он мягко перехватил мои ледяные пальцы, потянул их чуть к себе и надежно накрыл своей большой, горячей ладонью, заглядывая прямо в глаза. — Лана, — тихо, гипнотически произнес он. — Ты можешь рассказать мне. Я всегда буду рядом и помогу тебе. Что бы это ни было. Я шумно, прерывисто выдохнула, сдаваясь. — Я выгнала Деймона из своей жизни. Сказала ему, что ему тут не место, и велела убираться. Брови Элайджи удивленно поползли вверх. В его темных глазах на какую-то микросекунду промелькнули отчетливые счастливые нотки. Я закатила глаза. — Губы не раскатывай, Майклсон, — фыркнула я. — Я сделала это потому, что не могла пойти с ним обратно в Мистик Фоллс. Я бы это давно уже сделала, и у меня была куча шансов, но я этого не делала... Элайджа вопросительно приподнял бровь, и я продолжила: — Клаус держит мою маму под угрозой. Если я уйду и сбегу от него, он её убьет. Вот и всё. Я не могла сказать об этом Деймону, потому что из-за своего эго он уже успел сцепиться с Клаусом. Между ними вспыхнула драка, и мне пришлось вот так вышвырнуть его из штата. И плакала я именно из-за этого. Лицо Элайджи мгновенно помрачнело. — Я ожидал чего-то подобного от своего брата, Лана. Это в его стиле, — голос Первородного звучал холодно. — И за его поступки... я прошу у тебя прощения. Надеюсь, я смогу искупить его грехи. Я молча вскинула свободную руку ладонью вперед, буквально затыкая его на полуслове. Элайджа осекся, удивленно глядя на мой жест и слегка ухмыльнувшись моей дерзости. Я неторопливо прожевала еду, сглотнула и только после этого, глядя ему прямо в глаза, строго отчеканила: — Тебе запрещено страдать за его грехи. Я не позволю. Мои отношения с Клаусом никого не касаются. Даже тебя. Понятно? Элайджа медленно поднял брови. — Надеюсь, хотя бы мой брат вежлив с тобой? Ваше с ним путешествие не утомило тебя? — О, не беспокойся. Я его помучала. Но и сама огребла из-за своего же характера, — я махнула рукой. — Он был достаточно милым, но иногда я выводила его, и он становился... Клаусом. А еще я была похищена Марио, и меня пытали в его подвалах около недели. А потом я вырвалась оттуда. И, пожалуйста, не спрашивай о тех временах, потому что это был полный пиздец, и я там, конечно, огребла вдвое больше из-за своей упрямости. А потом кошмары, бессонница, моя поломанная психика, и это всего лишь мелочи. Я сделала паузу, легко улыбнувшись ему. — Теперь у меня всё хорошо, и это главное. Как только я закончила этот безумный монолог, Элайджа просто сидел и смотрел на меня, высоко подняв брови. — С тобой... всё в порядке? — выдавил он наконец. Я снова улыбнулась. — Да, Элайджа, со мной всё ок. И я решила всё забыть. Надеюсь, ты понимаешь, что значит "забыть"? Не напоминай, пожалуйста, об этих событиях больше никогда. Он долго, напряженно обдумывал мои слова, переваривая услышанное, и потом, наконец, тяжело выдохнул: — Хорошо, Лана. Больше ни слова об этом.

***

Тишина в номере стала тяжелой, почти осязаемой. Я доела свой завтрак, отодвинула тарелку и, тяжело вздохнув, посмотрела на Элайджу. Пришло время возвращаться в реальность. — Мне пора идти, — тихо произнесла я, нарушая уютное молчание. — Клаус уже наверняка знает, что ты каким-то образом выбрался из гроба. И, зная его паранойю, он точно догадывается или подозревает, кто именно в этом помог. Прямых доказательств у него пока нет, но он ждет меня. Элайджа нахмурился, его взгляд стал сосредоточенным и тревожным. — В любой момент Клаус может снова заколоть тебя кинжалом, — продолжила я, глядя ему прямо в глаза. — И лучше тебе пока быть как можно дальше от нас. Он понимающе свел брови к переносице, прекрасно осознавая правоту моих слов, но на его скулах заходили желваки от одной только мысли, что ему придется оставить меня. — А мне пока надо быть с Клаусом, — твердо добавила я. — И пока у меня есть хоть какое-то влияние на него и на его действия, я буду с ним. Ведь... ты тоже этого хочешь сам. К сожалению, Майклсон, ты всё так же слепо любишь своего непутевого брата. Элайджа ничего не ответил. Он просто молча, не отрываясь, смотрел на меня своим глубоким, пробирающим до мурашек взглядом, в котором смешались восхищение, горечь и та самая древняя преданность. От этого взгляда мне стало тепло. Я искренне, немного мечтательно улыбнулась, откидываясь на спинку стула, и перевела взгляд на окно. — Может быть, однажды, — тихо произнесла я, позволяя себе на секунду поверить в эту сказку, — когда я буду полностью свободна от его оков, я смогу жить свою обычную жизнь в Мистик Фоллс. Рядом с мамой... с мамой, которая наконец-то будет в полной безопасности. Состарюсь там, буду сидеть на крыльце, вспоминать в старости свои молодые, сумасшедшие года и хвастаться внукам о том, как в молодости за мной бегали все самые завидные женихи в мире вампиров. На губах Элайджи расцвела теплая, почти нежная улыбка. — Мне кажется, или ты прощаешься со мной дорогая? — с легкой иронией в бархатном голосе спросил он. Я лукаво пожала плечами, чувствуя себя в его рубашке как-то по-особенному уютно. — Не знаю. Может, да, а может, и нет? Улыбка Первородного стала шире. Он медленно поднялся со своего места, подошел ко мне и, прежде чем я успела сообразить, взял мои руки в свои. — Прекрасная Лана, — его голос понизился, став интимным и глубоким. — Ты сильно недооцениваешь свое влияние на меня. С этими словами он грациозно склонил голову и мягко, с истинно аристократическим трепетом поцеловал костяшки моих пальцев. Его губы обожгли мою кожу, и я почувствовала, как к щекам мгновенно прилил предательский румянец. Моя защитная реакция сработала быстрее мозга. Я резко, словно ошпаренная, выдернула свои руки из его хватки. — Пошел ты, — смущенно фыркнула я, пряча пылающее лицо за привычной грубостью. — Забудешь меня через день вдалеке от меня, и всё. Элайджа только шире улыбнулся, прекрасно читая меня насквозь. Я показательно закатила глаза и уже развернулась, чтобы пойти к двери, как вдруг его сильные руки собственнически обвили мою талию. Он резко притянул меня к себе, впечатывая в свою грудь, и засосал так страстно, глубоко и жадно, что у меня мгновенно подкосились колени. В голове помутнело. Тело, всё ещё помнящее ночные ласки, мгновенно вспыхнуло, и я до одури вожделела забить на Клауса, на здравый смысл и заняться с ним делами прямо здесь и сейчас. Но, собрав в кулак всю свою жалкую силу воли, я кое-как заставила себя оторваться от его губ. Я тяжело дышала, глядя в его потемневшие от страсти глаза. — Будь уверена, Лана, — хрипло, но твердо произнес Элайджа, нехотя отпуская мою талию. — Скоро мы увидимся вновь. А пока жди от меня новостей. У меня есть кое-какие дела. Я поправила воротник, отступая на шаг, и на моих губах сама собой расплылась дерзкая, довольная ухмылка. — Баюшки, Джентльмен, — бросила я, подмигнув ему. — Удачи в путешествиях без меня. Развернувшись на пятках, я вышла из номера, оставив его одного. И всю дорогу, пока я спускалась вниз и шла по улицам Чикаго, направляясь обратно в бар Глории, с моего лица не сходила эта глупая, счастливая улыбка дуры.